Сиротская Ойкумена

– Заберемся на тот лесистый холм – там сухо и мы будем не на виду, – ответил проводник.

Под пригорком шумел и волочил сухие листья и травинки холодный и очень прозрачный ручей. Постников уже не чувствовал ног из-за усталости и в апатии сидел на толстом дубовом корне. Возле воды его охватила истома, невыносимо захотелось скинуть ботинки и лечь в траву, чтобы дать отдых избитым ногам.

– Займитесь костром! Не сидите! – крикнул ему из кустов Лофтус и тут же пропал. Он, похоже, оказался двужильный.

Лыцусь перескочил через ручей и в два счета наломал гору сушняка, Постников сложил шалашик из веток, сунул под него пучок сухого дерна и с первой спички зажег трескучий и живой огонь.

Внезапно в густеющих сумерках не очень далеко по-сорочьи треснула короткая очередь. Постников замер с мешком в руке, Лыцусь вскочил и тревожно вертел головой.

– Шухер! – зашипел он, словно встревоженный гусак. – Ну все – точно кранты!

– Может, медведь или волки? – предположил Постников. – Лисы здесь точно есть.

– Волки!.. – с пламенной обидой воскликнул сержант. – Какие волки! Тикать треба до лису, пока живы!

– Ну, как хотите, – ответил Постников. – А я слишком устал, чтобы скакать по лесу, да еще и впотьмах. Неохота ноги ломать. И потом, если это военные или полиция – то у них биосканеры точно есть, и бежать в кусты нет смысла.

Лыцусь упал на рюкзак и принялся крутить стриженой головой, напряженно вслушиваясь. Треск более не повторялся, и понемногу вернулось мирное шуршание леса, а шум ручья говорил о сне. Прошло с четверть часа, прежде чем из-за кустов сказали:

– Эй, помогите…

В темных зарослях черемухи отыскался не только проводник. Возле него была тушка косули или некрупного оленя. Пятнистый лесной зверь распластался на боку, подогнув тонкие ноги под светлое подбрюшье.

– Из травмата подстрелил, – пояснил Брендан. – Если не ошибаюсь, сержант, вы замечательный мясник? Значит, вам и освежевать и разделать. Сегодня к ужину жаркое.

– Легко! – отрапортовал сержант. Постников вынул из ножен армейский штык и подал ему. Лыцусь покрутил штык и вернул, сказав, что нож туповат. Брендан достал из мешка кривой складной нож и разрешил сержанту пользоваться также и туристическим топориком. Лыцусь подвесил косулю за задние ноги на сук, весьма ловко стянул с нее шкуру и принялся за разделку туши. Лофтус вынул из мешка несколько одеял и спальный мешок, и пока Постников набирал в ручье свежую воду, наломал лапника и устроил лежанки возле костра, еще одно из одеял расстелил вместо скатерти. На этом походном столе появились ложки, кружки, галеты и соль. Расторопный Лыцусь приволок в окрепший свет костра прутья с плотно нанизанными кусками мяса, и началось священнодействие.

Чертовски вкусен бывает хлеб свежий, хрустящий, поедаемый ломтями и запиваемый горячим и сладким чаем походной крепости – да только где взять в лесу свежий хлеб? Но ничто на свете не может быть прекраснее горячего куска мяса, только что запеченного на серовато-багровых углях, тем более если вы с утра отмахали километров двадцать пешком. Из тихо шипящей свежатины капал сок в самый жар и отлетал косвенными струйками дыма, аромат шел неописуемый. Обжарить верхний слой в золотистую, румяную корочку крайне важно – только тогда внутри сохраняется сочная и отдающая дымком мякоть.

Лофтус порылся в своих пожитках и вынул здоровенную бутыль виски Jameson.

– Дети мои! Вода жизни прямо с Боу-стрит – триумфально провозгласил он и помахал бутылью.

– Пить не стану! – хмуро бросил сержант, поворачивая прутья-шампуры над углями.

– Вам жизнь досталась сегодня, сержант. Выиграли в рулетку самый дорогой приз на свете. Глупо теперь не пропустить стаканчик.

– Черт с вами, – безнадежно сказал Лыцусь. – Наливайте!

