Горький вкус любви

— О, Насер, если бы мне на грудь положили весь земной шар, то разразилось бы ужасное землетрясение!

Он бросился на кровать и повернулся лицом к стене. Затем перекатился обратно, уставился в треснутое зеркало на потолке. С глубоким вздохом он произнес:

— Ах, Насер, ты был прекрасен, когда жил в том зеркале. Ты был свободен, сексуален, полон чувств. Это был твой мир. И что это был за мир! — Закрыв глаза и отвернувшись от меня, Джасим тусклым голосом закончил: — Твои письма матери лежат на телевизоре. Пожалуйста, выключи свет и уходи.

Возле кухни я столкнулся с новеньким официантом.

— Ты не принесешь мне мятного чая? — попросил я.

Я заметил, что весь коридор был заставлен коробками с флаконами духов. Взяв несколько бутылочек, я вышел из кафе, чтобы найти свободный столик на улице.

Мимо по улице Аль-Нузла неслись автомобили. Я достал сигарету и рассеянно закурил.

В дверях показался официант. Он поставил на соседний с моим столик небольшой бокал в форме тюльпана и налил в него из чайника ароматной жидкости.

— Насер?

— Да?

— Мне нужно сказать тебе кое-что.

Он пригнулся ко мне и зашептал торопливо:

— Прошлую ночь я провел в доме Фавваза. Его родители куда-то уехали. Он сказал мне то, что все говорят в таких случаях: «То, чем мы занимаемся, это харам.[8] Но в нашей стране мы словно заключенные в самой большой тюрьме в мире, а заключенные делают друг с другом то, что не стали бы делать в обычных обстоятельствах». Он попросил меня быть его мальчиком, пока он не женится. А сейчас кафе закроется на время молитвы, и Фавваз поведет меня на свидание в торговый центр.

Не дожидаясь моего ответа, юноша ушел. Вскоре он появился уже вместе с Фаввазом. Держась за руки, они пошли по улице.

Когда мне было шестнадцать лет и я проработал в кафе уже около года, меня тоже водили в торговый центр. Пригласил меня один мужчина лет сорока по имени Абу Имад, которого я прозвал «господин Молчун».

Здание торгового центра было построено на иноземный манер. На пяти этажах с кондиционерами десятки магазинов продавали западные товары. Множество мужчин неспешно гуляли по ним парами, болтали и смеялись.

— Этот торговый центр, — сказал мне как-то Джасим, — ничем не уступает самым шикарным торговым центрам Парижа или Лондона. Здесь можно купить все европейские и американские марки электротоваров, модельной обуви и одежды и даже эксклюзивные наряды от Армани или Кельвина Кляйна.

Торговый центр стоял прямо на Площади Наказаний, где рубили головы и руки, где любовников пороли, обезглавливали или насмерть забивали камнями. Именно на этой площади делал свою работу отец Фейсала.

Внутри торгового центра мой спутник купил нам обоим по напитку, и мы уселись перед фонтаном. Мимо нас прошествовали два агента религиозной полиции. В руках у них было зажато по дубинке, и они поворачивали головы из стороны в сторону, спокойно и размеренно.

— Смотри, — шепнул мне господин Молчун, — они следят, чтобы мужчины и женщины не устраивали тайных свиданий. Благодарение Аллаху, ты мужчина. А иначе мы бы уже шли к тому джипу, и только Аллах знает, что с нами стало бы.

Официант и Фавваз скрылись из вида. Мое внимание привлекла женщина в парандже, которая выходила из обувного магазина напротив кафе Джасима. Медленно подъехавший джип религиозной полиции стал парковаться у магазина и на секунду скрыл ее от меня. Это напомнило мне о том, что я, прожив в этой стране десять лет, еще ни разу не разговаривал с девушкой, не держал женщину за руку и не имел подружки.

Женщина вынырнула из тени мрачного джипа, перешла дорогу и зашагала по тротуару. Джип продолжал стоять у обочины. Из него никто не вышел, но не было сомнений, что из-за тонированных стекол автомобиля за улицей внимательно наблюдают агенты религиозной полиции. Они следят за тем, чтобы Джидда оставалась черно-белым миром.

