13 лет назад мне будет 13

Автобус пришёл, и я немного расслабилась, но переживала, что они могут ехать следом за этим автобусом. В тюрьме мне рассказывали, как многие сбегали, как их ловили, и что потом было. Что машина за беглецом выезжала сразу, и, несмотря на то, что многие водители автобусов помогали таким беглецам, закрывали резко двери и трогались, их всё равно вылавливали, они не успевали добежать до дома, хотя были полураздетыми и зимой. Одежды верхней не было ни у кого, а гулять некоторым разрешали в каких-то шинелях, которые видели Ивана Грозного. Затем их жестоко хватали, привозили, привязывали и чем-то страшным обкалывали, и так они могли пролежать неделю, потом их садили на сильные препараты, от которых они делались растениями. Мне и рассказывать этого не нужно было, я всё видела сама. Меня научили и тому, что к привязанным подходить нельзя, а то и тебя привяжут. Я придерживалась строгих тюремных правил, живя в тринадцать лет с убийцами и прочими уголовниками в аварийном старом помещении, которое с настоящей тюрьмой сравнивать было нельзя. Все знали, что в тюрьме лучше! И если бы мне задали вопрос, где бы я провела время: один день в тюремной психушке или один месяц в обычной тюрьме, не трудно догадаться, что я выбрала. Я бы выбрала свободу, потому что никакого преступления не совершала, а тем более не считала себя с ума сошедшей. Меня даже постигали мысли о том, что я была готова к тому, чтобы мне отрубили ногу, лишь бы больше никогда не оказаться в том месте.

Я прибежала домой, мама с бабушкой меня уже ждали и были осведомлены телефонным звонком директором, что я убежала. Мама стала расспрашивать, что случилось. Я ей рассказала всё как есть. Мы с ней сходили, сдали промокающую обувь, купили новую. Директор лагеря оформила бесплатную путёвку моей бабушке, лишь бы я вернулась и отдыхала вместе с ней в персональной комнате лично для нас двоих в хорошем корпусе, где не было детдомовских детей, которые всё воровали.

Там я познакомилась с одной пожилой парой и девочкой Машей из томской области, которая на отдых приехала вместе с папой, хорошо проводила с ними время. С бабушкой мы ходили в лес, собирали кедровые шишки, но вскоре мне всё наскучило без телевизора, который стал частью моей жизни, и я попросила бабушку вернуться домой.

10

Вернувшись, домой из санатория, мы узнали, что сестре-двойняшке моей бабушки поставили страшный диагноз – рак лёгких последней стадии. Я стала за ней ухаживать, живя у неё. Мама и бабушка физически делать этого не могли, поэтому многие обязанности ложились на мои плечи. Бабушка Рая не была крещённой, поэтому первым делом я поехала к иеромонаху Амвросию Богородице Алексеевского монастыря, чтобы он её покрестил. Он был моим духовным отцом, и когда я попала в тюремное отделение, он помогал маме хлопотать за меня через своих знакомых в психиатрической клинике, защищающие права человека. Только благодаря этому меня перевели в подростковое отделение.

Бабушка Рая детей своих не имела. Она всё время меня спрашивала про школу, почему я не иду, но мне нечего было ей ответить, говорила, что забочусь о ней. Ведь об этой страшной тайне никто не знал, кроме моей семьи.

Квартира досталась её племяннику, сыну брата-баптиста. Они тайно ото всех пришли с нотариусом и всё сделали, но умирала она на руках у моей бабушки. Последние минуты жизни она провела с ней. С родственниками у нас всегда были натянутые отношения, они не любили нашу семью из-за разделения веры. Нас объединяла только бабушка Рая, все родственники собирались на её дне рождении, несмотря на то, что он был в один день с моей бабушкой, а когда она умерла, связь совсем оборвалась. От бабушки Раи у меня осталась особенность носить часы на правой руке циферблатом на внутренней части руки, как носила она для удобства, а так же советская вафельница и лото, которые она дала нам ещё при жизни.

Проведя ещё год в полном одиночестве, погружённой в свой собственный мир. В выпускном классе я решила посещать хоть какие-то кружки, и мама настаивала на этом. Я вспомнила старый «Хобби центр», где занималась хореографией и другими кружками, вернулась туда, записавшись на рисование и в театр-студию. С рисования преподавательница меня в унижениях выгнала, причём она устраивала эти унижения публично, дети к ней присоединялись, мне было очень больно, она не могла простить мне, что я когда-то бассейн заменила её кружком, хотя мои родители делали предпочтение на пользе для здоровья. Мне настолько было больно, что, когда шла домой, я падала в сугроб и плакала, не хотела возвращаться домой со слезами, чтобы мама их видела и переживала. Я рассуждала, что впервые, за такой длительный период куда-то захотела выйти, чем-то заняться и отвлечься, а получила ещё один болезненный удар. В театр-студии мне нравилось, я даже получила роль мамы лисы в спектакле про Туту Ларсен, там теперь работала та самая учительница танцев, которая в семь лет обвинила меня в краже. Татьяна Сергеевна занималась постановкой танцев для спектаклей.

