Горький вкус любви

— Хорошо, дядя, — сказал Ибрагим, как вымуштрованный солдат. Направляясь к двери, он посмотрел на меня и покачал головой, словно говорил: «И что ты опять натворил?».

Дядя продолжал:

— Сегодня мне нужно, чтобы ты отнес документы нашему покровителю, благословенному Бадеру ибн Абд-Аллаху. Он просил, чтобы это сделал ты. Нам нужно продлить вид на жительство.

Мне уже давно было известно, что каждый иностранец, живущий в Саудовской Аравии, должен иметь покровителя — кафила, который является саудовцем и готов поручиться за тебя перед властями Королевства, разумеется, за ежегодную плату. Но только в тот апрельский день до меня дошло, что кафил в результате получает полный контроль над жизнью тех, кому покровительствует.

Я сказал дяде, чтобы он сам отнес документы, как всегда это делал, и уже собрался уходить со школьной сумкой на плече, но дядя схватил меня за руку. Его лицо покрылось потом.

— Пожалуйста, не упрямься, Насер, — умоляюще произнес он. — Мы должны слушаться кафила и делать так, как он велит. Нам нужно продлить вид на жительство. А он попросил, чтобы пришел именно ты. Если мы не сделаем всё так, как хочет наш покровитель, то он рассердится, и мы не сможем остаться в этой стране. Прошу тебя, Насер. Умоляю тебя.

Я колебался. Никогда дядя не разговаривал со мной в таком тоне. Мой бедный дядя, взваливший на себя заботу о детях презираемой им сестры, работал в этой богатой стране на правах эмигранта и едва сводил концы с концами.

Потом я подумал: почему я сопротивляюсь? Надо только сходить к кафилу, а потом целый день буду свободен.

— Хорошо, — сказал я дяде. — Я схожу.

Он вручил мне документы.

— А деньги? — поинтересовался я.

— Какие деньги?

— Две тысячи риалов. Чтобы заплатить за новый вид на жительство.

— У меня нет денег. Но кафил сказал, что на этот раз не потребует платы, да благословит его Аллах.

Я попытался улыбнуться — ради дяди. Но мы оба знали, что в Саудовской Аравии для чужестранцев не бывает ничего бесплатного.

Я позвонил в дверь виллы, и мне открыл улыбающийся слуга-эритреец по имени Харун. Он попросил меня обойти здание и зайти с черного хода, потому что жена и дочери кафила как раз собирались выходить. Я кивнул и направился по тенистой аллее вокруг дома. Дверь мне снова открыл Харун, как всегда с улыбкой, и пригласил пройти в просторный внутренний двор. Он указал на узкую тропинку среди фруктовых деревьев, по которой мне следовало двигаться.

— Эй, Али! — крикнул Харун, идущий вслед за мной, — скажи благословенному господину, что мальчик уже пришел.

В одной из дверей показался Али и велел мне подождать. Повсюду валялись игрушки и велосипеды. Стены внутреннего двора, разрисованные абстрактными узорами на бирюзовом фоне, приятно контрастировали с зеленью растений. Кроны садовых деревьев пронизывал золотистый солнечный свет. Сильно пахло благовониями. Я запрокинул голову и насчитал четыре этажа. Место, где я стоял, было лишь малой частью дворца кафила.

Вернулся Али и сообщил, что кафил готов принять меня.

— Иди, — сказал он, склонив голову.

— Куда? Почему ты меня не проводишь?

— Да не нужно ничего, просто иди, сам найдешь, — отнекивался Али, не поднимая головы.

Я приблизился к дому и, не зная, в какую из дверей заходить, обернулся к Али.

— В какой он комнате?

— Там, — сказал он, указывая на широкую дверь возле лаймового дерева. — Заходи.

Не успел я подойти к двери, как она распахнулась, и на пороге появился крупный мужчина, одетый в дорогие тяжелые одежды.

Еще будучи маленьким мальчиком, я пару раз видел нашего покровителя, но в его доме оказался впервые. Он пристально смотрел на меня.

— Добро пожаловать, Насер, — широко улыбнулся кафил.

— Спасибо, — сказал я и склонился, чтобы поцеловать его руку.

