Под зелененьким кусточком

– Она хоть слышит? – вполголоса спросил он, обращаясь к матери.

– Слышит… – подтвердила Татьяна, – но не хочет разговаривать.

– Как зовут?

– Катя.

– Ладно, вы оставьте нас, я посижу тут, попробую поговорить, – собранно произнес он, присаживаясь возле кровати.

В комнате зависла тяжелая тишина. Иван даже в мгновение потерялся, не соображая с какой фразы начать, с каких таких интересных слов резануть ее слух. Осмотрелся, на полочках стояли от золота до бронзы победные кубки, награды.

– Хм, – откашлялся Ваня, – я, Иван, пришел к тебе, чтобы помочь, поговорить и настроить тебя на выздоровление. Мама твоя, поделилась со мной, какая беда приключилась у тебя, и я очень сочувствую, что так случилось, но все поправимо в нашей жизни, – старался Иван подбирать правильные, и нужные здесь слова. Внушающим, ровным голосом говорил, и неясно от чего, как запнулся и засомневался, слышит ли она его на самом деле?

Присмотрелся – дочь Татьяны не шевелилась. А приглядевшись к лицу, увидел он бездвижно немигающие глаза, в длинных пышных ресницах.

– Если долго лежать – пролежни будут, которые потом лечить тяжело, – веско сказал он.

– Кто вы, зачем пришли, вы врач? – неожиданно спросила у него девушка, с грубоватым, явным гневом в голосе.

Значит эмоции душат ее, – понял Иван и уголки его глаз задергались от настигнутого недоумения, выкидывая, импровизируя на ходу:

– Не знаю о ком вы? Я не врач, я – горный олень! Пришел поговорить с тобой, как друг.

– А я не хочу, олень, разговаривать с тобой. Иди в горы, и оставь меня в покое!

Ваня безрадостно повел бровями, ответ ее выкосил его из диалога. Почему-то в миг расхотелось ему с ней разговаривать, но он, не сдаваясь, выложил по-отцовски, распыляя эмоционально:

– Не хочешь жить? Что же за эгоизм такой? Лежать сложа руки каждый может, а бороться – это подвиг личности. Себя не жалко, а мать что же ты на мученическую старость обрекаешь? Люди, обремененные ухаживать за лежачим больным, день, как за два стареют, – произнес он сокрушенно, – да легче матери твоей самой в могилу прыгнуть! Ее сердце стынет, глядя на тебя! Я-то уйду, но тело твое будет медленно атрофироваться, внутренние органы начнут медленно сгорать, и на протяжении нескольких лет, все больше и сильнее, пока не умрешь. Нужна ли тебе такая смерть, подумай крепко, стоит ли тот, кто тебя обидел твоей жизни? Ты молодая, начни приходить в себя! – закончил он свою пламенно – аргументированную речь, встал и вышел из комнаты.

Ему, с задымленным красным пятном на щеках, захотелось побыстрее уйти, но Татьяна скромно предложила ему поужинать. А есть хотелось. Охотно согласившись, Иван прошел на кухню.

«Голубцы по-флотски», – так называла Татьяна свое коронное блюдо, – Ване показались божественны, и он даже не смог отказался от добавки. То ли он давно не ел нормальной еды, то ли еще что, но сознание его провалилось в нереальное прошлое, происходящее вот за этим обеденным столом, где, как сейчас он всегда сидел за этим обеденным столом и ел аппетитные голубцы.

Взглянув на наручные дорогие часы, Ваня не заметил, как день за окном стерся и почернел:

– Мне пора, спасибо, очень вкусно, Татьяна, – пошел он одевать ботинки.

– Заходите еще, на обед, – пригласила его хозяйка, смущенно, не напирая.

Иван ничего не ответил, замешкался, хмыкнул чего-то под нос, уходя.

Вечером этого же дня, его дома поджидала жена, с неестественной для нее улыбкой.

– Ты чего? – спросил он с опаской, одевая тапки в тусклом коридоре.

– Ваня, послушай…, моей подруге Алке, нужна консультация офтальмолога.

– Пусть берет талон и приходит! – коротко отшил ее Ваня, раздражаясь слегка.

– Ну какой талон? Зайдет к тебе, быстренько проверишь зрение и дел то, – ловчилась уговаривать она своего мужа, с которым сама же не общалась месяцами.

Он метнул в ее сторону свой серый неулыбающийся взгляд, внимательно освежая в памяти лицо жены, как поразился: – чужой, стынущий, жалкий блеск ее зрачков окропил его брезгливостью.

– Талон, – произнес он последнее и заперся в своей комнате.