– Ну, и я грамм сто, – сказал Постников. – За компанию.

– А места-то здесь какие, а? – отхлебнув, радостно заговорил Лофтус. – Вот он – истинный рай без всякой фальши!

Через минуту он уже сидел на толстой ветке дуба и утверждал, что оттуда, примерно с трехметровой высоты, был виден закат.

Хмель тянулся теплой рукой к сердцу и напряжение, прежде крепко утрамбованное в нем этими безумными днями, плавилось и помалу отпускало. Огонь, искры, дым и колючая трава плавали в блаженном мареве. А главное – сытость, блаженная сытость… Великое дело вкусная еда, мясо, что ни говорите.

– Никогда не понимал любителей поддавать втихомолку, – крикнул Лофтус из дубовой кроны. – Песни сегодня петь не время, это верно. Но речь сказать необходимо, так принято в приличном обществе. От сердца, для душевного подъема.

– Я не знаю речей, – отозвался Постников.

Лыцусь добавил, что и он тоже не умеет.

– Не тот достоин, кто много говорит – а тот, кто вовремя говорит. А еще говорят: кто расскажет историю, тот услышит две. Стало быть, мне и начинать.

Молодцевато соскочив с ветки, Лофтус уселся на взбитой перине из лапника и мха, почесал в макушке и не без важности заговорил, живописно освещаемый слабым пламенем:

– Ну конечно же – город Финистер Пойнт. Видывали что-то подобное? Даже не трудитесь отвечать – я говорю вам: не видели и не могли.

Если вы хотите вдохнуть запах настоящего океана и ощутить, как его волны бьют в каменное сердце земли – поезжайте, говорю вам, в город Финистер Пойнт, что на самом краю географии. Но вы ничего не смыслите в жизни, если войдете в город Финистер Пойнт с материковой стороны. Убедительно прошу так ни в коем случае не делать. Ни под каким предлогом не следует ехать туда сушей. Вы помрете со скуки! Бурые холмистые равнины, поросшие вереском, пыреем и подорожником, усыпят кого угодно.

Вместо этого сделайте по-другому. Сядьте на морской паром в приморской деревне немного поодаль. И под крики ревнивых чаек, в запахе морской соли и в качке отправляйтесь от старой, обточенной волнами бетонной пристани. Не пожалейте трех часов вашей жизни, чтобы мимо скалистых берегов, обогнув каменистый мыс Чертова Башка, на закате подойти и впервые в жизни разглядеть прекрасный город со стороны океана. Чтобы из вечернего тумана первым делом проглянула слепящая глаза раскаленным золотом игла шпиля Святой Анны, а потом вы разглядите зеленые городские крыши и верхушки городского сада, мачты рыбацких суденышек и яхт в порту. Пахнет морем и домашним очагом. А дальше по берегу – убегающие к северо-западу те же бурые холмы до горизонта. Ей богу, это стоит увидеть. А лучше стоило жить.

– А вы непростой тип, Брендан,– весело сказал Постников. – И сказали очень хорошо.

– Но-но, не увиливайте, сэр, теперь ваша очередь!

– Сидим, как три тополя на Плющихе, – начал Постников. Лыцусь громко хохотнул, а Брендан спросил:

– Простите, как кто?

– Это из русского фольклора и к делу не относится, – пояснил Постников. – Итак, господа, моя лучшая подруга – блудница.

Но не в том приниженном, расхожем смысле, который искажает истинный смысл этого слова. Правда заключается в том, что и я сам, и очень многие люди – в точности такие же. Значение тут не в телесном или умственном разврате, а в том, что отыскать настоящее в жизни бывает непросто. Вот и мыкается человек, не находит себе места, мучается и других мучает. И как не натягивай улыбку до ушей, как ни уверяй каждого, что у тебя все прекрасно – остаемся теми же слепыми пешеходами, зачастую до самого конца своих дней.

