Помоги проекту - поделись книгой:
Сначала старшего Попова обескуражил телефонный звонок – смущенный голос долго и путано намекал о цели визита. Девушка, представившаяся Риммой, запинаясь, говорила, что для нее это в первый раз и она до сих пор никого к себе не подпускала, но все считают, что уже пора, и ей рекомендовали семью Поповых.
Попов-старший не очень понял, к кому из них двоих относилась просьба о помощи, но особенно не заморачивался, поскольку оба были в хорошей форме, так что ответил – мол, приезжайте, на месте разберемся.
Тут надо несколько слов сказать о самом Мироне. Простой деревенский парень, приехал в Ленинград на завод после армии, даже не думая о спортивной карьере, но его борцовские качества быстро заметили и предложили развивать мастерство не в подворотнях, а в спортивной секции. Молодой горячий Попов быстро продвигался по спортивной лестнице, дорос до мастера спорта и даже кого-то крепко отбуцал на всесоюзных соревнованиях. При этом он как был, так и остался простым деревенским парнем. Его сексуальный опыт до сих пор сводился к деревенским девахам или плечистым регбисткам, с которыми он кувыркался на сеновале или в опустевшей раздевалке к обоюдному удовольствию сторон.
С годами Мирон слегка пообтесался, научился приглашать дам в кино, угощать мороженым и ситро. Что ни говори, а Ленинград был и остается культурной столицей! Правда, о том, что тут есть театры и музеи, Мирон знал только понаслышке. Слово «Эрмитаж» произносил с благоговением, но не понимая сути.
Потом он от завода получил комнату на улице Воинова и вообще стал завидным женихом. Но имелась у Мирона одна ахиллесова пята: веселый балагур, маленьких хрупких женщин он боялся как черт ладана.
В самом начале его спортивной карьеры их команду поселили в одном корпусе с гимнастками. По утрам команда боксеров в одинаковых синих трикотажных костюмах с надписью «СССР» обычно выходила на очередную пробежку. А навстречу, на тонких воробьиных ножках, весело чирикая, выпархивала сборная по художественной гимнастике.
Мирон завороженно смотрел на их точеные фигурки и чувствовал себя рядом с ними слоном в посудной лавке. Он боялся даже случайно задеть рукой семенивших мимо девочек, ему казалось, что он двумя пальцами может взять каждую из них за талию и переломить, как сухую былинку. Видя его смущение, хитрые язвительные девчонки фыркали и перемигивались.
Однажды за завтраком самая боевая, набравшись храбрости, спросила его имя. Мирон облизал пересохшие губы и почему-то вместо имени пробормотал фамилию, да еще и с ударением на первом слоге.
Девчонка прыснула, зарделась, окружающие загоготали. Мирон тоже покраснел, зачем-то вскочил и вылил горячий чай прямо на причинное место.
Народ совсем зашелся от хохота, а тут еще сосед по столу, числившийся в педагогическом институте за спортивные заслуги, хотя не знал даже адреса этого учебного заведения, решил проявить эрудицию и продекламировал Есенина, глядя в дымящийся пах Мирона:
– Клен ты мой опавший….
Дальше он не знал, но уже этого было более чем достаточно для того, чтобы до конца сборов к Мирону прилепилась кличка Опавший, поставившая крест на любых романтических похождениях в свободное от ринга время.
Впрочем, скоро сборы кончились, команды разъехались, Мирон победил на отборочных соревнованиях, восстановил статус среди товарищей по команде, и позор забылся. Но страх перед маленькими женщинами остался – такой вот посттравматический синдром.
Эту историю мне удалось подслушать, скрываясь под обеденным столом, когда папа и Мирон делились юношескими воспоминаниями под бабушкину закуску и неодобрительное мамино молчание.
Мирон заходил к нам часто. Его угощали, он любил поговорить, очень уважал дедушку, а тот называл его всегда «сынок» – впрочем, как и всех, кто годился ему в сыновья. Такой уж был мой дедушка.
