Горький вкус любви

Не успел я сделать и шага, как он поймал меня за руку и притянул к себе.

— Ответь, — потребовал он. — Это потому, что я не саудовец? Разве тебе мало моей власти и денег?

— Нет, Яхья, дело совсем не в этом.

— Так в чем же? — заорал он в отчаянии. — Давай, скажи мне, наконец. — Он отпустил мою руку. Сплюнув на тротуар, закатал рукава футболки и напряг мышцы. — А как тебе вот это? — Затем поцеловал себя в бицепс и добавил: — Ну что, у твоих мужчин есть что-нибудь похожее?

— Яхья, — начиная терять терпение, воскликнул я, — ты меня не слушаешь! Я жду девушку.

Он рассмеялся, как дикая гиена, так, что не мог остановиться.

— Ты становишься таким же, как Хани, который ходит повсюду с фотографией одной египетской актрисы и рассказывает о том, как сильно влюблен в нее. Он говорит о ней так, как будто у них всё по-настоящему. Хани уже планирует, как они будут проводить ночи в ее квартире на берегу моря и какие подарки он будет дарить ей, — Яхья замолчал и спокойно достал пачку сигарет, вставил одну в рот и закурил. — Будь осторожен. Не потеряй голову, как он.

Он сделал глубокую затяжку и протянул сигарету мне.

— А где ты собираешься встретить свою девушку? В кино? В театре? Такое случается в других странах, например, в Египте или в Ливане. Только не в Саудовской Аравии. Послушай, мы и женщины живем в разных мирах до тех пор, пока не поженимся. Но пока это не произошло, зачем терять время? Можно ведь получать удовольствие и по-другому. Как ты это делаешь в кафе Джасима! Вот в чем твое истинное предназначение! Ты просто должен принять это.

Я оттолкнул Яхью и ушел, оставив его стоять возле одинокой пальмы. Я даже не попрощался. На автобусной остановке я сел в автобус, идущий на набережную.

Должно быть, я просидел на своем камне несколько часов, слушая ностальгические песни влюбленного певца. Я завидовал его любовным страданиям, его тоске по женщине, которая, как он пел, была для него и возлюбленной, и другом. Мне хотелось запеть вместе с ним, чтобы через песню прикоснуться к его сердечной боли.

Но, как всегда, я не стал беспокоить его. Вместо этого я отдался мечтам. Вместе с его песнями мое сердце унеслось куда-то в будущее, где Аллах сотворит для меня чудо и подарит мне девушку, которую я буду держать за руку и которой я скажу все те слова, что говорят друг другу влюбленные.

5

Уже перед рассветом я добрался домой, принял душ и лег на кровать.

Мое тело тосковало по женским прикосновениям. Я закрывал глаза и представлял мир моего прошлого, в котором жил с мамой и ее подругами. Посещать этот мир я стал много лет назад, пытаясь успокоить жгучую боль в душе, вспыхивающую каждый раз, когда я думал, что больше никогда не увижу маму. С годами боль не ушла, она всё так же сидела во мне, только стала менее острой, а мир прошлого превратился в единственное место на земле, где я мог встретить женщин. Мир матери стал прибежищем для моих растущих желаний.

Чтобы заработать на жизнь, моя мама заплетала женщинам косички и рисовала хной узоры на их руках и ступнях. Работала она прямо в нашей хижине, сидя на табуретке, которая стояла перед ее кроватью. Моя кровать стояла чуть дальше. Мамины клиентки, многие из которых были ее подругами, приходили к нам, когда захочется. Больше всего работы у мамы бывало перед свадьбами, Идом,[13] Рождеством и Пасхой.

Лежа на своей постели, я слушал их разговоры. Истории о любви, о мужьях и о том, что приносило им счастье или горе. И каждый раз, когда та или иная подруга оставалась у нас на ночь, я притворялся, что заснул, а сам потихоньку наблюдал за ними. Чаще всего у нас ночевала моя крестная Семира — наполовину эритрейка, наполовину итальянка.