5

Чем сильнее он старался заснуть, тем дальше рассасывался и отходил от него сон. За стеной довольным голоском посмеивалась жена, разговаривая с кем-то по телефону. «Трещотка», обозвался ее Ваня, почувствовав к ней необъяснимое отвращение, озаботившись тут же, что делит с ней столько лет одну площадь. Даже горло сдавило от ненависти к ней. И не только к ней, а ко всем женщинам. «Дуры» – серчала его душа, вспомнил про дочь Татьяны. «Распласталась на кровати, глубоко обиженная, а мать слезами изливается». Пора ему о себе подумать…

Анке, его дочери, девятнадцатый годок пошел, значит ему можно прекратить сдавать свою квартиру, и отдельно отселиться туда жить самому. Но эта квартира его, родительская… Даже глупо, из своей квартиры, в свою же квартиру съезжать. «Но стало быть так получается…» «А жена что? Может ей пора подвинуться? Пододвинешь ее, пожалуй, легче камни перекидать. Алчная женщина, которой всегда было мало денег».

В пятницу, после работы, он уехал на дачу, но и на даче его преследовала мысль о Ленке. Он молодой врач офтальмохирург, под руководством Макушина Вячеслава Геннадьевича проводил успешные операции на глазах в профильной глазной клинике. Молодой, перспективный врач, зарабатывал он тогда приличные деньги.

И вляпался, сердечно западая на секретаршу главврача, красивую Ленку, и не раздумывая сделал ей предложение, но как видать она за него вышла замуж не по любви, а по расчету. Пора бы ему это уже признать!

И как только он перешел работать в поликлинику, на гораздо меньшую окладом, но спокойную работу, она сразу же выставила его в другую комнату, под предлогом, что он храпит.

«Видать его глаза, ради любви на все закрывали глаза», а сейчас он испытывает боль и разочарование и, – «старость машет уж платочком, под зелененьким кусточком».

Немыслимая тоска забрезжила в недрах его души, да сердце кольнуло к себе горькой жалостью. А ему уже сорок восемь.

Он ходил по участку, гонимый мыслями, не зная, как оторваться от преследующих его муторных чувств. Так хорошо ему жилось до этого, и вдруг что-то случилось с ним. Потерял покой на ровном месте.

Схватившись за лопату, он отправился выкапывать картошку, прекращая чувствовать метущуюся пустоту души.

Запахло, потянуло дождем. Многочисленные тучи заутюжили небо, белыми бровями нахмурились к солнцу, и сизой тенью накрыли землю. Птицы гаркали где-то, клацали тревожно своими клювами, предвещая дождливую погоду. Травы склонились к земле, закрывая соцветия.

Зажарился Иван в работе, проступил у него пот на спине и груди. Управляясь легко лопатой, пособирал он два мешка, оттащил в погреб и разложил просушиваться от земли влажной.

Спал он этой ночью крепко, и не слышал, как сильный ливень прошелся ночью, а утром сыростью увядала природа, плесенью, застойной водой. И уж по дороге домой Ваня буйно пожелтевший осенний лес взирал, что молчал сказочным величием в красивой тлеющей дымке.

6

В Москве похолодало и стало ветряно. Звезды прятались в ночной мгле, и лишь одна самая яркая, светила спокойным, холодным светом. Месяц косился одним глазом, облачно укрываясь.

Обходя лужи на неровном асфальте, Иван зашел домой. На кухне горел свет и никого, а на столе остывала недопитая чашка чая. Ни жены, ни Анки, которую ему редко удавалось увидеть. По окончании школы, она поступила в институт и стала пропадать вне дома.

Явилась жена, накрахмаленная, хмельная. Глаза переливаются, а лицо эфемерно-веселое.

– Где Анька? – спросил у нее Иван.

– Откуда мне знать, позвони ей и узнаешь, я ее и так восемнадцать лет контролировала, – отмахнулась от него жена, нестройно шагая по квартире.

Ваня несколько раз набрал дочери, которая не поднимала трубку. Тогда он заперся у себя в комнате, подальше от жены. Устойчивый запах алкоголя разнесся по квартире.

Дочь прислала ему смс-ку: – папа, я а подъезде, разговариваю.

«Больше негде поговорить, как только в подъезде», – пробурчал он недовольно. Его жизнь, все больше и больше переставала ему нравиться.

Уже переодевшись в домашние, он услышал, как пришла его дочь, что-то делала на кухне, потом поругалась с матерью, огрызнулась ей несуразно, ушла и закрылась в ванной. Решив, что помоется рано утром, он не заметил, как заснул.