После нового года я вернулась в класс, занятия меня оживили, учителя уже сами не были этому рады, потому что имели с меня приличный калым за счёт государства, которое оплачивало домашнее обучение по медицинским показаниям. Но я их успокаивала, что буду продолжать заниматься индивидуально, просто сама приходить в школу, и некоторые уроки посещать с классом просто так для себя дополнительно. И в связи с большим количеством времени, театр-студию я посещала два раза в день три раза в неделю. Я приходила в утреннюю смену, когда дети учились в школе во вторую, и во вторую, когда учились в первую, а между этим я приходила в школу на занятия. Мне нравилось это, ещё я стала посещать кружок вышивания, в который ходила в начальной школе. Меня нисколько не смущало, что я хожу в группу с детьми не по возрасту, я была у них авторитетом, много помогала, так же стала другом и хорошим помощником всех преподавателей, которые там работали. Я стала там как вожатая для других детей, помогала ставить спектакли, делать для них костюмы, многое оформляла, даже проводила мини-занятия. Мне нравилось заниматься с детьми, к тому же я много чего умела. У нас был огород, и к труду я была приучена, потому что у бабушки была одна рука, много ей помогала, я даже любила это делать, а ещё этим заполняла пустоту в своей душе, наполняя жизнь радостью. Ещё я пришла в литературную студию к тому самому писателю, который подарил мне радость в жизни. Борис Николаевич меня называл неординарной и мне это нравилось. Я уже не была такой одинокой и замкнутой. Нет, я не открывала никому свою душу, просто умела слушать и помогать людям, хотела быть полезной, хотела жить, хотела, чтобы меня любили и уважали, чтобы моё присутствие на земле было заметным, а не похороненным среди боли и страха.

На выпускной, как и в начальной школе, я не пошла, потому что не хотела, так и сказала одной из родительниц, которая звонила и приглашала меня, что мой класс за весь период ни разу не вспомнил про меня, я не с кем там не общаюсь и идти не хочу!

11

Под окнами нашей квартиры росла ранетка. На карниз к нам часто прилетали голуби, синицы и воробьи, которых мы подкармливали, птицы были почти ручными. Я особенно любила позднюю весну, когда всё цвело и вокруг становилось красивым. Вообще моим любимым временем года была зима, лето я не любила, потому что в Сибири оно почти всегда было холодным, а у меня ещё и одиноким. Единственным окном и связью с внешним миром был телевизор, но и летом все передачи, фильмы уходили в отпуск, и смотреть было нечего. Телевизионщики гоняли целый день один повтор старых программ, которые я помнила наизусть. Поздняя весна как раз заканчивалась школой и начиналась моим более глубоким одиночеством, поэтому природа за окном нашей квартиры для меня была единственной радостью. По утрам я слушала пение птиц, днём любовалась цветущей ранеткой, росла свежая трава, а вместе с ней и одуванчики, которых было полным-полно под нашими окнами.

В начальной школе до дома я ходила вдоль «Китайской стены», и чтобы оставшийся путь не нести тяжёлый рюкзак с учебниками и школьными принадлежностями подавала его своим родителям в окно, а потом начиналось самое интересное: я собирала цветущие майские одуванчики, плела венок или просто несла их маме.

Мужчин в моём обозрение не было вообще, единственным, на кого я любила смотреть по телевизору, потому что у него были добрые глаза, красивая причёска и костюм, это был ведущий популярной программы на Первом канале. Её стали показывать, когда мне было ещё десять лет. И поскольку своего отца я никогда не видела, дядей и дедушек не имела, то этот ведущий стал идеальным мужчиной, чьи слова я слушала и воспринимала. На передаче обсуждали разные темы, касающиеся нашего общества. Так же я любила смотреть видиокассеты с разными фильмами и мультиками, иногда я смотрела фильмы, основанные на произведениях школьной программы, чтобы потом написать сочинение. Видеокассет у меня было много, хотя к тому времени, когда мы смогли позволить купить себе такую современную импортную технику, взамен видикам пришли DVD-проигрыватели с дисками, но кассеты в нашем маленьком провинциальном городке существовали и продавались вовсю. Они постепенно уходили с рынка, стоимость их была небольшой, поэтому я с наслаждением могла покупать себе разные кассеты. Такие покупки я совершала раз в месяц, когда получала пенсию по инвалидности, и мы ходили на рынок всё закупать. Этот день в моей жизни был праздником, потому что мы покупали не только нужные крупы и разное, что нам требовалось в течение месяца, но ещё и вкусненькое: сыр, сливочное масло, йогурт.