Жизнь любой женщины вообще полна сложностей. Ей приходится куда труднее, чем мужчине. И конечно, необходимо признать: мужчины сплошь и рядом ведут себя отвратительно. Мы страшные хитрецы, такие хищники, когда гормон бьет в голову… Но не о том речь. Легкая жизнь, скажете вы? Выбрала где проще? Вот уж не знаю. Мы живем в век, когда мутировала сама идея семьи. Во что сейчас верить? И как, на что жить, когда работы нет? Как, на что помогать родным? Муж или жена мановением руки не сотворяются.

И не живет она одним кошельком – ей нужно общение, как и всем нам, чтобы с ней говорили, чтобы видели человека. Она не производит впечатление циничной особы, скорее наоборот. В ней живет свирепейшая тоска по другой, высшей жизни, как во всякой русской женщине. Она с полуслова видит, какого рода интерес имеет к ней собеседник. Звериный инстинкт… Я привязался к ней, потому что на свете вообще очень мало женщин, с которыми можно просто сидеть рядом и говорить. С ней можно – она по-женски умна. И еще у нее волшебный голос, он дарит покой. Спокойствие поверх вечного стресса – как станция над планетой Солярис. Говорит, что если не спится, то нужно пить такую-то траву. Название запамятовал.

В моей жизни мало таких дорогих мне людей. Секса не было ни разу, если что. Да и оплаты тоже не требовали.

Наступила короткая тишина, нарушаемая лишь костром. А потом Лофтус сказал:

– Вы правы, мой друг. Высокомерие – большой грех. Но все же я думаю, что вы, может, немного слишком строги к людям. А теперь послушаем вас, господин Лисий.

– Я не Лисий, а Лыцусь, – недовольно буркнул сержант. – Это что – допрос? Да идите вы…

– Ваши славянские фамилии и трезвый не сразу выговорит, – примирительно сказал Лофтус. – Ну же, не нарушайте правил нашего клуба, тем более что мы оба уже высказались, и вы не можете игнорировать интересы большинства!

Лыцусь скупо сообщил, что его родители хотели, чтобы он выучился на зоотехника. Но вместо того он остался на сверхсрочную службу и подумывал об Иностранном Легионе, чтобы получить зачем французское гражданство.

– Вот еще что, – помявшись, выдавил сержант. – Капитан Горобец получил ориентировку вот на него. То есть, мы поняли, что это он, когда пришла ориентировка, а его взяли раньше за деревней Осокино. Белый, русский, похож на бездомного, с рюкзаком. Он как заговорил – я сразу понял: русский. А зачем его ловят – я не знаю.

– Так вы поехали за ним, вся группа Горобца, вдогонку за этим парнем? – цепко спросил Лофтус.

– Так. Что подорванные.

– В ориентировке разве не был негр?

– Почему негр? – удивился сержант. – Русский, вот этот самый. Горобцу за него влетело – что отпустил. Потому и побежал без прикрытия под удар. Ловят его.

– Хм, а дело-то за полночь. Самое время на боковую… – сказал Лофтус.

Спали как убитые. Открыв глаза туманным и пасмурным утром, Постников увидел, что Лофтус и сержант закапывают мусор, чтобы место их бивуака не слишком бросалось в глаза. Лежанки из веток и травы были уже разметаны по кустам, дорожные мешки почти наполнены, а на костре ключом закипала вода в побитом котелке. Завтрак прошел большей частью в молчании. Перекусив и упаковав остатки вещей, раскидали костер и щедро полили кострище водой, чтобы стоянка выглядела прошлогодней.

Постников с некоторым удивлением увидел, как сержант сунул лапы в лямки одного из рюкзаков и отправился вверх по ручью, без малейших возражений Лофтуса.

– Не страшно его отпускать? – спросил Постников, приседая, чтобы размять ноги.

– А что бы вы предложили? – сказал Брендан. – С собой его тащить? Или, может, убрать как ненужного свидетеля, а?

Постников не придумал, что ответить, и только хмыкнул.

– Господи боже – да и чего ради его убивать? – поинтересовался Лофтус. – Нет уж – я бюрократ, а не головорез! Глядишь, выживет. Пусть идет себе, становится новым жителем нашей республики, займется полезным делом. Нормальный человек – разве что хитрый.

– А если группа Горобца не единственная?