Даже столько лет спустя, стоило мне закрыть глаза, я видел перед собой Семиру. Только теперь она уже была не крестной, которая делилась со мной своей мудростью и советами, а богиней любви и желания. Она была единственной женщиной, которую довелось мне увидеть обнаженной, и когда я вспоминал изгибы ее тела, моя кровь начинала бурлить.

Я помню, как однажды, когда мне было лет девять, я сидел у Семиры на коленях. Она жевала резиновую жвачку, мелькавшую иногда между ее полных алых губ. На ней была белая блузка с глубоким вырезом, открывающим верхнюю часть груди, туго затянутая вокруг талии. Это была моя любимая блузка. Семира расчесывала волосы, а я наблюдал за движением ее рук. «Можно мне твою жвачку?» — спросил я. Семира кивнула и языком вытолкнула жвачку на самый край губ. Я протянул пальцы к ее полуоткрытому рту и снял с губ теплую влажную жвачку. Сладости в ней больше не осталось, но зато она вобрала в себя вкус рта Семиры. Я медленно жевал, а мои глаза блуждали по ее длинной шее, по золотому ожерелью, так сочетавшемуся с ее светло-коричневой кожей, по выпуклостям ее грудей. Зачарованный, я не мог оторвать взгляд от этих загадочных полушарий. Улыбаясь, Семира отвернулась.

6

На следующее утро я встал в пять часов и отправился на автомойку. Мне предстояло отработать последний день перед двухнедельным отпуском.

Автомойка находилась на тихой улочке недалеко от Аль-Нузлы в районе, населенном выходцами из Чада. В соседнем доме чадец-мусульманин устроил школу, где обучал детей французскому и английскому языкам.

В основном клиентами мойки были богатые саудовцы, которые жили в роскошных домах на Аль-Нузле. Их машины пригоняли на мойку шоферы.

Летом, однако, почти все богачи разъезжались на отдых, обычно в Европу, и работы у нас становилось меньше. Поэтому хозяин — пятидесятилетний чадец — разрешал мне брать отпуск. Каждый год он отпускал меня на две недели, а для иностранца вроде меня это был неслыханно долгий отпуск. Так что можно сказать, что мне повезло, хотя в течение года хозяин заставлял меня работать с раннего утра и до позднего вечера. Даже когда клиентов не было, я не мог уйти домой пораньше: вдруг кому-то понадобится срочно поехать на важную встречу в неурочное время.

Когда день начал клониться к вечеру, хозяин сообщил мне, что, помыв «роллс-ройс» и два «мерседеса», я могу идти. Мой летний отпуск начался.

Настало время, когда я смогу долгими часами сидеть на берегу, в укрытии из валунов, лелея свое одиночество и согреваясь воспоминаниями.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЕТНЕЕ ОДИНОЧЕСТВО

В июле, когда все разъехались на отдых, в Джидде установилась непривычная тишина. Район Аль-Нузла обезлюдел, даже прохладными вечерами на улице никого не встретишь. Дороги, по которым неделю назад было не проехать, вдруг стали свободными.

Почти все, кого я знал, покинули Джидду. Мои приятели Фейсал и Зиб Аль-Ард сражались в Афганистане. Джасим был в Париже, покупал подарки и искал новые идеи для интерьера своего кафе. Яхья ходил по горам и, несомненно, не упускал случая заняться любовью где-нибудь на горном склоне. Не осталось никого, только я. О том, чтобы навестить дядю или брата, я уже не думал, — что толку, ведь они не хотят меня видеть. Кроме того, они не станут разговаривать ни с кем, кто имеет отношение к заведению Джасима. Мой дядя не знал, чем я там занимался, но он из тех людей, кто принимает на веру худшее из возможного. Этому его научила религия.

В нашем районе на отдых не уезжало только четыре категории людей: те, у кого нет денег, те, кому не к кому ехать, те, кто считает отдых запретным и вульгарным времяпровождением, и те, кому нравится опустевший город. Пока я работал у Джасима, у меня скопилась небольшая сумма денег, и я мог позволить себе поездку, но единственным местом, куда бы я хотел поехать, была моя родина, где живут мама и Семира. Только ехать туда нельзя, там идет бесконечная война.