Жизнь моя в квартире не менялась, она менялась за моим окном. Однажды летом у нас был сильный ураган, который валил всё вокруг, упал даже балкон со второго этажа, который находился над нами, вместе с ним и ранетка, которая каждую весну цвела и радовала мои глаза. Но это не было для нас большой трагедией, потому что это растение летом очень сильно загораживало солнечный свет, который из-за дерева не попадал к нам в комнату, хотя окна выходили на южную солнечную сторону, и упавшее дерево открыло новый, совершенно другой вид. Он радовал нашу семью, ведь в комнате стало светлее. За оставшимся стволом ранетки, на котором стали расти новые ветки, стала ухаживать моя бабушка. Она каждый год подстригала их, чтобы дерево росло не вверх, а в стороны, было пушистым. Одуванчики, которые я когда-то собирала, а потом и любовалась ими, стали скашивать газонокосилкой управляющей компанией, которая обслуживала наш дом по благоустройству. Они, таким образом, создавали красивый газон, когда срезали всю траву вместе с цветами. Этим результатом были довольны только они. Ведь высокая трава ещё скрывала мусор и бычки от сигарет, которые сбрасывали с верхних этажей жители нашего дома, а скошенная трава обнажала землю. Ещё под нашими окнами стояли железные гаражи, вид был не особо презентабельный, приходилось нюхать весь газ и бензин, который пускали эти машины, если какой-нибудь водитель часами возился в своём гараже, то он обязательно врубал противную музыку на всю катушку. Постепенно интерес к внешнему миру за окном у меня потерялся, и единственным окном для меня стал телевизор, который я смотрела целыми днями, и все летние повторы и всё, всё, всё! Но больше всего я любила смотреть передачу, где образ единственного мужчины в виде ведущего стал для меня, как вместо отца! Я смотрела на то, как он одевается, и имела представление, как выглядит мужская одежда, вообще внимала всё, что он делал и говорил на своей программе. Мама говорила, что я даже мимику порой делаю, как этот ведущий. А мы с бабушкой любили комментировать эту программу и самого ведущего. Мы смотрели шоу за ужином, и я часто представляла, что Андрей Малахов ест сейчас на ужин, а потом вспоминала разницу с Москвой в четыре часа и понимала, что до ужина ему далеко, тогда включалось моё воображение о том, чем он мог заниматься в пятнадцать часов. В общем, моя жизнь бурлила и кипела только в рамках телевизионной программы, телевизора, телевизора и ещё раз телевизора. Компьютера, а тем более интернета я не имела, зато потом мы купили мне DVD-проигрыватель, потому что видеокассеты вышли из обихода, а каждый день смотреть одно и то же надоедало, тем более интересные новые фильмы по телевизору не показывали, а мне хотелось и музыку послушать и что-то новенькое посмотреть. Видик из моей жизни не ушёл, он продолжал играть свою роль, и даже очень большую, он записывал всё, что я не могла посмотреть или если что-то шло параллельно, или что-то очень интересное, что я обязательно захочу пересмотреть. Я записывала разные передачи, концерты, фильмы, а потом пересматривала их снова и снова, когда по телевизору нечего было смотреть.

Да, телевизор я смотрела очень много, это была моя основная деятельность! А чем ещё заниматься дома, если в школу я почти не ходила! Я могла сказать, что телевизор смотрела двадцать четыре часа в сутки, по сути это почти правда, потому что не смотрела я его только тогда, когда спала. Мои сверстники ходили на кружки, в гости, гулять, пообщаться и поболтать по телефону могли, сходить в кино, театр, а я всё сидела дома и всё смотрела и смотрела телевизор. Телевизор заменил мне всех: друзей, общение, школу, учителей, образование, он даже стал частью моей семьи, если учесть, что одного из ведущих я воспринимала своим телевизорным папой.