Одним глотком я допил чай и открыл конверт. В нем лежали мои последние письма к матери. Чернила еще не утратили свой блеск, заметил я, перебирая листки. Мне захотелось убежать, убежать как можно дальше от Джасима, от его кафе и от своих воспоминаний.

2

Мне было десять лет, а моему брату Ибрагиму — три, когда дядя, старший брат матери, привез нас в Джидду из лагеря беженцев в Судане. В лагере мы провели пять месяцев. В Джидде дядя работал шофером в одной саудовской семье. О том, что нас с братом держат в лагере беженцев, он узнал от одного из жителей нашей деревни, встреченного им в кафе, где собирались эритрейцы. Односельчанин рассказал дяде про нас и про то, где следует искать.

Когда дядя приехал в лагерь и сказал, что намерен увезти нас с собой в Саудовскую Аравию, я отказался ехать. Дядя уговаривал меня:

— Пойми, Джидда стоит прямо на берегу Красного моря, только с другой стороны. Поверь мне, вы будете совсем недалеко от Эритреи.

Ему удалось убедить меня только тогда, когда он сказал, что Саудовская Аравия — одно из богатейших мест мира и что там я смогу заработать горы денег и послать их маме.

Он отвез нас в Хартум, столицу Судана, а оттуда мы вылетели в Джидду.

Наш самолет приземлился в аэропорту вечером, всего за несколько дней до Рамадана. Было это в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Я влюбился в Джидду с первой же секунды.

В дом дяди мы поехали на такси. Дороги были широкие, хорошо освещенные. Мой взгляд перепрыгивал с одного здания на другое, с одной улицы на следующую. Мы ехали так быстро, что мне было больно смотреть. В лагере в это время суток единственным источником света были бы луна и звезды, только они помогали нам передвигаться ночью. Но в Джидде не было нужды ни в луне, ни в звездах. Я высовывался из окна, разглядывая фонари, стоящие на высоких столбах по обе стороны от проезжей части. В моем воображении они были словно богини, щедро дарящие городу свой свет.

— О Аллах, какие же ровные здесь улицы, — восхитился я. — Почти не трясет!

Повсюду — многоэтажные здания, совсем не те низенькие домики, что в Хартуме. Когда дорога побежала вдоль побережья, я по пояс высунулся в окно такси, вдыхая бриз, пахнущий рыбой и солью.

Неожиданно машина въехала в глубокий подземный туннель. Я залепетал, как перепуганный малыш:

— Дядя, дядя, мы едем под землю. А туда можно только мертвым.

И как же я обрадовался, когда туннель кончился:

— Мы всё еще живы!

Дядя улыбнулся и потрепал меня по волосам.

На одном из светофоров такси остановилось, и у меня было время, чтобы рассмотреть огромную скульптуру велосипеда на площади. На секунду я закрыл глаза, и в моем воображении возникла картина: педали, на них две ступни в красных итальянских туфлях; стройные ноги в синих джинсах; длинные черные волосы, обрамляющие женское лицо.

Светофор загорелся зеленым, и мотор такси взревел. Уже открывая глаза, я успел заметить, как женщина на велосипеде поворачивает голову и смотрит на меня. Потом подмигивает. «Это точно мама», — подумал я про себя. Я нащупал ладошку брата и перетащил его с дядиных колен к себе, обнял и стал целовать в щеки. Но он потянулся снова к дяде, недовольный, что его разбудили.

— Ибрагим! — тормошил его я. — Смотри, смотри. — И сам стал смотреть в окно и отвлекся от малыша. Мимо пролетали роскошные виллы, деревья и прекрасные автомобили самых разных марок, цветов и размеров. — Ибрагим, смотри, какие машины! — Я вклинился между двумя передними креслами, чтобы лучше всё видеть. Потом снова сел на заднее сиденье и зашептал Ибрагиму на ухо: — Однажды у нас тоже будет машина.

