Горький вкус любви

Вскоре после того, как я открыл кафе, прибыли первые клиенты. Повар-йеменец был на кухне, Джасим за прилавком считал деньги и ничего не сказал, когда я появился.

Пришел и Рашид. Перед тем, как войти в кафе, он сплюнул, а затем крикнул мне, будто обращался к своей жене:

— Я пришел, неси кофе.

Он уселся за стол. Еще несколько посетителей вошли и устроились за столиками, приветствуя друг друга. Вдруг Рашид поднялся с места и закричал своему другу Гамалю, сидящему в противоположном углу зала:

— Ты видишь, что происходит с нашим городом? Наше правительство каждый день хвастается, какими богатыми мы стали, но только взгляни, что случилось, стоило лишь пролиться дождику: Джидда потонула! Неужели нельзя сделать дренажную систему, ведь у них столько денег!

Гамаль засмеялся, и Рашид, довольный своим выступлением, сел.

— Ваш кофе, — сказал я, поставив чашку на стол.

У стойки Джасим поймал меня за руку и вопросительно уставился на меня.

Я молча высвободил руку и отвернулся от него со словами:

— Мне надо отдохнуть.

Шли часы. В узкой комнатке было душно, и с каждой секундой мои веки всё сильнее наливались тяжестью. Только возгласы мужчин, играющих в домино за окном, не давали мне провалиться в сон. Стук костяшек раздражал меня, мешая думать о маме. Как же мне хотелось получить весточку о том, что с ней и Семирой всё в порядке.

Я лежал лицом к стене. Мои мысли были только о маме, о Семире и об их подругах с Холма любви, занимавшихся проституцией. Год за годом эти женщины отдают свои тела голодным мужчинам. Бесконечными ночами лежат они в объятиях незнакомцев, которые приходят с наступлением темноты, которые бродят украдкой, как волки, вокруг холма, избегая других мужчин и дожидаясь условного сигнала. Я думал о том, как моя мать и Семира растили нас с Ибрагимом, как они помогали друг другу, делились деньгами, которые сумели заработать. А что бы они сказали, если бы увидели меня здесь, в задней комнатке при кафе Джасима?

Вечером в дверь постучали.

Я сделал глубокий вдох и выдохнул:

— Входите.

Это был Рашид. Он вошел, закрыл дверь и повесил гутру на крючок. Разгладив тоб, он взглянул на свои ботинки и потом, не говоря ни слова, выключил свет.

В темноте раздался его шепот:

— Джасим сказал, что ты будешь моим мальчиком, пока я не женюсь.

И он взял меня за руку.

Примерно через месяц после того, как Рашид стал регулярно приходить в мою комнату, я сидел перед кафе и курил, безучастный к тому, что происходит вокруг меня. Из череды посетителей этим утром я выделил только господина Молчуна. Должно быть, он заметил, что со мной что-то происходит, и подошел ко мне.

— Насер, как дела?

Я пожал плечами.

Тогда он прошептал:

— Если тебе надо с кем-то поговорить, я буду рад выслушать тебя. Поверь, немногословные люди умеют слушать.

Он закурил и скрылся внутри кафе.

Я стеснялся рассказывать господину Молчуну о Рашиде. Прошло довольно много времени, прежде чем я решился заговорить с ним.

Подавая ему кофе с басбусой я знал, что из-за прилавка на меня поглядывает Джасим, а Рашид, сидящий за своим столиком, вообще не спускает с меня глаз. Я прошептал господину Молчуну, что хотел бы побеседовать с ним, но что сделать это можно только рано утром, до прихода Джасима и повара-йеменца, когда я открываю кафе.

Господин Молчун кивнул и ответил, что придет к кафе на следующий день сразу после первой утренней молитвы.

Он появился в моей комнате ровно в половине шестого утра. И сразу же сказал, что знает, чего хочет от меня Рашид в обмен на покровительство Джасима и его кафе. Я был не первым мальчиком, с которым произошло такое, утешал меня он. И еще он сказал, что знает человека, который быстро найдет мне другую работу. Звали этого человека Хилаль, он был из Судана. Господин Молчун заверил меня, что Хилаль — хороший человек, который поможет мне.

Тем не менее прошло не меньше двух недель, прежде чем сбылись обещания господина Молчуна. К тому моменту, когда Хилаль нашел для меня работу на мойке и маленькую квартирку, я принимал в своей комнате Рашида уже полтора месяца.

Наступил мой последний день работы в кафе. Рашид пришел и ушел, оставив мне сотню риалов и чувство омерзения. Я лежал, уставившись в зеркальный потолок. Уговоры Джасима и моя мечта покинуть Джидду заставили меня принять эту жизнь в зеркале. Но скоро ей придет конец. Я поднял с пола ботинок и швырнул его в свое отражение.

Уходя из комнаты, я в последний раз взглянул на потолок. Отраженная в нем комната была рассечена надвое. Я вышел из треснутого зеркала, навсегда оставив там осколки прошлых месяцев.