Какая жизнь за моим окном, могла себе только представить. Нет, иногда я всё же выходила на улицу до магазина или аптеки, и однажды встретила свою старую знакомую, когда мы ещё в детстве вместе занимались в одном кружке. Каком именно я точно не помнила, и когда её встретила она узнала меня первой, а я пока с ней общалась, всё пыталась вспомнить, где именно мы с ней познакомились. Она шла со школы и несла первый весенний тюльпан. Кругом снег и холодно, грязно сыро, серо, а у неё в руках мой любимый живой цветок, такой яркий и нежный. Она стала рассказывать, что в её классе мальчики так поздравили девочек с восьмым марта. Она стала спрашивать, что нам подарили в классе мальчики, но я не знала, что ей ответить, ведь про меня в этот праздничный день мой класс не вспомнил, и что подарили девочкам, я не знала. От этой мысли в глубине меня тонула боль, и чтобы скрасить её, я стала придумывать свой ответ, чтобы ответить знакомой. Придумать мне было сложно, ведь я так давно не была в школе, и что вообще принято дарить в подростковом возрасте по праздникам, не имела представления. Я пыталась вспомнить, что дарили мне в последний раз, но это был всего лишь пятый класс и подарок был детским. Я промямлила, что тоже, она переспросила, что тоже цветы, тоже тюльпаны, какие тюльпаны!? У меня связки упали на дно души, потому что я даже не знала, что тюльпаны могут быть разными, их стоимость и предположить не могла, что можно дарить девочкам-подросткам тюльпаны, да ещё и разные. Я просто ответила ей, что, да и больше ничего не говорила, она с улыбкой на лице порадовалась за меня и в приподнятом настроении отправилась дальше, а я с болью и глубокими мыслями, что про меня никто не вспомнил, отправилась в аптеку, куда собственно и шла.

Всё своё время совместно с просмотром телевизора, я мечтала, представляла, как я что-то делаю, куда-то хожу, гуляю, выступаю на сцене, но больше всего на свете я мечтала о чувствах другого человека ко мне, неважно кого, главное, чтобы меня любили, хотели обнять приласкать и защитить. Конечно, меня любили мои мама и бабушка, и даже очень сильно любили, но мне очень сильно хотелось иметь в своём окружении здорового сильного человека, который любил бы меня и был опорой и защитой, с которым приятно было бы проводить время, и такой человек в моей жизни был, правда, по телевизору, это тот самый ведущий телевизионной программы, который забил мне голову, поселился в моём сознании, и жил там вместе с моими фантазиями и сказками, которые я сочиняла. Когда я смотрела его передачу, часто фантазировала себе, что происходит телепортация, и он оказывается у меня дома и скрашивает моё одиночество.

От группы инвалидности мы отказываться не собирались, воспринимали её моральным ущербом, да и жить нам в то время, кроме моей и бабушкиной пенсии больше было не на что. Бабушка подрабатывала техничкой в общежитии, в котором жила, пока не получила квартиру в «Китайской стене», когда моей маме было одиннадцать лет. Из-за одной руки её больше никуда не брали.

Мама тоже была не здорова, ещё в шесть лет её в больнице отравили ядом, когда травили описторхов5. С каждым годом она становилась всё не́мощнее и не́мощнее, работать не могла, а группу инвалидности, по которой она могла бы получать пенсию, не давали. Очень много денег уходило ей на лекарства. Нищета пришла в наш дом до такой степени, что у нас с мамой была всего одна пара зимних сапог на двоих. К счастью, что у нас был один сорок первый размер ноги, и зимой в поликлинику мы с ней ходили по очереди, к счастью, что я училась на дому. Я научилась делать маме уколы, чтобы она лишний раз не ездила в поликлинику, да и болела периодами парой настолько сильно, что даже не могла до неё дойти. Я была единственная, кто мог оказывать хоть какую-то помощь инвалидам в семье, хотя и сама была полуживая.

Моя жизнь отличалась от сверстников. Я не ходила по дискотекам, театрам. У меня не было праздников, подарков, улыбок и радости. У меня был разрушен весь организм. Палец всё болел, месячные приходили раз в полгода, грудь росла, текло молоко, не росли волосы под мышками, я поправлялась и стеснялась выходить на улицу. Я общалась только с бабушками соседками. Слушала разные тяжёлые военный истории, как погибали их дети, как они их пережили. Рассказывали много всего. У меня была совсем другая жизнь. Я не знала, какая жизнь могла бы быть у меня, если ничего этого не случилось, но её себе никогда не представляла, я научилась жить той жизнью, которая у меня была, хотя её не любила. Я часто думала и представляла себе, что сейчас позвонят в дверь, я её открою, а там стоит человек, который сделает меня радостной и счастливой, поднимет мне настроение, доставит радость, но этого не происходило. Часто в образе этого человека я представляла того самого ведущего из передачи на Первом канале, которую смотрела ежедневно вместе с родителями. А иногда представляла себя героиней этого шоу, в качестве единственного в мире ребёнка, которому пришлось побывать в местах заключения…