Утром Иван был готов к работе, свеженький, гладковыбритый, подстричься лишь пора ему, а так он вполне был доволен собой, в мере разумного.

На кухне сидела дочь, разбитая, озабоченная чем-то.

– Ты что такая бледная, Анька? – спросил отец, не узнавая свою дочь. – Под глазами круги! Возьми талончик, сходим с тобой к терапевту, – заботливо посоветовал он, по-отцовски.

– Пап, отстань со своим талончиком? Что ты все время со своим талончиком пристаешь ко мне? – дерганным голосом сказанула дочь, поддерживая рукой свою тяжелую голову.

Ваня резанул на нее взгляд: волосы растрепанные, сама вялая, белки красные.

– Ну приходи, без талончика, я схожу с тобой к терапевту, – чаялся он за дочь чистосердечно.

– Я здорова пап, правда! Отлично все, – прошу отстань, пожалуйста, пап, – вскипела она, закрываясь в ванне.

«Нездоровая», – видел он ясно, но настаивать не стал, ушел на работу.

Солнце еле пробивалось через серую мглистую навесу, и в целом было тепло, но холодный ветер неприятно ударял в лицо. Люди высыпали на улицу. Разнопестрые школьники кучками направлялись к школе, чтобы получить пуд знаний; а молодые родители отводили своих плачущих малышей в детский садик.

Поликлиника, в которой он работал, находилась от дома через три остановки. Утром в основном он ходил пешком, а вечером подъезжал домой на автобусе.

Про Татьяну с ее дочерью Катей, он почти и не думал. «Сходил же к ней, поговорил, обещание выполнил», а что еще надо? Для него самого столь неожиданно оказалось, что столько женщин развелось вокруг него, а он и так не знал, что с ними делать. Он и с дочерью то без понятия, не знал, что делать, не лез в ее воспитание, не учил жизни, хоть и любил ее и чувствовав с ней кровную связь. Может она немного и холодновато к нему относилась, но он не морочился этим. Главное он ее любил, а значит по факту ему есть кого любить на белом свете.

В этот понедельник к нему зашла любезная заместитель главного врача Римма Станиславовна и так, между прочим, напомнила ему, что он дежурит в эту субботу. Ваня раздосадовался про себя, что не сможет уехать на дачу, а жену терпеть дома, как пытка какая-то.

С таким настроением он кое-как отработал неделю, наблюдая дома за участившими стычками между Леной и Анькой. Заведенная нервная, побагровевшая Аня, не находила себе покоя. И объяснив отцу, что у нее в институте еще не начались занятия, поэтому имеет полное право дрыхнуть сладко до самого вечера, а вечером, намыленная куда-то, сваливала из дома и иной раз и на выходных не появлялась.

Субботнее тихое утро пробудилось туманом. Москва молчала и была восхитительно-нема этим утром. Свободные дороги, пустые автобусы, будто город Москва, жил в эту минуту лишь для одного единственного жителя, для – Лопатина Ивана Андреевича.

На работе он заскучал. Два-три врача слонялись по кабинетам, так же дежуривших, как и он. Дружить с коллегами особенно не приходилось. Со всеми поддерживал доброжелательные отношения, не ругался, не лез в передряги. Женщины засматривались на него, он же в свою очередь старался их не замечать. Его жена Ленка, так измочалила у него желание общаться с противоположным полом, что замерзло и очерствело его сердце, не желая ничего, кроме одиночного, комфортного существования.

После обеденного времени, к нему в окно пробилось солнце, одаривая его искрой жизнелюбия. Захотелось есть, а он ничего не брал с собой, и не рвался домой. Тут память напомнила ему о милом приглашении Татьяны, зайти к ним как-нибудь. Не колеблясь, он закрыл смену и поехал до Татьяны, как ни глупо – попросту поесть

Солнце проводило его до седьмого этажа и спряталось за тучи, разворачивая полевые-лиловые закатные действия у кромки запада.

Татьяна Вячеславовна, словно молилась на него, как родного впустила в дом, первым делом предложила отужинать. «Соленые огурчики, капусточка, жареная картошечка с котлетой». Ужин был вкусным.

– Как Катя? – участливо поинтересовался Ваня.

– Что-то проклюнулось в сознании, начала читать, «Дон Кихот». Заговорила со мной, расспрашивала про вас. Ну я вкратце рассказала ей про вас, что с моим отцом, ее дедом работали вместе, – глаза Татьяны светились добром, скромностью.

«Человек столько лет прожил и нисколько не испортился», – с уважением подметил Ваня.

Она была его постарше, лет на семь. И между собой они общались исключительно на – «вы».

Пройдя в комнату к Екатерине, Иван увидел, что она читает.

