Мое открытие Москвы: Новеллы

Одновременно с военными делами Кремль предпринял духоподъемные и иные действия. Так, в обозе (мы бы сказали - во втором эшелоне) войска, стоявшего меж Даниловским монастырем и Воробьевыми горами, разбили полотняную походную церковь. Обнесли икону Донской богоматери (бывшей в Казанском походе и стоявшую в Кремле) вокруг городских стен и установили ее в походной полотняной церкви. Царь Федор Иванович делал что умел: «с теплыми слезами и несумненною верою молился» перед образом Донской.

Мы не знаем, кто придумал Гуляй-город - полевое подвижное укрепление, - но отдадим выдумщику должное. Всего скорее, что она, эта новинка, принадлежала военным инженерам.

Ночью в Москве, в направлении Калужской дороги, был устроен страшный шум. На башнях Кремля и Белого города вспыхнули, разрывая ночную тьму, огромные костры. Не отстало, как видно из летописи, и воинство: «Toe ж нощи в полках у воевод бысть всполох велик». По всему стольному граду перемещались огни и слышалось движение. Более того, среди крымчаков оказались московиты, подосланные Борисом под видом сдавшихся пленников. Впрочем, предоставим слово очевидцу, поясняющему, что означал шум: «Царь же крымский, сие слышав, и повеле привести пред собою полоняников и вопрошаше их: что есть на Москве велик шум? Они же рекоша царю, что прииде сила к Москве многая, сила Новгородская и иных государств московских, и хотят прийти нощи на тебя». Хан был так смертельно напуган, что немедленно снялся с места и стал поспешно уходить в Крым, даже «коши пометая», крымцы же, видя улепетывающего изо всех сил предводителя, тоже «бежаша и друг друга топ-таху». Их догнали у Оки и разгромили. С тех пор Крым перестал ходить к Белокаменной.

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ. ЗАПАДНАЯ БАШНЯ XVIII ВЕК

Можно сказать наверняка, что события не развивались гладко. Муки дан-това ада бледнеют перед тем, что вытерпели этой ночью полоняники, давшие нарочные показания перед лицом свирепого и смертельно перепуганного хана. Ни один из допрашиваемых не дрогнул. Все отвечали согласно, заплатив жизнью, претерпев страшные страдания во имя спасения родного города. Обнажи, Москва, голову перед их памятью - не ведаем их имен…

На месте, где стоял Гуляй-город и полотняная походная церковь с образом Донской богоматери, и был сооружен монастырь. Дали ему имя Донского. Помимо желания запечатлеть памятное избавление «от окаянных агарян», как тогда называли недругов, была принята в расчет и другая сторона дела - военная. Монастырь завершал здесь цепочку постов-стражей, надежно прикрывая стольный град, будучи выдвинутым далеко вперед.

В 1593 году был возведен сравнительно небольшой одноглавый собор, украшенный, как было отмечено, «изрядными лепотами»: тремя рядами кокошников - полукруглых щитков. В целом храм сразу заставляет вспомнить, как говорят знатоки, о московском здании конца шестнадцатого века. Это был храм-памятник, где на одной из стенописей Борис повелел изобразить «подобие своего образа», что вызвало ропот - кровь царевича Дмитрия «при невыясненных обстоятельствах» была уже пролита. Как бы то ни было, пучина времени поглотила всех - в ней канули и Борис Годунов, и Лжедмитрий, и его тени…

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ. МАЛЫЙ СОБОР (ВИД С СЕВЕРО-ВОСТОКА). XVI ВЕК

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ. ШАТЕР КОЛОКОЛЬНИ. XVII ВЕК.