Иногда я думала о том, чтобы быть похожей на Мать Терезу, хотела помогать людям, которым тоже плохо, как и мне, ведь ко мне никто не приходил, а я бы помогала и приходила. И делала таких людей счастливыми, раз никто меня не мог такой сделать. Я мечтала о том, чтобы создать свой центр помощи бедным, больным и пострадавшим взрослым, ведь для детей уже существовали разные благотворительные центры, а для взрослых нет, и поскольку взрослой я стала в тринадцать лет, не было никого, кто бы мне мог помочь. Может, если бы я была ребёнком, мне кто-нибудь бы и помог, но я была взрослой, вернее резко стала такой, причём не по своей воле. Я жила со взрослыми, говорила о взрослой жизни, жила ей, чувствовала и испытывала её. Я стала очень сильно любить детей, потому что тоже хотела быть ребёнком, но не могла. Что такое игры, подростковые шалости и прочее, я никогда не знала, но и люди, сверстники и даже, те, кто пережил войну, никогда не смогут узнать и почувствовать, что пришлось пережить мне маленькой беззащитной девочке. И среди такого многомиллионного мира не нашлось никого, кто бы пришёл ко мне, улыбнулся и обнял, протянул руку помощи и поддержки.

12

Так год за годом и шла моя жизнь. В десятом классе мы с мамой решили ехать в Москву за медицинской помощью, поскольку в Томске ей никто помочь не мог. Отправились в столицу нашей страны, когда на деревьях набухали почки, росла свежая весенняя трава, правда только в столице, в это же время в Сибири ещё лежал снег. Было так тепло и сказочно, особенно для меня, человека, который не видел ничего дальше окна своей квартиры, а внешний мир только на экране.

О Москве я знала достаточно, о ней мне рассказывала мама, когда в юности приезжала в санаторий на лечение, а потом и вовсе осталась работать по лимиту. Познакомилась с моим отцом Владимиром, работающим в милиции, который собирался жениться на маме, но, когда началась перестройка, передумал. Мама бросила его и уехала. У них был общий друг Валера. Он тоже работал в милиции вместе с моим отцом, охранял Большой каменный мост. Из-за перестройки ему негде было жить, поэтому после отъезда мамы стал жить с Володей, благодаря чему смог получить в Москве квартиру. Ключи от неё он получил в тот же день, который я родилась, когда я достигла возраста получения паспорта.

Спустя семнадцать лет мама с Валерой встретились. Переступив порог его квартиры, в которой была такая же планировка, что и у нас, пришла в ужас. Комната вся была завалена газетами, стоял один диван и два кресла, купленные специально к нашему приезду, к которым из-за газет трудно было подобраться. Кухня была вся завалена мусором, стоял один стол и стулья. На полу лежала земля, в несколько слоёв втоптанная в линолеум. Свет на кухне был протянут через удлинитель, в который были впихнуты провода, торчавшие из потолка, больше света в квартире нигде не было, как и нормальных человеческих условий для проживания. Мама не могла понять как человек с хорошей работой и статусом в обществе, докатился до такой жизни, был сильно худой и посидевший. Она предложила прибраться и заставила меня мыть полы, три дня подряд я его драила от въевшейся грязи, шесть часов отмывала плиту, чтобы мы могли, готовить на ней есть. Потом мы стали избавляться от хлама, который был повсюду. Валера этого делать не разрешал, кричал на нас и матерился, а я думала, что из одного дурдома попала в другой. Валера нигде не работал, поэтому мне пришлось устроиться на работу, чтобы содержать нас всех.

Я устроилась контролёром билетов в торгово-развлекательный центр «Фестиваль», который находился на другом конце Москвы. Работала сутками, и в один прекрасный день ко мне стал приставать охранник, затащил меня в зал, хотел, чтобы я с ним переспала. Но я его отталкивала и говорила, что несовершеннолетняя, и что посажу его. Что такое тюрьма, я хорошо знала. Я уже знала, как выживать в самых кошмарных условиях и что при этом делать. Но его не брали мои слова, пока я не стала бросать на него свой взгляд, что не шучу, и что, в самом деле, его посажу. Он пытался объяснить, что мы с ним сделаем это обоюдно, но, я не давала слабинки, хоть он и прижал меня. Тогда я ему пыталась объяснить, что в торговом центре стоят камеры, и я пожалуюсь, только тогда он от меня отстал. После этого я написала заявление об увольнении, но не хотела отрабатывать две недели. Устроила театральную слёзную сцену, что якобы у меня тётя присмерти и мне срочно нужно ехать домой. Я так играла свою роль, что ни у кого не возникло никаких сомнений по этому поводу. Плакать я могла, когда угодно и сколько угодно из-за того, что и без того плакала каждый божий день, и вызвать у себя слёзы тяжёлыми воспоминаниями мне не было трудно. Я получила расчёт. На заработанные деньги впервые в жизни купила себе сотовый телефон и цифровой фотоаппарат, чтобы сделать хоть какие-то фотографии в Москве, ведь за то, время пока я в ней жила, так и не смогла нигде побывать. Я только разгребала Валерину квартиру от мусора и работала. Потом уехала обратно домой заканчивать одиннадцатый класс, а мама осталась в Москве. Конечно, мне хотелось остаться с ней.