– А, олень прискакал! – ехидно выразилась Катя, откладывая книжку.

– Оленем я по молодости был, и давно уж отскакал свое, – не обижался Ваня, принимая ее слова за обычную шутку, непринужденно поднимая уголки губ в доброй улыбке. – Как говорит коллега хирург:

–Старость машет уж платочком, под зелененьким кусточком, – сострил он, без всякой заносчивости осмеивая себя.

Катя повернула к нему голову и замерла, заинтересованно, с затаившимся любопытством разглядывала она его какие-то доли минут. Ваня и сам успел отметить ее насыщенно-шоколадные глаза. Их яркий, смелый, волнительный блеск, в которых неугасаемая жизнь пламенными угольками искрилась. И взгляд не девичий, а женственный, наполненный смыслом, пониманием, болью, страданием.

– Так ты совсем молодо выглядишь, – тихо сказала она, – можешь и поскакать, если приспичит, – голос ее не стеснялся, ляпал что придется.

– Принимаю за комплимент, – одобрил он начало разговора, поведя бровью на полки: – смотрю кубки у тебя, награды.

– В прошлом это, – сухо ответила она, не желая об этом распространяться и короткое молчание повисло в комнате. – Мама сказала, что у тебя тоже дочь?

– Да! Дочь, Аня, восемнадцать лет, – подтвердил Иван, скованно. А ему, собственно, о дочери не хотелось говорить. «Не дай бог о жене еще спросит, с которой он не разведен». – Как книга, интересная? – увильнул он от расспросов.

– Интересная, – вздохнула она тяжко, – мои то приключения уже закончились, осталось про чужие читать.

– Вот тут ты зря, нужно вставать на ноги. Массаж рук, ног. Корсет одевать поддерживающий, понемногу раскачиваться, вставать и ходить опираясь на ходули.

– Откуда у тебя такие знания, ты же вроде не физиотерапевт? – скользко отметила она, скрестив тонкие руки на груди, хватая пододеяльник.

– А что ж думаешь… Врачи обязаны знать многое, не только свой профиль. Важно захотеть выздороветь, а оттуда организм податливей будет на лечение.

– Еще скажи йогой мне начать занимать, – смеялась она над ним открыто и глаза ее заулыбались, осветили ее белесое лицо на фоне тусклого комнатного освещения.

– Потом можно, когда поправишься. Без фанатизма, – проговорил он строго, почувствовав, как у него уши разгорелись и остановив на ней свой взгляд успел подчеркнуть: – ее светло-русые, прямые длинные волосы, закрывали весь остаток подушки, лицо открытое, без челки, мягкая переносица, ровный нос и линии губ, налитые красной спелостью. Он даже смутился внутри так далеко, что не осознал этого, резко промямлил:

– Хорошо тут у вас, но мне пора.

– Иди, – отпустила она его с легкостью, – заходи еще, поболтаем! – снова как-то иронично произнесла она ему уже в спину.

Он и не понял, шутит она так, или и в правду пригласила?

7

Дома началась ругань. Лена с Анькой сталкивались, выясняя что-то между собой, и Иван, не выдержав, позвонил постояльцам, предупредив их, что сдавать больше не будет. Он уже представлял, как съедет в свою отдельную квартиру, а дочь займет его комнату. И ей попроще будет, и быть может, она перестанет грызться и поедать с матерью друг друга А ему уж в конец надоело все это терпеть, ютиться не один год с женой на одной жилплощади.

Он вынужденно смирился тогда в прошлом ради дочери, но ей уже восемнадцать и пора что-то менять.

Природа остывала, кропила дождем. Полуголые деревья сонным параличом угасали, скидывая последнюю лиственную одежку. Повеяло цикличной сыростью, землей безжизненной. И где-то за тусклыми серо-белыми облаками, пышно взбитыми ветром, верховодило солнце, угощая по вечерам истомными красно-сиреневыми заливами.

На этой неделе к Ивану на прием заявилась Алка, подружка его жены. Женщина, чуть моложе Ленки, крупные глаза, щекастая, губы вытягивались в одну длинную улыбку. Обдала она Ивана Андреевича запашком дорогого стирального порошка вперемешку с дешевыми духами. Села напротив и заулыбавшись сказала:

– Здравствуйте, я к вам по талончику.

– Фамилию назовите пожалуйста, – мягко произнес Иван, вдохнув своими носовыми пазухами очень уж устойчивый запах пациентки.

– Лопатина? – смеялись ее глаза несколько оживленно и наивно.

– Лопатина? – проверил он по компьютеру, усомнившись в личности, – Елена Анатольевна?