Джасим, узнав мой новый адрес, приходил умолять меня вернуться. Я сказал ему, чтобы он оставил меня в покое.

— Ладно, — проговорил он, пожимая плечами. — Но я твой единственный друг. Никто не станет помогать тебе так, как я.

— Уходи! — повторил я.

Моя дружба с господином Молчуном продолжалась и после того, как я покинул кафе. Мы встречались с ним в торговом центре или на набережной, чтобы поговорить и погулять. С тех пор как я приехал в Джидду, у меня не было такого друга, которому я мог бы доверять. Только с господином Молчуном я впервые почувствовал себя в безопасности.

В Джидде он жил нелегально. Его депортировали из страны бесчисленное количество раз, но он всегда возвращался. В последний раз он наконец усвоил урок, рассказал он мне. Тайком пробравшись в южный порт Джизан, он отрастил длинную бороду, купил темные очки и стал одеваться как саудовец. А еще он старался не встречаться с соотечественниками и вообще ни с кем из иностранцев, чтобы избежать подозрений.

Кроме того, я пытался получше узнать и Хилаля, однако суданец был слишком занят, чтобы дружить с кем-то. Он жил в крохотной квартирке на Аль-Нузле вместе с тремя другими суданцами и работал с утра до ночи.

— Я оказался в богатой стране, — говорил он, — поэтому я должен воспользоваться этим и заработать как можно больше денег.

Он хотел накопить столько денег, чтобы хватило на возвращение в Судан и открытие собственной автобусной линии, которая соединила бы его родную деревушку с портом Судан и столицей Восточного Судана Касалой.

И пусть у меня не появилось много друзей, однако жить мне стало легче. Я был почти счастлив оттого, что теперь самостоятельно строю свою жизнь. Мне не нужен ни дядя, ни Джасим, говорил я себе.

Но я не успел привыкнуть к относительно счастливой жизни. Вскоре Хилаль принес печальную новость, которая вновь ввергла меня в пучину отчаяния и одиночества.

Заглянув ко мне однажды утром, Хилаль рассказал, что квартиру господина Молчуна обыскала иммиграционная полиция и что сейчас он ожидает депортации в одной из тюрем в центре Джидды.

— В голове не укладывается! — восклицал Хилаль. — Абу Имад всегда был самым осторожным нелегальным эмигрантом во всей Саудовской Аравии. Уж я-то знаю, поверь мне, я знаком со многими нелегалами. Просто не понимаю, как он попался.

Как только Хилаль ушел, я поспешил в тюрьму, чтобы попытаться увидеть господина Молчуна хотя бы еще раз, пока его не выдворили из страны.

В здании тюрьмы раньше располагался старый аэропорт Джидды, поэтому оно поражало своими размерами. Его огораживала высокая белая стена, а окна были только под самой крышей. У входа стоял памятник — небольшой самолет. Его задние колеса касались земли, а передние чуть приподнялись, так что казалось, будто самолет вот-вот взлетит. Какая ирония, что самолет, созданный по подобию не знающей границ птицы, украшает здание, в котором держат взаперти людей за то, что они посмели осуществить свою мечту.

У ворот стоял вооруженный полицейский. Я знал, что шансов у меня мало, но всё равно сделал попытку.

— Ассаламу алейкум, — поздоровался я с ним.

— Ва-алейкуму, — ответил он холодно, оборвав формулу приветствия на половине.

— Да продлит Аллах ваши годы, — продолжил я. — Нельзя ли мне повидаться с другом, который ожидает в тюрьме депортации?

Он растянул сонное лицо в издевательскую ухмылку.

— А ты иностранец, значит?

Я кивнул.

— Где твои документы?

Я вручил ему вид на жительство. Он перелистал бумаги и потом швырнул их обратно мне. Я едва успел поймать их.

— Убирайся, — сказал он. — Посещения запрещены. Тюрьма закрыта.

— Но он мой единственный друг. В Джидде у меня никого больше нет. Пожалуйста, разрешите мне попрощаться, просто…

— Я сказал, убирайся. Чего ты ждешь, во имя Аллаха? Или хочешь присоединиться к своему другу?

Я опустил голову и пошел домой, в свою жалкую квартирку.

Только я открыл дверь, как позвонил Джасим.

— Насер?

Я положил трубку. Но, уже лежа на кровати, я начал понимать, что снова остался с Джасимом — кроме него, у меня никого не было. Я выключил свет и зарыдал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВЕТЕР С КРАСНОГО МОРЯ

1

В последующие дни я практически не думал о записке, а в те редкие моменты, когда всё же вспоминал о ней, тут же старался отвлечься, поскольку не видел никакого смысла размышлять над этим. Кто знает, чем может закончиться подобная затея?

В пятницу вечером, через три дня после того, как девушка бросила мне листок желтой бумаги, я решил сходить на набережную, немного проветриться. Мне захотелось провести ночь в моем укрытии.