В начале учебного года, спустя пять лет, мне наконец-то сделали операцию на пальце, который сломали в психушке. Я оказалась права, он действительно был сломан, что выяснилось на обследовании. На суставе отломился кусочек, выросла киста, которая не позволяла пальцу сгибаться. Боли мне убрали, но деформация осталась. Меня немного успокаивало то, что это не четвёртый палец, а то обручальное кольцо я никогда бы не смогла надеть.

День совершеннолетия я как обычно встречала дома, правда без мамы, она даже поздравить меня не смогла, потому что не имела телефона, а открытки со стихами, которые она сочинила для меня впервые так и не дошли. По телевизору смотреть было нечего, в тот день хоронили Патриарха Алексия II, и я в прямом эфире смотрела похоронную службу, хотя ждала своё любимое шоу. Зато перед новым годом приехала к маме, и мы ещё раз отмечали моё восемнадцатилетие. Валера тогда налил мне чуть-чуть шампанского, потому что официально стала взрослой, но оно мне не понравилось.

В одиннадцатом классе выпускного у меня тоже не было, я просто забрала аттестат и уехала в Москву. Мама подарила мне велосипед, о котором я всю жизнь мечтала.

Поступить учиться у меня не получилось, потому что Валера нас выгнал из дому за то, что я не там помыла руки. Он был со странностями, не имел семьи и детей, нигде не работал, жил на мою и бабушкину пенсию, мы с мамой называли его пришибленным и шизофреником из-за своей причудливости и собирания мусора. Спал он на полу, потому что мебель в квартире поставить было негде. Столешницей служила старая доска, которую мы с мамой откапали среди хлама. С одной стороны, она опиралась об раковину, с другой на плиту. Он постоянно делал нам мозги, мне не нравилось жить у него.

Нам с мамой пришлось идти на вокзал, там же ночевали с вещами и велосипедом, денег на дорогу не было, всё случилось неожиданно и внезапно. Пришлось просить бабушку, чтобы она заняла у знакомых деньги и выслала нам на билеты, ведь до пенсии оставалось полмесяца.

13

Вернувшись в конце лета, домой, я не успела никуда поступить, и случайно увидев объявление бегущей строки по телевизору, поступила в первое попавшееся училище, на оператора связи. Туда пошла, чтобы не сидеть дома, уж больно устала от замкнутого пространства и одиночества. А ещё учёба была прямым доказательством, что диагноз, который поставили мне проклятые врачи, не имел ко мне никакого отношения. Разумеется, мне приходилось скрывать абсолютно всё, что хорошо учусь в школе, занимаюсь кружками, веду активный образ жизни на столько, что умудрилась получить именную стипендию мера в номинации культура и искусство, меня несколько раз снимало телевидение, я печаталась, выступала на разных площадках. Всё это было в моей жизни благодаря Борису Николаевичу. И меня радовала такая жизнь без больницы и врачей психиатров, от которых я так устала. Знали бы, что я ещё работала в Москве. Они создавали не одну комиссию, чтобы силой заставить меня лечь в больницу, но я не поддавалась не под каким предлогом, потому что вышел закон, который уже защищал мои права, и в больницу могли положить только по желанию или заявлению от родственников. Ходила к ним только за деньгами, и то, потому что финансово зависла, потому что маме пенсию не давали. Я же не могла бросить школу и пойти работать? Кто бы меня взял? А так пенсия и разные льготы к ней нас немного спасали.

Но поскольку я была уже совершеннолетней, меня автоматически перевели во взрослый диспансер, который не собиралась посещать, но приближался день комиссии, и показать свою физиономию, мне всё равно пришлось.

Это была совсем другая больница, участковый врач ко мне не цеплялась по поводу того, что я давно не принимаю никаких лекарств. Мне вообще казалось, что она не видит во мне больную. Конечно, комиссия прицепилась ко мне, что я ничего не пью, не лежу в больнице и всё такое прочие, но я гнала под дурочку, и у меня всё получилось. За всё время я изучила диагноз, который носила и на освидетельствовании старалась ему соответствовать, потом выходила из кабинета и на год их забывала. Деньги были у меня в кармане. Я считала, что их получаю заслуженно, что разве зря числюсь психически больным человеком!?