Жил Мирон двумя этажами выше, и все, что происходило в его комнате, было для меня тайной. Семья категорически настаивала, чтобы я не присутствовал на собачьих свадьбах. Мирон клятвенно обещал. И слово свое держал, как я ни просил.
Впрочем, к половым подвигам самого Мирона дедушка относился с юмором и при виде его декламировал:
– Как у нашего Мирона на… – тут дедушка делал многозначительную паузу, – плече сидит ворона. Как ворона запоет, у Мирона… – опять пауза, – чуб встает!
Тут было не совсем понятно. Я даже как-то спросил у Мирона, где его ворона. Мирон вопроса не понял и почесал бритый затылок. Чуба у него, кстати, тоже не было. Спросить у бабушки я постеснялся, уже догадываясь, что после моих вопросов они с мамой часто устраивают дедушке на кухне выволочку в два голоса. Поинтересовался у папы, тот долго смеялся и сказал, что ворона улетела, а чуб Мирону подстригли в парикмахерской.
Впрочем, как я понял позже, «чуб» у абсолютно русского Мирона так и остался нестриженым, а вот у детей, которых в дальнейшем родила ему Риммочка Кац, все, как и было положено, было подрезано на восьмой день после рождения.
На следующее утро, точно в оговоренное время, дверной звонок робко тренькнул. Мирон открыл дверь и остолбенел.
На площадке стояла совсем юная тоненькая девочка в длинном пальто, к ногам ее жалась боксерша на поводке.
– Здрасьте, – пискнула заводчица.
Весь опыт боксера Попова-старшего улетучился.
Мирон отступил в темную прихожую и зачем-то нашарил на вешалке пиджак.
Девушка робко вошла в комнату, таща на поводке молоденькую холеную очаровательную собаку.
– Меня зовут Римма, а это Коко.
Мирон вытер вспотевшую ладонь о штаны и протянул руку. Маленькая ладошка, протянутая в ответ, утонула в руке Попова. Его сердце екнуло. Он с ужасом понимал, что не может отпустить эту доверчивую руку, и не знал, что делать дальше. Мирон никак не мог подобрать уместных приветственных слов. Даже простая фраза «проходите, раздевайтесь» прозвучала бы двусмысленно и пошло. Он просто молча кивнул и прошел в комнату, где у батареи ждал соскучившийся по сучьей ласке Нерон.
Пес посмотрел на хозяина и встал. К ужасу Мирона, его хозяйство было уже готово к осуществлению процесса.
Это был полный нокаут. Мирон на какое-то мгновение даже потерял дар речи. Нерон, расправив плечи, с видом серийного насильника приближался к несчастной Коко, испуганно жавшейся к хозяйке.
– Стоять! – рявкнул Попов старший.
Нерон удивленно замер.
Девушка совсем растерялась и начала оседать на пол. Мирон легко подхватил ее на руки.
Куда было нести бедную Риммочку?
Ну разумеется, в квартиру двумя этажами ниже, к моим бабушке и дедушке, которые готовы были взять под свое крыло всех, с кем сталкивала их жизнь. Оставив девушку на попечение бабушки, Мирон, взяв папу в помощники, отправился наверх доигрывать собачью свадьбу.
Тем временем бабушка с дедушкой выяснили, что Риммочка живет с тетей на Владимирском проспекте и учится в Педагогическом институте, а в свободное время ходит в секцию художественной гимнастики при доме культуры. Тетка ее не балует, скорее, держит в черном теле, но выхода нет, потому что часть стипендии Римма должна отдавать за жилье, да еще надо исхитриться посылать деньги маме и брату в Мелитополь. Про папу она промолчала, а понятливые бабушка с дедушкой и не стали спрашивать.