Для счастья мне не нужна была компания, я умел находить отраду в своих горько-сладких воспоминаниях. Однако раскаленные и немые улицы Джидды в сезон отпусков были невыносимы.

Дни тянулись дольше, чем обычно, время едва ползло. Заняться мне было нечем, и поэтому писать в дневнике тоже было не о чем. Каждая минута, которую я был вынужден провести в Джидде, толкала меня всё ближе к краю обрыва, нависающего над морем одиночества.

Во вторник днем, на четвертый день отпуска, я решил отдохнуть от чтения и выйти на улицу, посидеть в тени моего дерева.

Я шагнул в белесый полуденный зной. Посмотрел направо, налево, но улица была пустынна. Ни единой души. Ногой я расчистил от песка асфальт и сел. Мне хотелось устроить себе длительный отдых. В это время дня ветер обычно стихает и наступает удивительный покой. Было так тихо, что, казалось, можно было услышать шорох перекати-поля, как в старых вестернах. Не было даже ни одного шерифа или агента религиозной полиции, чтобы остановить его.

Я прилег, откинувшись на спину. Из-за угла быстрым шагом вышла женщина, с ног до головы закутанная в черную ткань. Я недоумевал, куда она так торопится в такую жару, когда трудно даже пошевелиться. Я вытянулся на прохладном тротуаре, лицом к улице.

Звук легких быстрых шагов приближался. Я поднял голову. Женщина шла в мою сторону, поэтому я привстал.

Она тем временем остановилась, посмотрела по сторонам. Подойдя почти вплотную, женщина бросила мне на колени сложенный листок бумаги и метнулась прочь.

Я быстро развернул листок. Это была записка, адресованная мне. Я прочитал ее, и эти несколько слов навсегда отпечатались в моей памяти.

Это шутка? Чья? Я затряс головой в недоумении, но спохватился, быстро оглядел улицу: не видел ли кто произошедшее? Потом я сложил записку так, чтобы она превратилась в крохотный квадратик, и засунул глубоко в карман.

Улица снова была пустынна. Я закурил и пытался вести себя как ни в чем не бывало, однако от догадок и вопросов у меня кружилась голова. Что за сумасшедший поступок?! Разве эта женщина не знает, что за каждым нашим шагом наблюдает религиозная полиция? И как она решилась довериться мне? А что, если я придерживаюсь традиционных взглядов? Вдруг я консервативен? В таком случае своим поступком она бы вызвала во мне отвращение. Я мог бы проследить за ней и рассказать обо всем главе ее семьи. Страшно подумать, что сделали бы с ней мужчины, которых заботит только их собственная честь. О Аллах, думал я, должно быть, она безумна — разве можно так рисковать?

Несмотря на все эти мысли, меня неизмеримо возбуждал тот факт, что я сижу тут, на улице, с запиской от девушки в кармане. И в какой-то момент, всё еще сидя на тротуаре, я всерьез задумался над ее предложением.

«А почему бы и нет? Лето будет длинным и скучным», — нашептывал дьявол внутри меня. Я поднялся и пошел домой, на ходу перечитывая записку.

«Мой милый, я пишу тебе тайно. Никто не знает об этом, кроме меня и Аллаха. Мне нужно было сказать тебе, что ты мне нравишься и что я хотела бы снова написать тебе. Буду ждать тебя под деревом завтра в это же время».

Я закрыл глаза и попытался вспомнить, как она выглядела. Скрытая под черной паранджой, в черных перчатках и черной обуви она была похожа на любую другую женщину, виденную мной на улицах города. Но под паранджой могло скрываться всё что угодно.

Она может оказаться принцессой королевской крови или дочерью одной из богатых саудовских семей, живущих чуть дальше по Аль-Нузле. Но если она богатая наследница или принцесса, то почему не уехала, как все остальные? А может, она замужем за человеком, который отправился в отпуск со своими друзьями-мужчинами, а ее оставил дома с детьми? Девушка она, женщина или вдова? Живет ли она где-то рядом, по соседству? Может, это сестра одного из моих знакомых? Но они никогда не рассказывают о своих родственницах.

Я вспомнил, что говорил Омар в кафе Джасима о девушках, которые бросают под ноги парням записки. Возможно, она уже писала подобные записки другим юношам. Кто знает, вдруг она уже разбила множество сердец и теперь ищет новую жертву?

Если я отвечу на ее просьбу и позволю отношениям продолжаться, то один неосторожный шаг — и меня арестует религиозная полиция. Дело может закончиться Площадью Наказаний, ведь за прелюбодеяние грозит порка, а иногда и смертная казнь. Как смеет эта женщина подвергать меня такой опасности? Жизнь в Джидде трудна и без того, чтобы тебя кто-то дразнил от нечего делать. Кому нужен этот ужас, завернутый в листок бумаги? Я бросил записку в урну и вернулся к себе в квартиру.

В то лето, оставшись практически в одиночестве, всё свое время я проводил, читая книги и перечитывая дневник и письма к матери. От чтения меня порой отвлекали мысли и воспоминания о прошлом, особенно о том времени, когда я, пятнадцатилетний мальчик, вынужден был работать в кафе Джасима и утолять сексуальный голод мужчин. Мне не нужен был дневник, чтобы вспомнить о тех годах. Память осталась со мной навсегда, в моем теле.

Началось всё через несколько недель после происшествия в доме кафила, благословенного Бадера ибн Абд-Аллаха. По ночам меня всё еще мучили кошмары. Однажды я проснулся посреди ночи, весь в слезах. Я плакал и звал мать.

В комнату вошел дядя.

— Успокойся! — закричал он на меня.

Но я продолжал звать ее, что окончательно вывело дядю из себя.

— Я же запретил тебе произносить имя этой грешницы в моем доме, да сгорит она в аду, иншааллах!

Я спрыгнул с кровати и толкнул его в грудь, ударил в лицо. Он швырнул меня обратно на постель и обеими руками сжал мне горло. Его лицо покрылось потом, из верхней губы текла кровь, а глаза уставились на меня, неподвижные, будто принадлежали кукле, а не живому человеку. Мне нечем было дышать. Я сипел и вырывался.

Наконец он оторвался от меня и отвернулся со словами:

— Вставай и убирайся из моего дома, неблагодарный. Ты даже не молишься. Я не желаю больше тратить деньги на неверного вроде тебя. Чтобы завтра духу твоего здесь не было.

Я протестовал, я плакал, я умолял, но дядя не желал ничего слушать. Дверь за ним закрылась. На следующее утро дядя следил за тем, как я собираю свои вещи. Он сказал, что из меня никогда не получится хорошего мусульманина, потому что меня вырастила и воспитала дурная женщина.

— Зато посмотри на Ибрагима, — продолжал он. — Теперь его отец я, и сразу видна разница между вами. В нем уже все признаки благословенного мусульманина.

Я не знал, куда мне идти. В последний раз я взмолился, упрашивая дядю переменить решение.

— Мне всего пятнадцать лет, — рыдал я. — У меня нет денег. Куда я пойду?

— Возвращайся к своим друзьям, нюхальщикам клея, к этим негодным мусульманам, — ответил он и вытолкал меня из дома.

Некоторое время я сидел под дверью, не в силах осознать, что происходит.

Единственным человеком, который мог бы помочь мне, был Джасим.

К тому времени мы были знакомы уже года три. Я встретил его, когда впервые зашел к нему в кафе. Случилось это в мой день рожденья, когда мне исполнилось двенадцать лет. Выпив чаю, я подошел к прилавку, чтобы расплатиться, но Джасим отказался взять у меня деньги, сказав, что я был самым юным клиентом, который пил у него чай.

— К тому же ты читаешь мою любимую газету, — добавил он, указывая на номер «Оказа». Джасим сказал, что он восхищается людьми, которые любят читать. Он пригласил меня приходить к его кафе каждое утро и читать его экземпляр газеты и не тратиться на покупку своего.

Шло время, мы с Джасимом лучше узнали друг друга. Он не только одалживал мне ежедневно газету, но и дарил подарки, по большей части романы и сборники стихов. Но по-настоящему близким другом он стал для меня, когда нарисовал по моим описаниям портрет мамы. Благодаря его чудесной картине я стал меньше скучать по ней, потому что теперь она была всегда рядом; потому что ее облик, запечатленный в моей памяти, снова стал реальностью; потому что ее улыбка вновь окрашивала мою жизнь цветом и потому что каждый раз, когда я хотел почувствовать тепло ее любви, я мог взять портрет и прижать его к сердцу.

— Ты мой лучший друг, — сказал я Джасиму в тот день, когда он закончил мамин портрет. — Ты мой лучший друг, — повторил я сдавленным голосом, весь во власти эмоций.

Когда я прибыл в кафе со своими вещами, Джасим сразу же увел меня на кухню, подальше от клиентов. Я упросил его пустить меня пожить в маленькой комнатке в дальней части кафе, с зеркалом на потолке.

— Послушай, Насер, — сказал Джасим, — я разрешу тебе жить в этой комнате. Но ты должен помнить, что для меня это не просто комната.

Я перебил его:

— Не волнуйся, Джасим. Я побуду у тебя совсем недолго. Дядя вскоре передумает, я буду каждый день умолять его взять меня обратно. Он обязательно согласится. Поверь мне, очень скоро я освобожу твою комнату.

— Нет-нет, можешь жить там сколько захочешь, — возразил он. — Я буду рад помочь тебе. Но ты тоже должен мне помочь.

— Как?

— Поработай в моем кафе. Я уволю официанта — мальчишке невозможно ничего доверить. Мне кажется, из тебя получится хороший работник. И насчет денег тебе не придется беспокоиться, я буду платить тебе нормальную зарплату.

Меня не пришлось долго уговаривать. Я подумал, что если буду получать зарплату, то смогу заплатить покровителю за продление вида на жительство деньгами, а не своим телом.

— Если повезет, то я смогу скопить денег достаточно для себя и для брата, — бормотал я, строя планы на будущее.

— Что с тобой? — спросил меня Джасим.

— Всё хорошо, — ответил я, улыбаясь счастливо при мысли о том, что отныне я сам буду отвечать за себя.

— Обожаю смотреть, как ты улыбаешься, — произнес Джасим.

Его глаза блестели. Он взял меня за руку. Я отвернулся.

Он отпустил мою руку и предупредил меня:

— Но ты понимаешь, что работа в моем кафе означает, что тебе придется бросить учебу?

Взамен школьных занятий Джасим пообещал мне, что я смогу читать все книги, которые он провозит контрабандой из-за границы по просьбе людей, которые хотели читать издания, запрещенные правительством. А запрещали их либо потому, что они подрывали устои власти, либо потому, что их содержание не отвечало требованиям ислама. Особым спросом среди клиентов Джасима пользовались произведения саудовского писателя Абделя Рахмана Мунифа, который из-за своих политических взглядов лишился саудовского гражданства и жил в изгнании в Сирии.

Я не сомневался, что пробуду в кафе недолго. Мой план состоял в том, чтобы предложить дяде большую часть моей зарплаты. Уж тогда-то он точно согласится взять меня обратно.

Увы, через несколько недель после моего изгнания дядин работодатель переехал в Эр-Рияд, и дядя последовал за ним вместе с Ибрагимом. Об их отъезде я узнал, когда зашел к управляющему дома, в котором располагалась дядина квартира. Али был пакистанцем — чужаком, как и я, — и всегда с радостью передавал мне все новости об Ибрагиме, которые до него доходили.

Но в то утро, открыв дверь, он лишь молча опустил голову. Потом обнял меня и произнес:

— Теперь Аллах — вся твоя семья, сынок.

Первой моей мыслью было, что с Ибрагимом случилось что-то ужасное. Я стал умолять управляющего, чтобы он рассказал мне всё как есть. Но Али крепче сжал мои руки и сказал:

— С твоим братом и дядей всё в порядке. Но они уехали. И оставили тебя одного. Однако ты не бойся, с тобой Аллах, он тебя никогда не бросит.

— Как так уехали? Куда? В какой район? У вас есть их новый адрес?

— Ты не понял, Насер. Они уехали из Джидды. В Эр-Рияд. Навсегда.