В субботу меня разбудила боль в спине — спать на камнях было жестко. Я закрыл глаза, надеясь отдохнуть подольше, но солнечный свет пробивался даже сквозь сомкнутые веки. Я сел и зевнул.

Море неустанно катило волны к берегу. Я спустился к воде, наклонился, чтобы умыться, и увидел свое отражение, качающееся на волнах. Оно словно хотело убежать, нырнуть в глубины моря. Холодная вода пробудила во мне новые чувства.

Почему я допустил, чтобы Джидда, с ее обычаями и предрассудками, превратила меня в безответного труса? Почему я здесь, а не под деревом, не жду ту смелую девушку? Мне следовало искать ее, а не прятаться. Возможно, под ее абайей не кроется ничего особенного. Да, она может оказаться фантомом, сумасшедшей или глупой девчонкой, которой нечем занять свое время. Но ведь всё равно это шанс, который нельзя упускать в этой стране, где между женщинами и мужчинами выстроена высокая стена!

Я смотрел на Красное море и молился, чтобы девушка, написавшая мне, сделала это от чистого сердца. Я надеялся, что она снова придет к дереву.

Между тем в Аль-Нузле по-прежнему шло черно-белое кино, только людей стало меньше — там два человека, тут трое. Шагая по тротуару, я казался себе участником массовки, который крадет внимание зрителей, отвлекая их от истинных звезд экрана.

Мне не терпелось добраться до дома после долгого пути под палящим солнцем. Я планировал выпить чего-нибудь холодного, перекусить, а потом — бегом к моей любимой пальме, ждать под ее сенью возвращения девушки. Все страхи забыты, я чувствовал себя смелым и независимым.

— Салам, — сказал я толстому ливанцу, торгующему шавермой.

— Ва-алейкуму салам, — ответил он добродушно.

— Мне одну шаверму.

— С курицей или с мясом?

— С чего это вы взяли, что я ем курицу?

— Ишь, какой задира, — укорил он меня.

Я лишь сощурил глаза.

Расплачиваясь за покупку, я обратил внимание на цитату из Корана за спиной торговца: «Жизнь преходяща». И в этот момент в зеркале, висящем по соседству с цитатой, отразился Абу Фейсал, палач. Он входил в лавку.

Его присутствие было немедленно замечено. Мужчины быстро повставали из-за столов и один за другим потянулись к палачу, целовать его знаменитую правую руку, причем целовать с такой страстью, словно это был черный камень в священной Каабе.[15] Кто-то крикнул: «Аллаху акбар! Да благословит вас Аллах, о блюститель правосудия».

Я как зачарованный смотрел на него. У меня было странное ощущение, будто в мою дверь постучался ангел смерти. От этой мысли я вздрогнул. Вот и конец моему отважному настрою. Я положил деньги на прилавок, собираясь уходить.

Глаза Абу Фейсала, словно два солдата, прячущиеся в окопе, были маленькими и узкими. Что он видит через эти крохотные отверстия?

Я взял шаверму и пробрался к выходу через столпившихся вокруг палача людей. На улице мне в лицо ударил жаркий воздух. Желудок свело. Я выбросил купленную шаверму в урну и пересек дорогу по направлению к йеменскому магазину.

И здесь толпились покупатели. Я с трудом протиснулся мимо кассы, за которой сидел старый йеменец — хозяин магазина, — помахал рукой перед лицом, разгоняя клубы благовоний, и углубился в дальнюю часть торгового зала. Из колонки, прибитой под самым потолком, негромко лились суры из Корана. Я отпнул в сторону пустые коробки, лежащие на полу, чтобы подойти к холодильнику, открыл его и стал рыться в поисках самой холодной банки «пепси-колы».

Хозяин магазина крикнул мне:

— Они все одинаковые, возьми одну и закрой холодильник!

Я молча продолжал копаться, пока не нащупал ледяной алюминий. Вытащил эту банку, вернулся к прилавку и положил на кассу полриала. Снова оказавшись на улице, я, истекая потом под немилосердным солнцем, побрел к дому, где когда-то жил мой дядя, с намерением устроиться в тени пальмы.

Путь показался мне бесконечным, но наконец я сел под широкими пальмовыми листьями и вскрыл банку «пепси». Холодная жидкость обожгла мое горло.

Я огляделся. Вдалеке, справа от меня, из дома вышла женщина. Я перестал пить и сосредоточился на ней. Это она, та самая девушка? О, кажется, она вышла из дома, где живет Зиб Аль-Ард. Он сейчас воюет в Афганистане, и будет ли красиво с моей стороны, если я с его сестрой… Да есть ли у него вообще сестра? Я точно не знал, но зато слышал, что вторая жена его отца живет всего в нескольких ярдах от дома Зиба Аль-Арда. Я поднялся, чтобы лучше разглядеть женщину. Неужели записку мне подбросила вторая жена отца Зиба Аль-Арда? И такое возможно.