Так вот, у тетки есть знакомая, которая сама постеснялась пойти по столь интимному поводу, так что отправили не посмевшую возразить Риммочку. Пока немного пришедшую в себя девушку расспрашивали и отпаивали чаем, я прошмыгнул на лестничную клетку. Обычно таинство оплодотворения происходило за плотно закрытыми дверями, а мне строго-настрого запрещалось присутствовать при процессе под предлогом того, что собаки могут меня покусать. Сегодня в суматохе мне удалось тенью проскользнуть на лестницу, подняться на два этажа и спрятаться в лабиринтах ленинградской коммуналки под дверью Мироновой комнаты.
За дверью, кажется, дрались. Во всяком случае слышались громкие голоса, сопение, возня, звон разбивающихся предметов.
– Ну, попал?
– Ни черта не попал!
– Ты что, ноги нормально раздвинуть не можешь?!
– Да я раздвигаю!
– Идиот! Собаке раздвигай!
– Не туда! Куда суешь?!
Тут раздался страшный грохот, собачий визг, лязганье зубов, сдавленный вопль, а потом все стихло. В дверях показался Мирон с окровавленной рукой и в ужасе уставился на меня, сидевшего на корточках у двери.
Я, забыв о запретах и обещаниях, бросился вниз с криком, что Мирона покусали, а папу, наверное, съели.
Дедушка с несвойственной для его возраста прытью через несколько ступенек рванул на верхний этаж и захлопнул дверь. Через пару минут раздался гомерический хохот. Из квартиры вывалились целый и невредимый папа, дедушка, слегка цапнутый в сексуальных битвах Мирон с довольным Нероном и немного смущенной Коко.
Увидев окровавленную руку Мирона, Риммочка опять ахнула и привычно покачнулась. Мирон не без удовольствия подхватил ее.
На этом все, собственно, и закончилось.
С тех пор он так и носил свою дорогую Риммочку на руках.
А потом они съехали.
Риммочка же осталась в моей памяти Дюймовочкой из сказки. Конечно, Мирон не тянул на эльфа, скорее, он был похож на Гулливера, но конец у этой истории тоже был счастливый: они поженились и жили долго и счастливо.
Что касается сказки Андерсена, меня всегда мучил один вопрос: что почувствовала мама Дюймовочки, не увидев свою дочку в ореховой скорлупке на подоконнике? Я так ясно себе представлял, как она рыдала и металась в поисках девочки. И если это сказка со счастливым концом, то почему эльф и Дюймовочка, поженившись, не вернулись или хотя бы не навестили бедную маму? Я долго мучил родителей, бабушку и дедушку этим вопросом. Меня не устраивали невразумительные объяснения, что это только сказка.
Жизнь сама подсказала ответ. Как часто в эйфории, упиваясь минутой славы, мы забываем тех, кто незримо был с нами на пути к успеху. И только когда они уходят из жизни, мы осознаем глубину и невосполнимость потери и, глядя в прошлое, жалеем о несказанных словах благодарности, о том, что поскупились когда-то на взгляд или прикосновение, которые могли бы сделать бесконечно счастливыми тех, кто просто и беззаветно любил нас. Воспоминания об этих людях, сначала четкие, как лица на фотографиях, со временем желтеют и теряют свою яркость, становятся тусклыми и расплывчатыми и окончательно тают, чтобы вдруг однажды во сне проявиться ясно и отчетливо, как будто мы расстались только вчера.
Глава восьмая. О пионерах-самогонщиках, или Практические занятия по произведениям Гайдара
Бабушка Геня выросла в местечке под Витебском. Была она старшей дочерью в многодетной семье, поэтому ей приходилось не только заботиться о младших, но и вести хозяйство. Она даже умела доить корову. Дедушка хвастался, что в армии тоже доил коров. То, что их звали женскими именами, меня не удивляло, бабушкину корову, например, звали Маня, но что делали коровы на танковых полигонах, я так и не понял, хотя их там, похоже, было много, и имена у них были довольно редкие даже по городским понятиям.