Действие другое. Около ста лет спустя к Малому собору пристроили трапезную и колокольню. Четверть столетия ушло на то, чтобы возвести каменную стену с двенадцатью башнями и бойницами. Монастырь постоянно обстраивался, и над входом появилась мощная надвратная башня, колокольня над западными воротами, а позднее церковь Михаила Архангела, ставшая фамильной усыпальницей, - в свое время здесь состоялась торжественная встреча московских полков, предводительствуемых «ближним боярином» Василием Голицыным, вернувшихся из Крымского похода. Заметьте - опять Крым. Он противостоит Москве, как тьма свету. Дальше Сиваша войско не ходило, но мысль о том, что теперь опасность приходится отражать не под Москвой, а под Перекопом, внушала москвичам радостное чувство. Донской монастырь воспринимался современниками как горделивое напоминание о долгожданном избавлении Москвы от нашествий, десятилетиями терзавших город и русские земли. Военная знать Крымского ханства, утопавшая в фантастической роскоши, сделала набеги на Москву и Украину основной статьей дохода. Крымские разбойники-головорезы - проклятие шестнадцатого и семнадцатого столетий. Вероломство Крыма было общеизвестным, как и его преступная сделка с Оттоманской Портой, на рынки которой поставлялись пленники-славяне. На соседние народы Крым смотрел как на добычу, ждущую захвата и продажи. Никакая дань, никакие подарки не сулили безопасности. После Смуты, когда Русь была ослаблена, Крым захватил и увел двести тысяч русских людей. Если бы собрать воедино слезы, пролитые полоняниками в Крыму, то Черное море вышло бы из берегов… Как же было Москве не гордиться Донским монастырем, стены которого напоминали об избавлении от вековой крымской угрозы!

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ. БОЛЬШОЙ СОБОР (ВИД НА ВОСТОЧНУЮ ЧАСТЬ ТЕРРИТОРИИ). XVII ВЕК.

Опять новое действие. В девяностых годах семнадцатого столетия монастырь украсился грандиозным Большим собором. Являя по форме четырехконечный крест, он завершался главами, символизи рующими четыре стороны света. Шея центрального купола составляла в окружности свыше сорока аршин, то есть внутри нее можно, как с улыбкой говорили москвичи, ездить на тройке. Весь собор охватывала паперть-гульбище - одна из самых больших в Москве, на нее вели три торжественные каменные лестницы. Внутри храма по беглым рисункам Василия Баженова - крупнейшего московского архитектора, увлеченного западным искусством, - расписаны были стены фресками «в итальянском стиле», то есть в подражание художникам эпохи итальянского Возрождения.

Огромный внутри, собор был украшен шестиярусным резным иконостасом, покрытым красным золотом. Сама по себе эта неслыханная по размерам стена для икон - произведение прикладного искусства, в создании которого принимали участие мастера Оружейной палаты Карп Золотарев, Абросим Андреев и др. Иконы писали пришедшие из Руси Белой, из города Почепа Остап и Евстафий Ивановы. Надо заметить, что Москва ценила выходцев из западных земель как умельцев и знатоков, улавливающих новые художественные веяния. Почти одновременно с Большим собором были возведены новые стены с башнями. И хотя всякая угроза нападения давно миновала, строители возвели крепость по всем военным правилам. Таким образом, Донской монастырь - памятник и всем другим каменным стражам, защищавшим Московскую Русь. Такова была ненависть к аду и его делам - к чуме нельзя отнестись спокойно. Но к строительству побуждала все-таки большая любовь к месту, находившемуся в опасности.

* * *

Н. М. Карамзин однажды заметил, что немногие из тех, кто провел большую часть жизни в Москве, могут равнодушно смотреть на Донской монастырь, почти все приближаются к нему с умилением и слезами, ибо там - главное кладбище… Действительно, за оградой Донского монастыря постепенно возник город мертвых, один из именитых отечественных некрополей. Мы не знаем, есть ли здесь могилы времен Бориса Годунова. В семнадцатом веке начали погребать тех, кто жил в суровых кельях. Когда в Москву из «полону из шведские земли» привезли тело умершего грузинского царевича, царь Имеретии Арчил II попросил погрести усопшего в каменной палате под соборной церковью. Постепенно образовались усыпальницы грузинских царей, а также князей Багратионов - старинной грузинской фамилии, внесенной в число российских княжеских родов. Так возник исторический памятник Грузии в Москве.

Начиная с екатерининской поры Донской некрополь на многие десятилетия, растянувшиеся, пожалуй, чуть ли не на весь девятнадцатый век, стал не только пристанищем для отживших, но местом паломничества, своеобразным московским обычаем, если хотите, романтической модой. Дело не только в том, что здесь погребены выдающиеся люди. Перед нами - заповедник лет романтизма. Скульпторы годами соревновались в создании памятников, всякого рода символов, аллегорий и надгробных надписей, обращенных к живым: «Прохожий, стой!…» Необычайно интересны эпитафии - изречения, стихи, иносказания… Каких только нет - трогательные, возвышенные, сентиментальные, пространные, лаконичные, официальные, семейные, дружеские, пафосные, бытовые, едва ли не комические… По просьбе родителей безвременно умерших младенцев несколько эпитафий написал сам Николай Михайлович Карамзин, имевший славу первого пера страны… Вот эпитафия Михаилу Матвеевичу Хераскову, автору «Россиады»:

Восплачьте - уж поэт не дышит!

На урне лира возлежит!

Но ах! Гордитесь!

Слава пишет:

Он был и росс, и был пиит.

На Донском похоронен А. П. Сумароков, один из модных поэтов восемнадцатого века, писавший любовные песенки, расходившиеся в списках, трагедии и сатиры, «Эпистолы о стихотворстве», породившей шумные полемики. Нашел тут вечное пристанище и дядя Пушкина, Василий Львович Пушкин, определявший, как всем памятно, юного поэта в Царскосельский лицей, автор озорного «Опасного соседа». Здесь же покоятся И. И. Дмитриев, баснописец, пользовавшийся известностью (до наших дней дожила песня на его слова «Стонет сизый голубочек»), Н. Н. Бантыш-Каменский, один из публикаторов «Слова о полку Игореве», П. Я. Чаадаев, друживший в молодости с Пушкиным и Грибоедовым. Нигде в Москве нет такого обилия масонских надгробий, как на Донском: мистические пирамиды, ленты и знаки, повествующие о «сладком и драгоценном древе жизни», о «премудрости Соломоновой», о «подлинном ключе» к тайнам, о «молотке», которым должно стучать трижды в дверь к «вольным каменщикам», как называли себя масоны. Из более поздних имен обратим внимание на могилы: О. И. Бове, строителя центра послепожарной Москвы, в частности Большого и Малого театров; В. О. Ключевского, выдающегося историка; В. Г. Перова, художника-передвижника, создателя едва ли не самой популярной картины в народе, распространенной в оттисках по всей стране, - «Охотники на привале». Из людей нашего времени вспомним Н. Е. Жуковского, одного из виднейших теоретиков воздухоплавания, «отца русской авиации».

Пробираясь по тесным кладбищенским тропинкам, любуясь «гениями» и «музами», глядящими на нас то мраморным, то бронзовым взором, слышишь хрестоматийные фразы, запомнившиеся еще в школьные годы: «Какая трогательная картина! Утренняя заря, как алое море, разливалась по восточному небу. Эраст стоял под ветвями высокого дуба, держа в объятьях свою бедную, томную, горестную подругу, которая, прощаясь с ним, прощалась с душою своею. Вся натура пребывала в молчании». Что это такое? Конечно же, бессмертная «Бедная Лиза», действие которой происходит в Москве, творение Карамзина, навеянное теми же настроениями, которые выражают и уголки Донского. Перед нами мир, - о нем автор повести, которой зачитывалась Москва почти двести лет назад, сказал так: «Я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной скорби!»

Самые ценные из памятников Донского, а также монастырей, храмов и усадеб Москвы и ее окрестностей были помещены в Михайловской церкви, ставшей в наши дни хранилищем мемориальной скульптуры. Таким образом, в церковь-усыпальницу семьи Голицыных были свезены работы таких выдающихся ваятелей, как Ф. Г. Гордеев, И. П. Мартос, В. И. Демут-Малиновский, С. С. Пименов, И. П. Витали, а также работы прославленного французского скульптора Жана Антуана Гудона.

Прочувствованной красотой отличаются скульптуры Федора Гордеева, образцового мастера-классициста. Величавы и элегичны находящиеся в собрании мраморные надгробия Н. М. Голицыной и Д. М. Голицына, часто воспроизводимые в трудах по истории искусств. Изящный рельеф Н. М. Голицыной нередко называют «образцом надгробной школы русского классицизма». Интересна художническая судьба Федора Гордеева, сына простого скотника, окончившего Петербургскую Академию художеств, с успехом работавшего над созданием творений из мрамора в Париже и Риме. По возвращении на родину он был окружен почетом, ему заказывали рельефы для таких сооружений, как Казанский собор в Петербурге или дворец в Останкине. Мастер стал академиком, а затем и ректором Академии художеств. Никто, пожалуй, не передал с такой силой лирику скорби, таящейся в мраморе, как блистательный Гордеев. Его аллегории Скорби, Утешения и Самоотверженности - художественная норма для последующих мастеров.

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ. ТИХВИНСКАЯ НАДВРАТНАЯ ЦЕРКОВЬ XVIII ВЕК. НА ПЕРЕДНЕМ ПЛАНЕ - КОЛЕСНИЦА СЛАВЫ «ОСВОБОЖДЕНИЕ МОСКВЫ» С ТРИУМФАЛЬНЫХ ВОРОТ В МОСКВЕ ЧУГУН. 1829 1834 ГОДЫ. Скульптор И. П. Нитали

Украшение всей коллекции - надгробие М. П. Собакиной, созданное Иваном Петровичем Мартосом, знаменитым ваятелем, автором монумента Минину и Пожарскому на Красной площади. В надгробии обнаруживается совсем иная сторона дарования Марто-са, чем в прославленном памятнике. Возвышенность образов - в красоте их пластического решения. Крылатый гений опустил угасший факел - символ смерти, поправшей жизнь. Мартос, как и другие ваятели его поры, был приверженцем классицизма, черпавшего художественные образы в античности. По представлениям древних римлян, гений - хранитель человека, сопутствующий ему от рождения до кончины, формирующий его характер, влияющий на поступки и дела. Поэтому красота крылатого гения в мраморной группе Мартоса - отражение красоты духовного мира умершей.

На кладбище и в музее можно увидеть работы Василия Ивановича Демут-Малиновского, прославившегося тем, что в годину наполеоновского нашествия изваял статую «Русский Сцевола»: крестьянин, чтобы не служить Бонапарту, отрубает себе руку. Творчество Демут-Малиновского неотрывно от патриотического подъема, охватившего Отечество в пору борьбы с иноплеменниками. Он был автором памятника Ивану Сусанину, поставленному в Костроме, в родном городе народного героя. Находясь в Риме, Демут-Малиновский стал учеником гениального Кановы и «пользовался его благосклонными наставлениями». На памятнике Е. И. Барышниковой мы видим старца, олицетворяющего Время, - он отделяет живых от умершей.

Есть здесь работы таких ваятелей, как И. Л. Витали, С. С. Пименов, М. М. Антокольский. Собрание показывает, как, попав в умелые руки, самый различный материал - мрамор, белый камень, бронза - приобретает одухотворенность, начинает жить, любить и сострадать.

Донской монастырь - один из краеугольных камней московской культуры в ее разнообразных проявлениях. Быть в Москве и не повидать Донского, - все равно, что, побывав в Египте, не увидеть пирамид.

Истоки

…сколько у нас красоты на Руси.

М. Врубель

Коломенское исстари влекло москвичей обширными заливными лугами, расположенными за рекой, над берегами которой с марта звенят жаворонки, и богатыми возможностями для соколиной охоты.

В 1532 году при отце Ивана Грозного Василии Ивановиче была возведена при летних княжеских хоромах шатровая церковь, про которую летописец восхищенно писал, что она «вельми чудна высотою и красотою и светлостью, такова не была на Руси». Желая подчеркнуть значение нового собора, летописец записал в свой рассказ любопытную деталь: пир по случаю освящения церкви длился три дня.

В XVII веке был сооружен деревянный Коломенский дворец, летнее местопребывание царской семьи.

История сооружения такова. Осенью 1666 года застучали топоры, запели пилы в непроходимых Муромских и Брянских лесах. Плотничьи старосты, приехавшие из Москвы, указывали, какое дерево следует валить. Не дожидаясь половодья на Оке, Угре и Жиздре, лучшую древесину лошадьми поволокли в столицу, на высокий коломенский берег. Весной, в первых числах мая, началось строительство летнего дворца. Работами руководили «плотничий староста Сенька Петров и стрелец плотник Ивашка Михайлов».

Терема с башенками, с сенями и переходами, светлицы, чуланы, оружейные, стряпущие избушки, рундуки стрелецких караулов, церковки, спальни с потаенными ходами, мыльни, кладовые, бесчисленные крыльца сооружались с невиданной быстротою. Полноводная Москва-река едва успевала уносить щепу и стружку. Государевы плотники старались вовсю. К осени дворец был готов. Но сложные отделочные работы были еще впереди.

Дворец внутри и снаружи решено было украсить резьбой, точеными фигурками, позолотой и рисунками. Со всей земли были собраны искусные резчики и художники, в частности те, кто уже трудился над украшением монастыря на реке Истре. Резным делом занимался многоопытный мастер, монах Арсений, умелец и художник, знаток разнообразных орнаментов. Нам известны имена и сотоварищей Арсения по работе - это Клим Михайлов, Давыд Палов, Андрей Иванов, Герасим Окулов, Федор Микулаев. Обычно в книгах отмечались лишь имена заказчиков. Сооружение Коломенского дворца было таким почетным делом, что история сохранила фамилии тех, кто трудился топором и «всякой столярной снастью». До нас дошли (что большая редкость!) даже некоторые биографические сведения о строителях. Так, из документов мы узнаем данные о Климе Михайлове: «Климка Михайлов, родом из Шклова-города, делает резное дело по дереву под золото да столярное дело; в первую службу взял его добровольно в Шклове боярин князь Григорий Семенович Куракин и жил у него на Москве без крепости с год, и женил его князь на дворовой своей русской девке Анютке, и, женясь, прожил у князя зиму и отдал его бывшему Никону Патриарху на время, тому ныне четырнадцать лет, с тех мест жил он в Воскресенском монастыре восемь лет».

ЦЕРКОВЬ ВОЗНЕСЕНИЯ В CEЛE КОЛОМЕНСКОМ. XVI ВЕК.

«Под лаской вкрадчивой резца» дерево, выросшее в окских просторах, превращалось то в пословицу, то в легенду, то в песню. Карнизы, подзоры, наличники украшали дворец, словно кружево. В Москву спешили заморские корабли, они везли краски для росписи дворца и листовое золото для отделки стен.

Живописная артель во дворце трудилась под руководством замечательного изографа Симона Ушакова, сторонника обмирщения искусства.

Дворец радовал взор светлыми красками, узорчатой резьбой, позолотой, причудливыми цветными узорами. Один иноземец, посмотрев только что отделанные хоромы, в письме сравнил их с игрушкой, которую только что вынули из ящика. Польские послы, побывав на приеме в новом дворце, отправили на родину восторженное послание, где дотошно описывали все, что им пришлось увидеть. Вот строки из их послания: «На подворье пред хоромами врата толсты дубовые, так толсты, как дуб уродился, резные, хотя и не глубоко вырезаны, достаточно пригожи… Хоромы царского величества с лавками и печами довольно пригожи… Оных хором несметное число… Признать, что место зело весело и хорошо».

Любопытно простодушие послов, которые похвалялись в письме, что их угощали сахаром, пастилами, вишнями и пряниками. Гостей приводили в восторг деревянные львы, которые рычали с помощью потайного механизма.

Таков был Коломенский дворец. Москвичи восторгались этим строением. Симеон Полоцкий, посещавший его, написал поэму, которая заканчивалась такими пышными словами:

Нет лучшего, разве дом небесный,

Семь дивных вещей древний мир чтише.

Осьмий див сей дом время имеет наше.

Роскошному дворцу, к сожалению, не суждена была долгая жизнь. Дерево не мрамор и не гранит - оно недолговечно. Сто лет спустя, после того как дворец потребовал значительного ремонта, его разобрали, и лишь кусты акаций, посаженные по линиям основания, еще долго напоминали людям о замечательном памятнике русского деревянного зодчества.

Теперь многочисленные посетители Коломенского судят об исчезнувшем сооружении по искусному макету дворца, воспроизводящему с большой точностью хоромы семнадцатого века. Впечатление такое, словно смотришь в перевернутый бинокль: большое выглядит малым, уменьшенным в пропорциях. По мере того как вы разглядываете макет, растет ваше изумление перед «восьмым чудом света», и вы искренне жалеете, что двери миниатюрного дворца слишком малы и вы не можете переступить их порог. Модель была выполнена в прошлом веке, спустя сто лет после разборки дворца. Некий умелец, Д. Смирнов, тщательно воспроизвел по чертежам и картинам общий план дворца и его резные украшения. Мы видим Коломенское в миниатюре, как бы с птичьего полета…

ДЕРЕВЯННЫЙ ДВОРЕЦ ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА В ПОДМОСКОВНОМ СЕЛЕ КОЛОМЕНСКОМ Рисунок Д. П. Сухова

Бродя по коломенским холмам, любуясь отдельными резными золочеными деталями дворца (их уцелело очень немного), я думаю о том времени, когда мы наконец восстановим терема. Давно пора это сделать. Когда в наши дни сносили село возле Коломенского, то находили карнизы и резные доски палат Алексея Михайловича.

* * *

Семнадцатый век - век пышного расцвета поливных, украшенных рисунками или узорами изразцов на фасадах зданий белокаменной столицы.

КРУТИЦКИЙ МОНАСТЫРЬ В МОСКВЕ. ВИД С КРУТИЦКОЙ УЛИЦЫ.

…Сегодня в Москве листопад. На дорогах лежат золотые, красные, желтые, черные листья. Паутинные нити плывут над скверами. Пожухла трава на лужайках Если вам хочется попрощаться с московским летом и встретить надвигающуюся золотую осень, то садитесь на прогулочный катер, что отправляется от причалов

Нескучного сада по Москве-реке к Краснохолмскому мосту. Быстро промелькнут зелено-пестрые лужайки и рощи парка, потом закроет небосвод арка Большого Каменного моста, взору предстанут вечные кремлевские стены, свечой в небе загорится купол Ивана Великого, заиграет красками заката Василий Блаженный… А потом - в конце путешествия - вы увидите в желто-зеленом кольце деревьев Крутицкое подворье, архитектурный островок боярской Москвы, почти затерявшийся среди улиц огромного современного города.

С речного катера видно, как в лучах заходящего солнца блестят синие, зеленые, желтые, белые поливные изразцы высокого терема, возведенного над въездными воротами. Зелень в облицовке преобладает над другими цветами, она перекликается с поредевшими кронами деревьев, с травой откосов. Сойдем на берег, чтобы рассмотреть диковинное сооружение старой Москвы, чудо керамического и архитектурного искусства. Пройдем по улицам, где некогда, близ Таганки, жили мастера Гончарной слободы - умелые керамисты.