Мы вошли в традиционную арабскую гостиную, пахнущую восточными благовониями. Стены понизу были обложены матрасами и большими подушками, на полу лежали цветастые ковры, в которых ноги утопали по щиколотку.

Я подождал, пока усядется кафил.

— Садись, — сказал он мне, подкладывая себе под спину подушки. — Ты принес бумаги?

— Да, — ответил я и вручил ему заполненные формы с нашими фотографиями, после чего тоже сел.

Кафил стал проверять документы, а я разглядывал большой портрет хозяина дома, висящий у него за спиной. Он был изображен в золотистой накидке поверх ослепительно белого тоба, с величественным выражением лица.

«Как он умудряется сохранять по-мальчишески гладкие щеки в таком возрасте?» — гадал я, когда он спросил меня:

— А где деньги?

— Какие деньги?

— Цена выросла, ты знаешь? Теперь это стоит три тысячи риалов, — сказал он негромко.

— Но дядя говорил, что на этот раз вы не будете брать с нас плату.

— Послушай, сынок. Я сказал так твоему дяде, потому что пожалел его. Он заботится о тебе и твоем брате уже столько лет, хотя вы не его дети. Только подумай, сколько денег он потратил на то, чтобы привезти вас в эту страну, чтобы кормить вас и одевать. Твой дядя платит за всё, а ведь его работа приносит ему всего восемьсот риалов в месяц. Видит Аллах, он добрый и великодушный человек.

Лучи солнца, падающие в комнату через окно, играли на его упругих гладких щеках.

— Я буду с тобой откровенным, Насер. По-моему, на этот раз за документы должен заплатить ты. Тебе уже пятнадцать лет. Ты должен помогать своему дяде.

— Но как?

— Подумай. Разве ты не хочешь помочь дяде?

— Конечно, хочу. Но я уже говорил ему, что заплачу за всё, как только закончу школу. Я сказал ему, что как только у меня будет работа, ему больше ни дня не придется работать самому.

Я замолчал, удивленный тем, почему я рассказываю кафилу всё это. Тот разговор касался только меня и дяди. Я решил больше ничего не говорить и только смотрел на кафила, безмолвно умоляя его быть милостивым ко мне. Я молил его так, как молюсь Аллаху, когда прошу его простить меня, хоть я и плохой мусульманин.

Кафил молча созерцал меня некоторое время, потом кашлянул, потер переносицу большим и указательным пальцами и сказал:

— Насер, ты должен хорошенько об этом подумать. И еще, насколько мне известно, твоя мать велела тебе присматривать за Ибрагимом. Ты не забыл об этом?

Я не знал, что сказать на это.

— Насер?

Я прошептал:

— Да, но я верну дяде все деньги, когда закончу школу и найду работу.

— Я говорю о том, что происходит сейчас, а не когда-то потом.

— Но у меня же нет денег.

— Зато у тебя есть то, что подарил тебе Аллах.

Я закрыл глаза. Мне привиделось, будто ко мне бежит мама, но, сделав один шаг, падает, потом поднимается, делает еще один шаг и снова падает.

— Насер, — настойчиво звучал голос кафила. — Насер…

Неожиданно он оказался совсем близко от меня. Его рука касалась моего плеча.

Странное ощущение охватило меня. Я взглянул на кафила.

— Ну хорошо, скажем, то, что у тебя есть, стоит больше трех тысяч риалов.

Снова зажмурившись, я стал молиться, чтобы моя мама пришла и забрала меня отсюда. Но на этот раз она даже не могла подняться. Я видел, как шевелятся ее губы, как она что-то пытается сказать мне, и проговорил: «Не волнуйся, мама. Я прощаю тебя».

— Насер? — звал меня кафил.

В десять часов вечера я всё еще не мог уснуть, всё еще дрожал. Я принимал душ столько раз, что сбился со счета.

В ванне мне хотелось сесть, но каждый раз, стоило мне согнуться, резкая боль пронзала мне, будто я касался горящих углей. На постели я лежал лицом вниз, однако боль не отпускала и в этом положении.

В другом конце комнаты спал брат. Я слез с кровати и еле дополз до него, встал возле него на колени. Он не проснулся. Я погладил его по голове. Ибрагим нахмурился, отвернулся к стене и продолжал спать.

— Я люблю тебя, Ибрагим, — прошептал я.

— Я хочу спать, Насер. Оставь меня в покое, — пробурчал брат.

— Ибрагим, — продолжал расталкивать его я. — Мне больно, пожалуйста, помоги мне.

Он сел и стал громко звать дядю.

— Не кричи! Всё, я ухожу. Извини меня, — бормотал я, отползая к своей кровати.

Я лег на живот и впился зубами в подушку. Спать я не мог. Я думал о матери и всеми силами души хотел очутиться рядом с ней. Наконец я встал, оделся, прокрался мимо спальни дяди и вышел из квартиры. Мой путь лежал на набережную, в мое тайное место, о котором не знали даже друзья. До полуночи оставался еще час, значит, я успеваю сесть на последний автобус.

Я заплатил за проезд, добрался до заднего сиденья в мужской половине автобуса и сел, подложив под себя ладони, чтобы было не так больно.

Откинувшись на спинку кресла, я глубоко вздохнул. Я начал понемногу забывать о боли. Мне нравилось сидеть здесь, потому что мое сиденье было ближайшим к женскому отделению. Наши половины разделяла плотная занавеска длиной до пола, но через маленькое окошко над моей головой в мужскую половину проникали загадочные женские запахи.

В первые месяцы нашей жизни с дядей, когда я особенно сильно тосковал по матери и ее подругам, я полюбил ездить на автобусах именно потому, что только так мог приблизиться к женщинам и их миру. Сидя на заднем сиденье, я верил, что и в Джидде можно жить счастливо. Верил, что в жизни всё возможно. Лучше всего были часы пик, когда на крохотную женскую половину набивалось столько пассажирок, что в мужское отделение с удвоенной силой текли смешанные ароматы масла для волос, ладана, исходящего от их одежд, и запахов мяса и трав, которые они купили на рынке и везли домой.

Однажды один мужчина влепил мне затрещину, когда увидел, как я прилип к окну, разглядывая стоящих возле автобуса женщин в черных абайях. Он заорал водителю, чтобы тот открыл двери, и меня вышвырнули из автобуса. В тот день я легко отделался.

Считается, что в Джидде находится самый высоко бьющий фонтан в мире. Разбит он возле одного из дворцов короля Фахда ибн Абдель Азиз Аль-Сауда, на берегу Красного моря. Оттуда недалеко до моего секретного места.

На набережной около фонтана полно кафе и ресторанов. Обычно я с удовольствием прогуливался вдоль воды, разглядывая семейные пикники на берегу и вспоминая о том, что когда-то меня тоже любили и баловали.

Но в ту ночь я отгородился от мира. Почти бегом я миновал ряды припаркованных автомобилей и не обращал внимания на призывные крики уличных торговцев, прибывших с другого берега Красного моря, как и я.

Чуть дальше, где мне нужно было спуститься на пляж, я увидел знакомого певца, который сидел, как обычно, на своей скамье и пел, аккомпанируя себе на уде. Вежливо обойдя его, чтобы не мешать игре, я стал спускаться по крутым ступеням к морю.

На пляже, около самой воды, мне приходилось переступать через пустые бутылки и дохлых моллюсков, выброшенных на берег волнами. В мыслях же я был уже на своем камне, в моем маленьком мирке, где ждала меня мама.

Это был большой камень, каких здесь, у кромки воды, было множество. Сверху над ним нависал еще один, образуя небольшое укрытие. Я забрался туда и стал слушать, как поет и играет певец.

Вначале, когда я только начинал свои прогулки по набережной, я решил, что этот певец бездомный, хотя он был одет в безупречно чистое саудовское платье. Я так думал потому, что видел его у моря каждый раз, когда приходил туда, в любое время суток. Но вскоре я понял, что он был влюбленным, который находит утешение в объятиях моря. В своих песнях он описывал египетскую девушку, которая подарила ему счастливейшие дни его жизни в маленьком кафе в Каире, на берегу Нила. Но когда он рассказал своему отцу, что хотел бы жениться на этой девушке, отец порвал его паспорт на мелкие кусочки, чтобы сын не смог уехать из страны. И теперь юноше оставалось лишь петь о том, как он хочет увидеть свою возлюбленную. Он пел о том, что готов вместо лодки сесть на свой музыкальный инструмент, что его сердце будет мотором, а руки — веслами.

Я старался стереть из памяти то, что сделал со мной наш покровитель, но боль в теле не проходила, служа постоянным напоминанием. Занимался рассвет, а я всё так и сидел на камне, смотрел через море туда, где лежала Эритрея. Под нежным утренним солнцем накатывали на берег волны. В небесах возникали облачка, колебались некоторое время у горизонта, будто заблудились, а потом продолжали путь над Джиддой. Волны постепенно угасали, и наконец водная гладь успокоилась, отразив в себе бездонную синеву неба. Я чувствовал себя всесильным, вроде пророка Мусы с его волшебным посохом. Сощурив глаза, я представил, будто сжал море в узкий ручей, пересечь который ничего не стоило, а за ним шел не такой уж долгий и трудный путь в Эритрею, путь в ласковые объятия матери.

Как всегда в послеобеденное время, мама сидела во дворе лицом к улице. Из глубины нашего жилища я тихо наблюдал за ней.

Она закинула правую ногу на левую и покачивала ею так, что красная туфелька словно парила над желтым песком. Сильный ветер иногда заставлял ее клониться вперед, чтобы не упасть. Длинное узкое лицо мамы такое черное и блестящее, как будто посыпано порошком сурьмы, а маленькие холмики скул покрыты гладкой кожей. Когда она смотрела в пустое пространство перед собой, ее глаза казались темнее кожи, а когда она моргала, то ресницы, густые и длинные, распушались, как перья в хвосте павлина.

Мне семь лет. На мне белая футболка и желтые шорты в черную полоску. Мои кудрявые волосы уже длиной с мизинец. Я выглянул из дома, заметил, что наши куры пытаются проделать дыру в мешке с зерном, которое мама купила накануне на рынке. Я отогнал кур, поднял мешок и отнес его в дом.

Мне захотелось пить, и я вышел из дома во двор, где стоял глиняный кувшин с водой. Порыв ветра толкнул меня в грудь, и я широко раскинул руки, пытаясь обнять его. Мне в ноздри ударил запах жареного мяса. Поворачивая голову то вправо, то влево, можно было определить, что готовят соседи.

Рядом с нами жили две женщины: Лумлим и Камела. Каждая семья владела клочком земли, на которой были построены хижины, а остальное мы делили между собой: сарай, три больших бочки для воды, веревку для сушки белья, которую натягивали между тремя длинными деревянными шестами.

Во дворе зелени почти не было, за исключением огромного дерева между нашей хижиной и жилищем Лумлим. Иногда мы собирались под ним поболтать или послушать музыку — к одной из веток дерева был подвязан старенький радиоприемник Лумлим.

Я подошел к кувшину, стоявшему под небольшим навесом, который мы соорудили, чтобы сосуд с водой всё время находился в тени. Я поднял крышку и зачерпнул чашкой воды. Внезапно ветер задул особенно яростно, и белье на веревках испуганно забилось. Я обернулся и увидел, как мамины длинные, густые волосы взмывают в воздух. Словно черный лебедь, улетающий прочь.

4

Я захлопнул дневник. От парфюмерных химикатов щипало глаза. Я посмотрел на часы: двадцать пять минут десятого. С Яхьей мы встречаемся в десять. Нужно только вернуть дневник на место, и, похоже, можно идти. Но я еще не был готов. Залпом допил духи, подтянул к груди колени и обхватил их руками. Так я и сидел, как мне показалось — бесконечно долго.

Когда до назначенного времени осталось всего пять минут, я помчался к месту встречи с Яхьей — к своему любимому дереву, что стоит перед домом, где раньше жил дядя. Оно было ровесником моей жизни в Саудовской Аравии. Примерно за год до того, как дядя привез меня сюда, городские власти начали засаживать улицу пальмами, одна из которых была посажена перед дядиным домом. Я дал самому себе клятву, что буду ухаживать за ней, чтобы она росла быстрее: в ее тени можно будет прятаться от адской жары. Приходя из школы, я поливал свою пальму водой, набранной в бутылку в квартире дяди, и наблюдал за тем, как ее листья увеличиваются в размере. Наконец, пальма стала похожа на императора с огромной короной на голове.