– Посмотрим. Мне другое интересно: как сержант вас отыскал. В тепловизоре могли меня видеть, конечно, – но искали-то не меня, а вас. Вы непрописанный, и биосканер вас еле видит. Все это странно.

– Здесь недалеко есть одна ферма, – сказал Постников, – ее мне советовали навестить. Называется хутор Маклафлин. Зайдем за компанию?

– Кто посоветовал?

– Сотрудница муниципальной библиотеки миссис Донован-Маклафлин. Разве вы ее знаете?

– Как не знать. Баллибей – маленький город. А сейчас мы временно расстанемся. Здесь нет сотовой связи, а мне надо срочно позвонить в офис. В города вам лучше не соваться – мигом загремите в фильтрационный карантин. Ждите меня на вашем хуторе и ни в коем случае никуда не высовывайтесь, если жизнь вам дорога. Я сам отыщу вас через два дня. Но сидите тихо и не лезьте никуда! Вам ясно?

– Вполне.

– Эй, постойте! – окликнул его Брендан, когда они уже порядком разошлись. Он быстро подошел и сунул Постникову в руку что-то увесистое и холодное. Глянув, Постников увидел в своей ладони мрачно поблескивавший ствол – тот самый травматический пистолет. Он поблагодарил и сказал:

– А вы с этой вашей амнистией… Признайтесь – раскололи вояку? Он вам тут же и слил информацию. Я не знаю, кто вы такой, господин Лофтус и что вы здесь делаете. Но поскольку положение мое отчаяние – спасибо за помощь.

– Да бросьте вы. Ну какой из меня интриган – смешно, ей-богу, – сказал Лофтус. – Я простой обыватель.

Двое разошлись и быстро растворились в белесом утреннем тумане, неслышно ступая по росистой траве.

13 глава

На второй день пути встречный южный ветер притащил запах гари, а ближе к вечеру над лесами развесились дымные исполинской величины полотнища и неспешно дрейфовали наверху, не желая смешиваться с облаками. Горело где-то крепко – то ли торфяники, то ли нефтеперерабатывающий завод.

Каждый раз, едва слышался далекий звук двигателя, Постников быстро прятался за деревьями. Идти от этого получалось медленнее, потому что нужно было выбирать путь с умом от одной рощицы до следующей и ни в коем случае не позволить застать себя посреди поляны.

День приблизительно на четвертый ему повстречались люди. Их было двое – бородатый старик и оборванный мальчишка лет восьми. Дед присел отдохнуть на обочине просеки и устало обмахивался черной жеваной шляпой, а малец болтался поблизости, забавляясь блестящей гильзой от автоматической пушки. Постников не стал привлекать их внимания и сделал небольшой крюк за деревьями.

– Это ничего. Вполне терпимые условия, – бормотал он себе под нос.

Как ни жаль, двигаться с приличной скоростью не получалось. По совести сказать, пищеварение совершенно съехало с катушек, и путешественник то и дело с руганью скидывал в траву рюкзак и скрывался в зарослях. После раблезианского обжорства на вершине холма живот Постникова крутило не хуже, чем барабан Поля Чудес. В мешке на месяц было трофейной сублимированной еды – да все это великолепие оказалось не впрок: несло, как через трубу, а средства от диареи никакого не было. И еще доставала жажда. Постников с жадностью пил воду, через пять минут она проступала с обильным потом, и опять страшно хотелось пить. Запасы воды таяли на глазах, а пополнять их получалось редко.

Места между тем пошли совсем глухие, безлюдные. Человеческие звуки здесь не слышались – ни голоса, ни машины, ни домашние зверье. Возделанных участков тоже давно не попадалось, и потянулась такая глушь, что Постников засомневался в том, что идет правильно, и он то и дело разворачивал карту. Да еще и погода стала хмуриться. Пасмурное небо цедило сероватый свет, и в лесу было совсем безрадостно, бесконечно шуршали моросящие затяжные дожди. Заметно было, что август уже окончательно прошел, и даже бабье лето подписало капитуляцию, сдавшись на милость ноября. Лесная подстилка из переплетенных трав и мха была полна воды и от души сочилась влагой при малейшем нажиме, поэтому ноги были вечно мокрыми, но просушить их за время ночевки у костра не получалось. Идти с каждым днем становилось все труднее – ноги были кое-где стерты в кровь, и по утрам нелегко давалась первая сотня-другая шагов, пока мышцы не разогреются и дело не войдет в привычный ритм. Так себе живется в лесу, когда в нем стоит затяжное осеннее ненастье.