Так, однажды к нам пришла бабушкина приятельница, которую звали Регина. Я, желая блеснуть воспитанием, вежливо поздоровался и неуклюже попытался сделать приятное, сказав, что таким красивым именем звали корову, которую дедушка доил в армии. Комплимент, как и вечер, не удался, дама ушла, даже не попробовав бабушкиных фирменных булочек с корицей, а дедушка свалил к соседу, обруганный и бабушкой, и мамой. Досталось и папе, который попытался заступиться, аргументируя, что он бы тоже доил, если бы на флот пускали коров или хотя бы коз. Мама отбрила, что, судя по папе, на кораблях и так одни козлы и бараны. На этом все надулись и разошлись по углам.
Я же, послонявшись от папы к маме в безуспешных попытках их помирить, отправился вслед за дедушкой в квартиру ниже этажом.
Там была коммуналка с тремя жильцами. Кто-то в паспортном столе был, по-видимому, большим поклонником русской литературы девятнадцатого века и поселил в одну квартиру слесаря Мазаева, учительницу Зайцеву и старушку Некрасову.
Точную дату рождения Клавдии Мефодьевны Некрасовой не знал никто. Казалось, что она жила в своей комнате с окнами во двор со дня постройки дома. Сколько я ее помню, она не менялась, ходила в одном и том же драповом пальто, лишь летом переодеваясь в вязаную кофту, и в неизменном фартуке и платочке. Карманы фартука словно были бездонными. Она доставала оттуда конфеты детям, корм голубям и даже косточку для Двойры. Расул поставил для Мефодьевны скамеечку перед парадной, во дворе, там она и сидела часами, если позволяла ленинградская погода. Все мамаши оставляли ей коляски, пока бегали по магазинам, а она с удовольствием нянчилась с младенцами, подкидывая их на еще крепких руках.
Каждый день она неизменно следовала с бидончиком в магазин-низок, покупала литр молока и четвертушку круглого за шестнадцать копеек, раз в неделю кусочек постной грудинки, и там по мелочи – пару картофелин, свеклу, кочан капусты. Никогда не лезла без очереди, хоть и пропускали, отрицательно качала головой и терпеливо ждала.
Продавщица Нина, завидев ее, зычно спрашивала:
– Ну что, Мефодьевна, как всегда?
Старушка Некрасова согласно кивала и протягивала чистый бидончик. Осмотревшись, просила сто граммов ливерной или сто пятьдесят российского.
Бабушка как-то спросила:
– Что ты, Мефодьевна, каждый день ходишь? Давай мы тебе по-соседски поможем – на зиму мешок картошки притащим, или продуктов на неделю принесем.
– Нет, Генечка, спасибо! Я сама. Знаешь, пока двигаюсь – живу.
Что ж, это как раз было понятно.
Так и ходила бы Мефодьевна себе в магазин каждый день, да, на беду, в школе начали проходить Гайдара – «Тимура и его команду».
Тут требуется небольшое отступление.
Литературу в четвертом классе местной школы преподавала Ольга Альбертовна Зайцева, жившая в квартире с Мефодьевной.
Ее дед, Илья Евсеевич Зайцев, был зажиточным купцом, держал небольшое кожевенное производство, имел свой дом в Санкт-Петербурге и загородное имение в поселке Ильжо неподалеку от Луги. Во время революции купца, как водится, пристрелили, безутешную вдову с детьми уплотнили. Оставшиеся Зайцевы сгинули во время войны, а кого не дострелили немцы, тех сгноили в лагерях сталинские соколы. Чудом выжила одна Ольга Альбертовна. Дом, где ее семья жила раньше, экспроприировали, в комнате, которую ей оставили, находиться было морально тяжело, и путем несложного обмена она получила жилье в коммунальной квартире на улице Воинова.