Пока мы ехали в такси, меня озадачила одна деталь. Помимо мужчин в белых тобах на улицах были и фигуры в черном. В свете фонарей они казались тенями тех мужчин, падающими на белые стены домов. Они напомнили мне истории о невидимых духах, которые рассказывала нам мама, только сейчас эти духи стали видны. Я слышал, что Саудовская Аравия — священная страна и что здесь чудеса случаются чуть ли не каждый день. Однако я догадался, что фигуры в черном — на самом деле женщины, потому что на улицах не видел никого, кроме мужчин и этих самых фигур.

— Дядя, можно задать тебе один вопрос?

— Конечно, сынок, — сказал он.

— Это ведь женщина, да?

— Где?

— Вон там, смотри. — Я показал на одну из теней.

Дядя улыбнулся и сказал:

— Да. О, благословенна детская невинность.

— Почему она так закуталась? Здесь ведь тепло.

— Женщины должны носить абайю.

— Дядя?

— Что?

— А им не жарко? Как они дышат?

— Так повелел Аллах. За это Он наградит их на небесах, иншааллах.

— Значит, девочки в моей школе тоже будут такими?

— Ты будешь ходить в школу для мальчиков. Девочки ходят в другую школу.

Я вспомнил про маленькую школу в лагере беженцев. Все мои друзья были девочками. А мальчишки всё время били меня, потому что завидовали: когда мы все вместе играли в свадьбу, девочки выбирали женихом только меня. Я рассказал дяде об этом.

— О, йа Аллах, смилуйся над нами. Нелегко мне придется с этим мальчуганом. Послушай, Насер, мальчикам нельзя общаться с девочками.

— Почему?

— Это харам, сынок.

— Почему это харам?

— О Аллах, дай мне терпения. Потому что… — Он замолчал и отвернулся. Через некоторое время он продолжил: — Потому что мы как огонь и масло, и если мы сойдемся, то вспыхнет пожар, адское пламя, которое поглотит нашу жизнь на земле и после смерти. Так что видишь, сынок, так Аллах пытается защитить нас ради нашего блага. Понятно?

— Понятно, — кивнул я, не понимая ни слова, и снова прилип к окну.

— Ну, вот мы и приехали, — объявил дядя, когда такси остановилось у высокого белого здания. — Этот район называется Аль-Нузла.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы покинули лагерь беженцев. Но всё так сильно изменилось, как будто мы очутились на другой планете.

Дядя открыл входную дверь. Когда я увидел телевизор, большой черный диван в красную полоску, толстый голубой ковер, то повернулся к дяде с вытаращенными от удивления глазами. Я поцеловал его руку и со слезами на глазах произнес:

— Спасибо тебе за то, что привез нас в этот прекрасный город.

Но потом я представил, что маме приходится одной прятаться от бомбежек под кроватью (раньше мы все вместе залезали под кровать каждый раз, когда над деревней начинали кружить бомбардировщики). «Прошу тебя, Аллах, пусть с ней ничего плохого не случится», — молился я про себя и в то же время клялся, что буду учиться и работать изо всех сил, чтобы привезти ее и Семиру к нам, в Джидду.

Но в тот вечер, когда я бежал от кафе Джасима, Джидда казалась мне совсем иной. Она уже не была тем прекрасным городом, который так нравился мне раньше.

В древние времена, когда на месте города была лишь крохотная деревушка на краю безводной пустыни, местные жители нарекли ее Джидда. Название происходило от фразы «Джадда Хавва», что означало «Мать человечества» — люди верили, будто она была здесь похоронена. Однако мне в тот вечер всё это казалось пустыми сказками.

Я тогда еще подумал о том, что современные градостроители и градоначальники подхватили привычку предков давать городу величественные имена. Теперь Джидду называли «Невестой Красного моря». И соответственно, одевали город-невесту в самые дорогие наряды. На каждой большой улице красовались бронзовые скульптуры — чтобы невеста блестела от украшений. Город во всех направлениях пересекали изящные мосты — как изысканные узоры на руках, нарисованные хной. И, словно усыпанная лепестками земля под ногами невесты, Джидда была полна душистых тенистых бульваров.