На шестой день Постников догадался, что силы его покидают. Дождь моросил уже больше суток, и одежда отсырела до нитки и неприятно липла к плечам и спине. Мох беззвучно поглощал ноги по щиколотку, и снизу сразу выпирала вода, обхватывала холодом ступню, да и порывы ветра тоже швырялись сыростью, холодили спину и плечи.

Зябко становилось и безрадостно. Постников в полной апатии лежал на муравейнике, не замечая коловших шею сосновых иголок, и неподвижно смотрел в пасмурные дали, а по его щекам текла дождевая вода, когда послышался и быстро разросся ритмичный клекот, и над макушками рябин чуть в стороне поднялась и взмыла в воздух какая-то странная ступа с блестящим нимбом сверху. Она была похожа на вертолет, лопасти ее винта кромсали моросящие нити. Воздушная машина пронеслась прямо над его головой, обдав волной теплого спрессованного воздуха и едва не сбив вскочившего с ног. Постников даже ухитрился разглядеть сновавшие по лобовому стеклу дворники и сосредоточенное очкастое лицо пилота за ними, но вскоре стрекотание затихло за деревьями.

Это происшествие придало ему бодрости. Постников ринулся ломать лапник и к сумеркам наплел грубое подобие шалаша, вернее сказать, неровного наклонного навеса. Под его прикрытием капало поменьше – но костер все же удалось развести не сразу, и потом приходилось следить, чтобы он не погас из-за сырого топлива. Согрелся Постников или не согрелся – но задремал. Проснулся уже на рассвете и высунул руку из-под навеса. Дождь счастливым образом прекратился, огонь давно погас, даже угли остыли. Он поднялся с лапника, чувствуя себя деревянным Буратино, все его мышцы оцепенели и не желали трудиться. На лице Постникова выразилась злость, он вытянул руки и начал приседать – раз, два. Размахивал руками и делал усердные наклоны, чтобы разогнать кровь. Нельзя сказать, что это сильно помогло – но идти теперь стало можно, а согреться на ходу самое простое дело. Распинав кострище по сырой траве и разметав лапник, он двинулся в путь.

Оказалось, что место для ночлега было им выбрано на самой кромке огромного прерывистого леса. Постников хмуро улыбнулся. Перед ним, насколько хватало глаз, растеклась в необъятную ширь плоская и безжизненная равнина. Это было хорошо, потому что совпадало с туристической картой, следовательно, Постников не слишком заплутал. После пружинистого лесного ковра ступать по густой траве было непривычно, и брюки за пять минут пропитались водой выше колен – но это уж было несущественно. Через несколько часов идущий ступил на притопленную в земле грунтовую дорогу, изрядно отмахав по ней, наконец, увидел в паре километров перед собой ржаво-красную водонапорную башню.

Поскольку день был пасмурный, смеркаться начало быстро. Постников присел на корточки и по-волчьи вслушался в степь. Стояла густая и несомненно нехорошая тишина – но не возвращаться же обратно в лес. Еще одна ночь на сосновых иглах – нет, немыслимо и думать. Но что, черт возьми, было не так с этим поселком, что молчал впереди?

Прокравшись вперед, Постников увидел, что небольшое поселение перед ним было разорено и уничтожено дотла. По-видимому, здесь прежде были как минимум три-четыре кирпичных дома и несколько деревянных, стояло не меньше дюжины сараев, хлевов и амбаров – и все теперь угроблено в горелые обломки. В мертвом поселке висел особый ядреный запах подмокшей гари – пахло бедой.

Он осторожно приблизился к черному скелету человеческого жилья. Здесь остались только обугленный остов сарая и каменная труба камина там, где прежде был типичный сельский коттедж. По двору толстым слоем были разбросаны головни, кирпичи, всякие пожитки и обломки черепичной кровли. Не было слышно ни людей, ни собак, но зато имелись отпечатки кошачьих лап на корке пепла, смоченного недавним дождем и уже с тех пор подсохшего.