Переехала с нехитрым скарбом: старинными фотографиями и какими-то дорогими сердцу мелочами, которые удалось сохранить в революционное лихолетье и не обменять на еду во время войны. Да и это почти все пропало в пятидесятые, когда уводили мать Оленьки по доносу соседки, метившей на одну из комнат Зайцевых. Саму Олю почему-то не тронули – может, просто-напросто про нее забыли. В Ленинграде ей попасть в институт не светило, поэтому она уехала к тетке в Воронеж, закончила там педагогический факультет, поработала по распределению в Кустанае, а потом все-таки перебралась в Ленинград и устроилась работать в школу учителем русского и литературы.
Жила Ольга Альбертовна весьма скромно, все, что оставалось с небольшой учительской зарплаты, тратила на книги. Соседи ее уважали и жалели, очень уж она была какая-то не от мира сего и терялась, как крот на свету. На ней в очередях всегда заканчивались продукты, билеты в театр, в кино и так далее. Мужчины, видимо, тоже закончились, потому что к своим почти сорока она замужем не побывала, да и не замужем была тоже не очень часто и неудачно. Детей от этих неудач, к счастью или к несчастью, не было.
Но учительницей Ольга Альбертовна была хорошей, ребята ее любили и кнопки на стул не подкладывали. Что с нее возьмешь? К завучу или директору не побежит, только виновато улыбнется, очки поправит и как ни в чем не бывало продолжит о творчестве Пушкина рассказывать. Даже зачинщикам бузы не по себе становилось. Весь интерес пропадал, не начавшись. Оценки она всегда самые лучшие ставила, но, как ни странно, ее ученики все первые места на районных олимпиадах занимали. Даже двоечники подтягивались и начинали писать одноклассницам стихи с банальными рифмами «кровь – любовь» и «глаза – гроза».
Старшеклассники же шли дальше, заимствуя известные строчки, но выдавая за свои, переделав только пару предложений. Разомлевшие одноклассницы прощали столь явный плагиат.
Так что уроки Ольги Альбертовны даром не пропадали.
Гайдара она преподавала с таким комсомольским задором и искренностью, что отрядов тимуровцев в нашем и близлежащих дворах сформировалось больше, чем нуждающихся стариков и старушек. Наверное, средневековые рыцари так не боролись за руки и сердца прекрасных синьор, как юные тимуровцы за местных пенсионеров.
Сначала старое поколение отнеслось к помощи даже с восторгом. Ну а кто откажется, чтобы и мусор вынесли, и пол помыли, и в магазин сходили? Но отрядов было много, а старушек мало. По прошествии нескольких дней, когда в квартиру Клавдии Мефодьевны позвонили в течение часа четыре раза с предложением вынести мусор, добрая старушка осатанела. Ей не давали возможности самой сходить в магазин, лишив тем самым мелких ежедневных радостей. Она пыталась прошмыгнуть утром, пока дети спят, но не тут-то было. Когда она, как запуганная крыса, просовывала голову в дверной проем, раздавался воинственный клич дежурного и топот на лестнице. Старушку хватали под руки и практически выталкивали на улицу, невзирая на вопли, что она не одета и ей только вынести пищевые отходы на лестничную клетку.
Походы в магазин превратились в пытку. Не успевала Мефодьевна сделать и шагу, как у нее выхватывали авоську и торжественно почти доносили полуживую старушку до магазина-низка. Она, как могла, сопротивлялась и кричала, что ей надо в булочную, а это совсем в другой стороне, но отряд нес ее, как бандерлоги Маугли. В результате вместо привычной четвертушки круглого у нее скапливались целые буханки, не нужные и черствеющие под полотенцем.
О том, чтобы просто погулять, не могло быть и речи. Ее старательно переводили через улицу, даже когда она просто выходила посидеть на скамейке. Отряды сменяли друг друга, и в результате тихая прогулка превращалась в перебежки с одной стороны Воинова на другую, пока Клавдию Мефодьевну не отбивали подоспевшие родители. Взрослые приводили ее домой совершенно обессилевшую, где она кулем валилась на диван до очередного звонка в дверь с предложением вынести уже давно не существующий мусор. Вдобавок каждый день на двери рисовали пятиконечные звезды, которые не успевали стирать, и к концу недели дверь становилась похожа на борт военного истребителя, ведущего счет сбитым «мессершмиттам».