Но несмотря на всё это, я говорил себе, что Джидда не может называться невестой Красного моря. В ней не было того безграничного счастья, которое испытывает женщина на пороге замужества: слишком много в Джидде мужчин и женщин, чьи дни и ночи сливались в одно бесконечное путешествие по несчастью. Я был одним из них.

Тогда я не знал, что в складках подвенечного платья Джидды меня ждет любовь всей моей жизни.

3

Была почти половина девятого, когда я добрался до дома. Чуть позже у меня была назначена встреча с моим приятелем, Яхьей. Он собирался с компанией в поход по горам, и мы с ним договорились провести его последний вечер в Джидде в нашем любимом месте, «Дворце наслаждений».

Перед встречей у меня оставалось немного времени, и я решил почитать. Я сел за стол, над которым висел портрет матери, сделанный по моей просьбе Джасимом (в свое время Джасим учился на художника). Мамы моей он никогда не видел, поэтому портрет ему пришлось создавать с моих слов. Я сидел рядом с ним и, как мог, описывал каждую черту ее прекрасного лица.

Я сказал Джасиму, что ее любимый цвет красный, и он нарисовал рамку в виде языков пламени. И мама стала выглядеть, как летящая звезда. Я мог смотреть на ее портрет часами.

Выдвинув ящик стола, чтобы достать книгу, я увидел там свой дневник. Я взял его, и о чтении было забыто.

Прихватив один из флаконов с духами, которые я нашел в кафе Джасима, я устроился на полу. Дневник положил рядом. Первый глоток духов я некоторое время держал во рту. Покалывание сначала возникло на языке, а потом разлилось по всему горлу и добралось до носа. Во рту распространился сильный вкус химикатов. Постепенно покалывание переросло в жжение. Я крепко сжал нос в попытке удержать ощущения под контролем. Опьянение приходило медленно. Я продолжал пить.

Дневник я завел сразу, как только прибыл в Саудовскую Аравию. Как сказал мне однажды господин Молчун: «Мне кажется, что ты ничего не хочешь говорить, потому что ждешь кого-то особенного. Кого-то, кто поймет всё то, что скопилось в твоей груди и не находит выхода. Пока ты не встретил такого человека и пока тебе некому излить душу, записывай всё на бумаге. Дневники придуманы как раз для таких людей, как ты».

В Джидде не было женщины, с которой я мог бы разделить свою жизнь, с которой мы бы строили общие планы на будущее. Я жил в безжалостном изматывающем мире мужчин. Дневник был единственным хранителем моих надежд и секретов, заветным уголком, где я находил утешение.

Я раскрыл его наугад. Открылась страница с датой: «Весна, 21 апреля 1984 года, вторник». Глотнув еще духов, я мысленно вернулся в тот день. Мне было пятнадцать лет.

В ту субботу я проснулся, как обычно, в шесть часов утра и собирался в школу, когда в мою комнату вошел дядя. Он был очень религиозен и ненавидел мою мать. Но еще он был единственным человеком, который захотел помочь мне и моему брату. Тем не менее жизнь с ним была едва ли лучше, чем пребывание в лагере беженцев.

— Ибрагим принимает душ? — спросил он.

— Да, — ответил я, предчувствуя недоброе.

— Сегодня ты не пойдешь в школу, — сказал дядя.

Я не знал, как на это реагировать. С одной стороны, я ненавидел школу и чуть не прыгал от счастья при мысли о том, что целый день пройдет без уроков. Но в то же время я понимал, что за этот неожиданный подарок придется заплатить. Дядя бил меня каждый раз, когда я говорил, что мне не нравится ходить в школу, где меня учат ненавидеть людей, исповедующих иную религию или даже иную разновидность ислама.

Поэтому я был скорее насторожен, чем обрадован, и спросил дядю:

— Почему? Что случилось?

— Потому что…

Договорить ему помешало появление моего младшего брата. Он вышел из душа, чистый, одетый, похожий на примерного саудовского мальчика. Выглядел он гораздо старше своих восьми лет.

— Ибрагим, выйди из комнаты, мне надо поговорить с Насером.