– Кис-кис! – позвал Постников, сидя на корточках.

Какое там – здесь даже ворон не слыхать.

То, что издали в сумерках казалось кучей мусора, при ближайшем рассмотрении превратилось в изгородь, сложенную из диких камней. Каменный забор единственный выстоял в огне, поверх него неровно торчали сломанные балки еще одного фермерского дома. Зияющий проем калитки был пуст и таинственен, и Постников шагнул в него крайне осторожно, сначала внимательно заглянул во двор. Ему послышалось, что кто-то невесомо шагнул по пеплу за его спиной, и он резко отпрянул. Это движение и спасло ему жизнь. Постникова обдало коротким ледяным скрипом, из-за калиточного столба вылетела на петлях решетчатая калитка и с оглушительным лязгом захлопнулась, щедро обдав его лицо хлопьями ржавчины. В сантиметре от его носа замерли бурые металлические шипы – вместо ворот в проеме калитки была посажена на мощной пружине старая борона, а на уровне щиколотки была натянута леска или струна. Если бы он замешкался на четверть секунды, то здесь бы и нашел мучительный конец, ловушка была устроена толково. Калитка-сюрприз.

Постников отскочил и пригнулся за каменным забором, торопливо вытащил из мешка сержантский шлем и усадил его на голову. В ушах немедленно что-то пискнуло, а в прозрачном забрале прорисовался тонкий красный маркер – за забором кто-то притаился, чуткая аппаратура уловила его сердцебиение и тепло. Метка указывала на кучу мусора во дворе, цель высвечивалась одиночная. Постников приподнял рюкзак над забором, и со двора немедленно послышался короткий свист, и рюкзак вырвался из его рук, его выбило сильнейшим ударом. Мешок плюхнулся на землю, в его боку торчал оперенный хвост короткой стрелы. Лук или, скорее, арбалет.

Постников, не теряя ни мгновения, в решимости отчаяния вскинулся, перевалился через забор и рванулся к сгоревшему дому. Там шлем показал неостывшее пятно – только что кто-то сидел или лежал на земле. По быстро тающей цепочке следов он побежал, не чувствуя под собой ног от собственной дерзости, и на повороте лоб в лоб столкнулся с парнем-подростком. Оба грохнулись на землю. Парень извивался ужом и вообще оказался необычайно верток. Ни дать ни взять – змееныш.

– Эй, завязывай! – просипел Постников, схватив противника за тонкие запястья. – Я не по твою душу!

– Сука! – яростно шипел змееныш.– Живым не пущу!

– Это хутор Маклафлин? Я сыроварню ищу! – выпалил Постников. – Да уймись же ты, придурок!

Парень сразу как-то сник и прекратил сопротивление. Постников выпустил его руки и поднялся. Перед ним сидел, запыхавшись, оборванец еще почище его самого. Лохмотья белобрысого топорщились, подобно пестрому оперению лесной птицы, пряди спутались копной и лезли в глаза, а заостренное чумазое лицо сверкало безумными от ужаса глазами.

– Давно бы так, – отходя от потрясения, выдохнул Постников.

– Ну да, – ответил парень и вдруг не вставая, но очень ловко и сильно лягнул Постникова в уязвимое место пониже пояса. С постниковской головы свалился шлем, он согнулся и утратил интерес к беседе. В один миг белобрысый фокусник взвел свой арбалет, приладил новую стрелу и направил оружие на Постникова.

– Миссис Донован-Маклафлин из муниципальной библиотеки, – прохрипел Постников, страдая от слишком длинных слов, – передает привет родственникам на хуторе Маклафлин.

– С хутором ты, скажем, угадал, – недобро ответил парень, – но сильно промахнулся со временем. Хутора-то больше нет.

И опустил арбалет.

– Ты везунчик. Там, у калитки, волчья яма и еще кое-чего. Будем знакомы: я Дервла Маклафлин. Все наши убиты, я последняя защитница дома.

– Так вы девушка? – опешил Постников. – Э… я Постников, – и добавил как дурак:

– Очень приятно.