Сосед Мазаев ругался, непедагогично обещал повыдергивать пионерам руки и ноги и был внесен в черный список. За непонимание политической акции в него пуляли из рогаток и посылали угрожающие записки с изображением черепа и костей. Гайдар о пиратах вообще-то не писал, но в головах пионеров все жанры смешались в кучу.
Только в одной квартире пионеры были желанными гостями: у бабы Зины и дяди Леши. Баба Зина была профессиональная самогонщица и гнала из чего только можно, но самый качественный продукт выходил, конечно, из сахара.
Ее знали во всех ближайших магазинах и товар отпускали неохотно, потому что она успешно спаивала все мужское население Дзержинского района. И вот тут помощь пионеров оказалась бесценна. Им охотно отпускали сладкий товар и еще хвалили за помощь бабушкам и мамам. Дело дошло до того, что они стали разносить самогон по адресам и приносить деньги бабе Зине с пионерским салютом и чувством выполненного долга.
Как правило, гайдаровцы-самогонщики не вдавались в подробности, боясь потерять неиссякаемый источник дохода, ведь баба Зина с барского плеча еще и отстегивала на мороженое.
Через месяц местному участковому вкатили выговор за то, что на его участке самые высокие показатели попадания в вытрезвитель и мелких хулиганств. Местная милиция устраивала рейды по магазинам, подключили ОБХСС. Но нет, никаких следов левых товаров – напротив, продажа алкоголя даже заметно снизилась.
А прокололась баба Зина, как часто бывает, на пустяке, от жадности послав в магазин второй раз за день непроверенный кадр в лице звеньевой Леночки Першиной. На вопрос, какое бабушка варит варенье, вроде ягод не завозили, девочка на голубом глазу ответила, что ей не для варенья, а для самогона. Продавщица упала в обморок, а оклемавшись, позвонила в отделение. Аппарат бабы Зины конфисковали, гайдаровцы заскучали. Остальные пенсионеры к излишне рьяным пионерам стали относиться с подозрением и от предложений перевести через дорогу отбивались и скрывались в ближайших подъездах.
Впрочем, скоро тимуровский задор угас, отряды были расформированы, а пионеры засобирались на далекий Север по примеру Чука и Гека. Что ни говори, учительница Ольга Альбертовна была хорошая и класс заинтересовать умела.
Освобожденная от рьяных пионеров Клавдия Мефодьевна с удовольствием стала выходить по привычному маршруту в магазин. Правда, первое время все-таки оглядывалась и вздрагивала от звонков в дверь. И хлеб она почему-то покупать перестала.
Как-то вечером бабушке понадобилось зайти этажом ниже, я увязался с ней.
Я часто бывал в этой чистой светлой комнате, и пока бабушка разговаривала с соседкой, рассматривал фотографии на стене и таскал со стола печенье и конфеты.
Снимков было немного. Я особенно никогда не вглядывался: черно-белые, пожелтевшие: незнакомая молодая женщина и мужчина на набережной с двумя детьми, тот же мужчина уже в форме у пушки.
Это было скучно. То ли дело у соседа Мазаева: море, корабли, цветные фотографии приморских городов. Федор, как и папа, служил на флоте и рассказывал о своих выдуманных и невыдуманных путешествиях сочно, весело, с юмором. Смущал он меня тем, что учил громко и четко произносить название японского порта Нагасаки. Я стеснялся, проглатывал последние слоги, а Федор оглушительно смеялся. Я всегда старался улизнуть к нему, пока бабушки разговаривали.
Вот и сегодня я протянул руку, чтобы стянуть печеньку, а потом пойти или домой, или к Мазаеву смотреть телевизор, но вместо сладостей в вазочке лежали хлебные подсоленные сухарики. Мефодьевна перехватила мой разочарованный взгляд.
Поделиться книгой: