Под зелененьким кусточком

– Да! Лопатина Елена Анатольевна, – махала она ресницами удивляя Ивана.

– Вы, – указал он глазами, направляя на нее авторучкой, – Лопатина Елена Анатольевна?

– Так и есть, я от Лопатиной. – Зовут меня Аллой, – пояснила она легким голосом и пылающим румянцем. – Лена сказала, что вы, Иван Андреевич, сможете мне проверить зрение.

– Только зрение и могу, остальное не по моей части, – пробубнил он и поднял на нее свои внимательные серые глаза, – так что вас беспокоит? – отступился Ваня, сдерживая свое возмущение, понимая, что долго с ней канителиться не может, на каждого отведено Минздравом по десять минут дорого времени.

– Вы знаете, беспокоит зрение. Не получается как-то в последнее время нитку вдеть в иголку. И Лена, мы с ней старые подруги, посоветовала мне вас как лучшего специалиста, – сказала она серьезно, чуть ли не всплакнув, нервно облизывая губы.

– Садитесь к аппарату, проверим, – пригласил ее лучший специалист. – Задержите глаз, вот так хорошо, теперь следующий. – Отлично справились, – пересел он обратно за рабочий стол.

– Что же, – произнес Иван, зажимая губы в слабой усмешке, перекривив задумчиво бровь, – пресбиопия, то есть обычные возрастные изменения, когда хрусталик теряет свою пластичность. После сорока лет это норма. Глаз перестает фокусироваться, настраиваться ближе-дальше. И для корректировки зрения, я могу вам выписать очки, – порекомендовал он, моложаво выглядевший в белом халате.

– Нет, спасибо, пожалуй, пока не хочу очки, – смутилась Алка, не предполагая такой исход. – Думала вы капли мне какие пропишите, – таращились ее глазенки на доктора с большой надеждой и желание продолжить знакомство.

Иван мигом прочитал ее мысли. Опыт, накопленный с годами, заглядывать в людские глаза, превратил его почти что в ясновидца. Он ей посоветовал пропить витамины и выписал рецепт.

Она уж собралась уходить, как остановилась, будто что-то вспомнила:

– А знаете, у меня еще глаз дергается, под бровью! – тыкнула она пальцем в свою правую бровь натягивая ее, чуть ли не вываливая зрачок. – Иной раз, так задергается, Иван Андреевич, аж глаз открыть не могу… – пропищала она жалобно, врастая ногами в пол.

Опять же витаминчики пропейте, можно еще утюжком, – после этого слова Ваня остановился, наблюдая, как Ленкина подруга в ужасе округлили на него глазищи. – В смысле поутюжить им платочек, а потом погреть глаз, – докончил он невозмутимо, что хотел сказать. – В основном помогает. – А также рекомендую пройти полную диспансеризацию у всех врачей, начиная с терапевта, – выпроваживал он ее с наставлениями.

– Спа-си-бо док-тор, – заторможенно ответила она, покинув кабинет.

Порозовевший Ваня поправил на себе халат, на столе поправил стопки бумаг, медицинские карты, словно стряхивал пыль после «большеглазой». Среди карт нашел тоненькую карту своей здоровой жены и отбросил ее в сторону. Он был готов и собран к дальнейшему приему пациентов.

На улице разгорелась погода, почти по-летнему светило солнце. Оживленно щебетали московские птицы и деревья зашептались между собой, передавая секреты вечной молодости. А люди, запарившись, снова поснимали плащи и ветровки, в этот короткий ясный, жаркий день.

В четверг к нему зашел хирург, Илья Васильевич Сорокин, импозантный мужчина. Он несколько лет назад разменял пятый десяток, оставаясь при этом крепким, пышущим здоровьем немолодым человеком. Его внешность привлекала женщин. Седина ему шла к лицу и придавала здравости, подчеркивая серьезный взгляд карих глаз и трепетные морщинки по углам. Рослый, подтянутый, с веселым, непринужденным нравом, представлял из себя безобидного шутника. Тем более, что в его профессии без иронии никуда. Пошутил, приободрил пациента, а тот быстрее пошел на поправку, и не заметил, как срослись его косточки.

– Ваня, сколько лет, сколько зим? – блестело лицо хирурга. – Мне коньяк задарили, предлагаю распить на двоих в моем кабинете. Через сколько заканчиваешь?

Иван Андреевич, ответил, поздоровавшись с хирургом за руку:

– Лет много, а зим еще больше, – ответил он, не забывая про остроумие, обрадовано улыбнувшись. – Коли так, зайду после смены, – пообещал Ваня, который пил редко, но сейчас у него на душе накопилась до неприличия скверная желчь, которую пора уж выплеснуть.

«Вот умел хирург зайти к нему в нужный момент, и с прекрасным предложением» а Иван не мог, или не хотел отказать этому обаятельному коллеге.

Они заперлись в кабинете у Ильи Васильевича, и настроив голос потише, сидели в перевязочной. Первая стопка – «славная» – отправила их в легкость, вторая в раздолье, а далее пошла – все лучше и лучше.

– Слышал новость? Сидишь у себя в кабинете и не в курсе, небось, – интриговал его Илья, раскрасневшись висками.

– Какую? – сверкнули Ванины глаза раздольным настроением.

– Комиссия-то приезжала потому, что наш главврач Сидорин на повышение уходит и все коллектив теперь гадает, кого он назначит на свое место, а Римма Станиславовна, уже наметилась на должность главврача и ходит химерой, чтобы ее никто не подсидел.

– Под Риммой, конечно, не резон, хоть и женщина она хорошая, – промусолил Ваня, отстраненно, причмокнув губами.

– А над Риммой поработать? – ветрено сказал Илья Васильевич, зажрав.

И Ваня засмеялся:

– Как вариант.

– И не говори, чего не сделаешь ради женщин! – расходился Илья смехом, и уж успокоившись продолжил, шурша веселыми губами: – знаешь, ты может, опять не в курсе, ходит тут одна красотка по кабинетам, записывается как Лопатина Елена Анатольевна. Тебе это не о чем не говорит?

– Жена моя, – изрек Иван, как обычно, без окраски в голосе.

– Вот-вот, жена твоя, – лукаво светился Илья, – слухи разносятся быстрее ядерной бомбы. – Всем рассказывает на приеме, что ты направил ее пройти диспансеризацию, а никто твою жену и в лицо не знает. Так и думают наши доктора, что она твоя жена и принимают с почестями.

– Зачинщица тому – Ленка-стерва, решила мне подсуропить свою подругу, Алку, да полис ей всучила свой на прием ко мне, а я ее отправил на диспансеризацию. Только бабы могут додуматься до такого, – жестко отозвался он, отрезвляясь в какой-то мере.

– И не говори, а мы мужики, свинью этакую – за чистую монету принимаем, – поддержал разговор Илья Васильевич, наливая по следующей. – Так к чему я веду это? – серьезно пробормотал он, с глазами как этот коньяк, семилетней выдержки, – это ж не твоя жена и вась-вась вы с ней не связаны? – уточнил хирург, шепча, показывая на пальцах.

– Как-то дружище, она не в моем вкусе, – открестился Иван, в мягком дурмане.

– Просто мне невролог указал в коридоре на симпатичную женщину, и говорит: – жена Вани Лопатина. – Я и не домыслил. Подумал сначала, не уж то жена твоя новая? Ленку то я знаю, и думаю – в чем прикол? – осмыслял Илья, сведя задумчиво к широкой переносице густые брови.

– Ты и жену мою успел познать? – спохабничал Ваня, щеря белые зубы.

Илья залился смехом, уловив шутку:

– Не обижайся, дружище, она не в моем вкусе.

– Дружище, я без обид. Какая новая жена, к черту? Со старой бы развестись!

– А мне наоборот, наскучило жить одному что-то… Я готовый заморочиться, – и с печалью в глазах он выпил свою стопку.

Как долго они пили, Иван пропустил. Вечер покрылся раздольным туманом. Поликлиника уже закрылась, а они доканчивали вторую бутылку коньяка. Илья рассказывал план, как незаметно ускользнуть мимо охранника.

– Натягиваем шляпы, – хрипел его пьяный голос, – и пробираемся тихо, на цыпочках, как сыщики, – он продемонстрировал как это делается на практике, прохаживаясь своим крупным телосложением по белой напольной плитке, но захватывающей легкостью пумы.

– Включаем в коридоре свет, для обмана глаз! Прячемся за колонну, отслеживаем пост охраны. Как только охранник подорвется выключать свет, мы, с другого поворота, быстро валим на выход.

– Отлично, ну а если, предположить, что дверь заперта на ключ, а ключ у охранника? – предвидел Ваня шершавым голосом, пошатываясь на крепких ногах, с глазами, как запотевшие стекла.

– Схватим его и свяжем, – придумывал Илья на ходу, еще как-то соображая, после выпитого. – Действуем, Иван Холмс?

– Действуем, Ватсон! – согласился пьяный Ваня, играя по-ребячьи в дурацкую затею.

Они задорно прошлись по темным этажам поликлиники. Разумный охранник несколько подыграл им, даже не думая связываться с подвыпившими врачами, делая вид, что не замечает их, как они дураки, от него по-пустому, темному коридору прячутся.

Выскочив на улицу, они жрали как кони, раздирая смехом всю свою горячую глотку. Купили себе еще по пиву, закурили по одной, уходя в отрыв. Неблекнующая луна, в компании звезд светила на них с безразличной тоской.

В первом часу Ваня автопилотом дошел до дома, с ватными ногами, на четвереньках взобрался он по лестнице. Его сознание провались в беспамятство, не ориентируясь в пространстве, не имея и малейшего разумения об истинном положении двери в свою квартиру.

Достав ключ, он нечеткими движениями обреченно пытался попасть ключом в замочную скважину, будоражив себя нерасторопностью. Распалившись под действием алкоголя, Иван удушливо взвихрился, устроив подъездный дебош:

– Ленка, стерва, открывай! – не своим голосом заорал он, – открывай кому говорю, подлая Ленка!

Лицо его залитое бурно-красным накалом, было не узнать, а тело позабыв про тяжесть, заработало ногами и руками, долбя в закрытую чужую дверь. Красный как рак от бурлящей по венам крови, Ваня остервенело заколошматил, рвавшись не к себе домой,

По ту сторону двери, осторожно и напугано шептал женский голос: Паша, я боюсь, кто-то долбится к нам в дверь.

Паша, мужик-богатырь, посмотрев в глазок, узнал в алкаше, своего соседа сверху.

– Отойди, я разберусь с ним! – смело изрек Паша и открыв дверь с твердым намерением, с разлету заехал Ване под глаз. Иван покосился и упал. Паша закрыл дверь.

– Ты что! Убил его наверное? – переполошилась жена, прикладываясь к дверному глазку.

– Ничего, оклемается, будет знать, как в скота превращаться!

Ворохнувшаяся Ванина жизнь, обрела волю подняться и сознание заставило его доползти к себе этажом выше домой.

8

Утро замаячило проблеском, подбавляя подлинный свет в приглушенную осеннюю палитру, размягчая резкость. Теплая контрастная погода, в легком тумане, безветренная, сухая.

Иван открыл глаза. Правую глазницу легко, а левое веко с трудом. Сине-красный синяк и отечность сияли вокруг его серого глаза. Посмотрев на себя в зеркало, он опечалился за вчерашнее, отрывочно вспоминая какие-то моменты и выпавший намертво конечный кусок его приключений.

И пока не проснулась жена, он успел умыться, найти свои темные очки, одеться и выскочить на работу.

Подождав Римму Станиславовну, он снял очки.

– Иван Андреевич, ухватилась она за левую грудь, – кто это вас так?

– Заступился за женщину, – выдумал Ваня бесхитростно благородную причину своего фингала, притупленно отводя взгляд.

– Да как же так, болит, наверное?

– Римма Станиславовна, ничего особенного, но сегодня я не смогу вести прием с таким синяком, пугать лишь пациентов страшилкой. День отлежаться бы мне, – просвистел он умоляюще.

– Конечно, Иван Андреевич, безусловно я предупрежу Сидорина. Идите спокойно, отлежитесь, – сострадательным голосом прозвучала она. Ее глаза милосердно и расположено светились в его сторону, а щеки побледнели в сочувствии.

– Спасибо! В понедельник буду, как штык! – облегченно вздохнул Ваня и с легкой душой он покинул поликлинику, без промедления рванув на дачу, но не на электричке, а на машине. Как-никак, а чувство стыда за подбитый глаз заиграло в нем. Не хотелось ему на протяжении всей дороги прикрываться от людей черными очками, а без них, значит привлекать к себе излишнее столь любопытное внимание.

По дороге он зашел в аптеку и приобрел эффективную мазь. Он, как врач владел аптечной информацией, прекрасно разбираясь в медикаментах.

В гараже застоялась его новая-старая Вольво. Купил он ее еще когда в клинике работал, но ездил мало, по необходимости. Проверив масло и прочие дела, он завел ее и покатился до дачи, радуюсь свободе, которую ему нежданно и незвано, выгадал ему же его рукотворный фингал.

К обеду он прибыл в родненький дачный поселок, и солнце будто бы поприветствовало его, выйдя из-за серого облака. Дом молчаливо застыл во времени. Ване даже почудилось, что целую вечность он здесь не был, пропустив всего-навсего одну неделю. Любимая дача встретила его теплом и уютом, надежно тая мужской запах в своих стенах. А за окнами воробьи запрыгали на ветках, радостно извещая своих собратьев о приезде любимого Ивана.

Ранним субботним утром он отправился по грибы. Полутемный лес был погружен в сказочную тишину. Веяло сыростью, смолистостью елей, опавшими листьями, перегноем. Неживым молчанием наполнились деревья, погрузившись в сон предзимний, чтобы весной снова в нужный момент, в один короткий миг зажечь в себе искру к жизни.

Ваня шел, и с наметенном глазом осматривал грибные места. Дышал всей грудью и думал много. Мысли его сменялись: легкие на тяжелые, тяжелые на легкие. С затаенным удовольствием думал он о семье Макушиных. «Сам не знал почему». Пробирался сквозь низко повисшие трескучие ветви, собирал грибы и представлял, как в первую очередь к ним заедет, отдаст часть, поделившись своей грибной добычей. А небосвод полосой белесой просеивался сквозь голые ветки, освещая свободные тропки от поваленных, скрученных деревьев, поросшие мхом ржавым. Елочки выигрышно смотрелись на фоне желтого, пожухшего палисадника. И где-то, так затейливо, местами сохранились полянки с зеленой нетронутой осенью травой.

К воскресенью отечность под глазом спала, но фиолетовое пятно проявилось ярче. После полуденного времени, Ваня попрощался с дачей и погрузившись в машину, покатился в Москву.

Погода, показывая свои капризы, накрапывала дождем и мелкими каплями билась об стекло. Сначала дорога шла незаполненная, но поток машин с каждым километром увеличивался, незадачливо воткнувшись при в езде в город в плотную пробку, где он простоял обездвиженной цепью целый час.

Татьяна Вячеславовна открыла ему дверь, обдав Ивана счастливыми глазами:

– Иван Андреевич, благодушно просим, проходите. Вовремя вы к нам, мы тут с Катей собираемся чай пить с пирогами, – пропыхтела хозяюшка, нагретая жаром от духовки.

Ваня перед порогом обтер ботинки и вошел, передав хозяйке корзинку с грибами, пахучую особенным грибным духом.

– Грибочки вам!

– Ух, какие красивые, душистые. Спасибо, Иван Андреевич!

– Пожалуйста!

А в квартире стоял свой чудесный запах – выпечки. Пахло капустой, мясом, яблоками, сладким мармеладом.

Помыв руки с мылом, он прошел в комнату, ожидая увидеть обычную картину, где Екатерина лежит в кровати, под одеялом, но подивился благодушно, увидев ее одетую в серый спортивный костюм, сидящей на мягком стуле, рядом с которым стояли трости с опорой под локоть.

– Это ты пришел!? – спросила она, будто удивленно-радуясь встречи. – А мы с мамой собрались чай пить. Присоединишься?

– Не откажусь! – принял Иван ее приглашение. – Отлично выглядишь! – выскочило у него, засматриваясь на сидячую Екатерину.

– Спасибо, а ты чего в черных очках, сегодня же вроде нет солнца? – ласково произнесли ее губы, владевшие мелодичными звуками. И светлое Катино лицо прикрывали ровные русые волосы, выделяя насыщенные карие глаза с черной глубинкой.

Ваня снял очки, показывая ей свой подбитый глаз.

– Кто тебя так? Подрался? – исказилось ее лицо в неподдельном интересе.

– Не могу сказать, не помню… Перебрал прилично, – ответил Ваня, ничего не скрывая перед Екатериной. И чтобы никого не смущать, обратно водрузил очки на переносицу.

Катя сорвалась и кинулась смеяться, сразив Ивана заразительным смехом, а Иван ухватился смеяться вместе с ней за компанию, не осознавая, чего она смеется.

– С подбитым глазом, ты похож на Рекса из мультика, – выдала она сквозь смех. – Вылитый!

Татьяна Вячеславовна принесла чашки, блюдца, заварной чайник, и глянула мельком на веселящихся дочь с Иваном Андреевичем не удержалась спросить:

– Вы чего?

– Сними очки, покажи маме, – краснощекая от смеха, попросила она еще раз Ивана, не называя его по имени.

Ваня снял очки, продемонстрировав Татьяне Вячеславовне свой фингал, – а она осторожно улыбнулась, в рамках приличия поддержала гостя:

– Ну, а что, синяки украшают мужчину! – Да на кухне чайник вскипел. – Иван Андреевич, помогите мне принести чайник, а я возьму пироги, и сядем пить чай!

Ваня моментом поднялся помочь, устремляясь на кухню за гостеприимной хозяйкой.

Вечер за окном клонился к закату, а за столом оживленная компания искрилась теплом душ, горячим чаем и пирогами. Что-то незримое объединяло их, безмолвная доброта, нежность, гармония и мир. Изумительным блеском глаз делились они между собой, улыбаясь солнечно.

С таким радужным настроением Иван приехал домой. Светился как ракета, пылал неким восторженным счастьем. Обрадовался, когда увидел на кухне дочь свою, Аньку.