Боясь, что на следующий год мне не станут продлять пенсию, и нам не на что будет жить, ведь всё зависело от того, как скоро её получит мама, мне пришлось согласиться на их мягкое условие дневной стационар при поликлинике. Эта не была больница, лекарства там только выдавали, пили их дома, поэтому меня не беспокоило то, что кто-то будет лезть ко мне в рот и проверять, я спокойно могла продолжать играть неплохую роль душевнобольной. Ещё я туда ходила на массаж, и ничего не теряла, мне нужно было только подняться, взять лекарства и уехать домой.

От такого судьбоносного диагноза мне хотелось избавиться, и когда вышла передача «Детектор лжи», которую вёл всё тот же самый ведущий на Первом канале, я представляла, как сижу в кресле и отвечаю на вопросы, а полиграф отвечает: «Это правда!». Я выигрываю миллион, подаю в суд и начинаю новую нормальную человеческую независимую жизнь без страха, что, кто-то в городе узнает, и будет тыкать в меня пальцем.

Когда я туда впервые поднялась и зашла в кабинет к врачу, увидела знакомое лицо, женщина тоже меня узнала. Когда я была в тюремном отделении, она там работала психиатром, а поскольку я там была единственным ребёнком, не запомнить меня просто было невозможным. Екатерина Владимировна теперь работала при диспансере и при беседе со мной на её глазах стали наворачиваться слёзы, она не понаслышке знала, как мне тогда было тяжело и плохо, ведь всё видела своими собственными глазами. Я понимала, что она сочувствовала мне, и от этой мысли становилось легче. В этом мире почти никто не знал, где мне пришлось побывать, а тут появился человек, которому ничего не нужно объяснять, достаточно было посмотреть друг на друга.

Приходя туда, я познакомилась с двумя девушками, которые там работали, социальным работником Юлей и культорганизатором Катей. Мы разобщались, они удивились, что я числюсь при их больнице, постепенно втянули в свой круг общения. К тому времени я бросила дурацкое училище, в котором не нравилось, там абсолютно все, кроме меня курили, вели беспорядочный образ жизни, и мне совершенно не хотелось, находится в таком обществе. Единственное, что мне там нравилось, это учить французский язык.

Мама уехала обратно в Москву. Валера звонил и просил прощение, просил, чтобы мама вернулась, ведь она нуждалась в лечении. Она звала меня с собой, но я не захотела ехать в срачную квартиру, поэтому осталась дома с бабушкой, сказав маме, что если что ближе к лету приеду, если он даст возможность мне поступить учиться, если нет, то я буду поступать в Томске.

Я помогала устраивать им концерты, в работе с пациентами, мы вместе пили чай, обедали, я приносила домашние пироги, угощала всех, Екатерина Владимировна часто присоединялась к нам. Меня это немного смущало, ведь я была её пациенткой и к неформальному общению не была готова, но со временем привыкла. Она включалась в наши разговоры, рассказывала о себе и семье, наши беседы напоминали девичьи посиделки.

Однажды, когда я вышла из туалета и обтряхивала руки от воды, из-за угла внезапно вышла Екатерина Владимировна, брызги попали на неё. Она резко размахнулась и со всей силы долбанула меня по плечу и ушла. Удар был болезненный. Я ничего не поняла, сильно обиделась, и чтобы проучить обидчицу, в лифте подъезда, где она жила маркером написала: «Соболевская6 драчунья».

На следующий день мне звонила заведующая стационара и вызвала к себе, поговорила со мной, спросила, что случилось. Я ей всё рассказала. Потом в коридоре столкнулась с обезумевшей бешенной лечащей, которая орала на меня, говорила, чтобы я сдохла и сгнила в психушке.

Мне так больно было всё слышать от неё. Она говорила самые болезненные вещи и желала их мне, потому что знала, как сделать ещё больнее. Мне так хотелось ей дать за это по морде.

Я ушла заплаканная к Кате, та меня успокоила. Потом она получила звонок от Юли, что меня разыскивают по всему диспансеру. Мы решили, что мне нужно бежать, Катя пыталась мне в этом помочь, но когда мы вышли и собрались идти через задний ход, меня в коридоре уже встретила охрана, скрутила и повела. Я сказала, что буду идти сама. Почему, ну почему у них такая манера всех всегда хватать и скрючивать. Я же девушка, да и куда в холод без верхней одежды денусь!?

В гардеробе уже были предупреждены не выдавать мне одежду, но они всё равно прибегли к жестоким мерам. Та врач смотрела на меня как я плачу, и говорю ей, что у меня дома осталась бабушка с одной рукой. Она прекрасно это знала и без дополнительного напоминания, я говорила ей об этом, что мама в Москве, и что она там не развлекается, а лечиться, знала наше бедственное положение.

Она смотрела на меня холодным взглядом с ухмылкой, глаза блестели от чувства мести.

Я оделась, мы обнялись с Катей, меня запихнули в машину и увезли. В скорой я плакала и спрашивала врачей, почему они это делают, а они сказали, что не знают, что у нас там стряслось, их вызвали и всё.

14

Я была уверена, что меня привезут в приёмное отделение и отпустят, потому что знала о новом законе. Я решила, что таким образом Екатерина Владимировна меня просто хочет попугать и на этом всё закончится.

В отделении никого не брал тот факт, что я без документов, что я не давала никакого согласия, но меня всё равно поместили в тюремное отделение, забрав все вещи. У меня был браслет с изображениями Святых, и я очень боялась, что за это поплачусь, вспоминая прошлый опыт, его у меня отняли тоже, но крестик я скрыла, не стала отдавать. У меня была водолазка с глухим воротником, во всей той суете могла его удержать при себе. Перед этим я успела воспользоваться телефоном, упросила тётку, которая досматривала и забирала вещи, чтобы предупредить бабушку. Мой голос был твёрд и не принуждён, я холодно ответила на вопрос, в какое отделение меня поместили. Сказала бабушке не говорить маме, потому что понимала, что она не выдержит ещё одного такого потрясения. Я понимала, что меня ждёт, и нужно было найти в себе силы, чтобы не сломаться, выйти оттуда живой. Я понимала, помочь мне уже будет некому. Мама далеко, бабушка с парализацией.

Дверь закрылась, я увидела старые, уже знакомые лица, Прасковью Алексеевну, мои глаза наполнились болью, страхом и ужасом, что место, из которого я так долго и упорно выбиралась, все годы молилась, чтобы не оказаться в нём вновь, всё равно оказалась. Не сделав ещё ни одного шага, я хотела, чтобы прям там на месте умерла от разрыва сердца, чтобы вновь не пережить всё то, что пережила в тринадцать лет. Я прям мысленно и говорила своему сердцу: «Ну, разрывайся! Разрывайся же!» Потом вспоминала маму и не хотела, чтобы моя жизнь оборвалась в девятнадцать лет в таком месте, ничего в жизни не увидев. Отсекала эти мысли и понимала, что нужно приложить все усилия, чтобы побыстрее выбраться оттуда.

В первые минуты меня к себе позвала врач и сунула бумагу, чтобы я расписалась о согласии на лечение, я не стала этого делать. Она сказала о заявлении, которое на меня написала Соболевская, в нём говорилось, что я покушалась на жизнь врача, пыталась её облить кислотой, убить, что выслеживала её дочку в садике, есть свидетель. Если не подпишу согласие добровольно, это заявление отправится в суд, в отделение я пробуду под следствием полгода как минимум, а после решения суда ещё много лет. От её слов мне становилось плохо, понимала, что уже была взрослой, а не ребёнком и они найдут любые основания, чтобы там меня держать. А так как была уверена, что ничего не сделала, была готова к тому, чтобы заявление отправили в суд, и ничего не стала подписывать.

Она назначила препарат, с которым я была знакома, знала его действие, и от услышанного перехватило дыхание, сжалась грудная клетка. Я вспомнила все болезненные ощущения, связанные с ним.

Без уколов тоже не обошлось, как только я вышла из её кабинета, мне его сразу всендручали. Она дала бумагу одной из дежурных медсестёр, видимо зная, что нужно делать. Та начала меня обрабатывать, но я не поддавалась. Потом пришла заведующая какой-то частью, которая дежурила в тот день. Удивительно, но она почему-то поверила моим словам, добавив, что я смогу подать в суд на Соболевскую, но только тогда, когда выйду из больницы, а пока… Потом меня к себе позвал заведующий отделением. Это был мужчина, достаточно молодой. С ним я разговаривала минут пять, а потом упала на колени и просила, просто умоляла, чтобы меня отпустили, что я ничего не сделала. Он сказал, что разрешит мне позвонить домой, и что если я подпишу документ, он переведёт меня в другое отделение, но я подписывать ничего не стала. На этом разговор наш закончился.

Я не могла поверить в то, что человек, который сидел со мной за одним столом, общался, пил чай, ел мои пасхальные пироги, накатал такое заявление!

Впереди были выходные, ко мне приехала бабушка, я тайно отдала ей крестик, пока его не отняли. Я хотела убежать в тот момент, когда открыли бы дверь, чтобы выпустить мою бабушку, пока меня совсем не обкололи, поделилась с ней своими мыслями. Она запретила мне это делать, ведь я была босая, в холод раздетой босиком по снегу бежать опасно, да и поймать могли, а это ещё страшнее того, если бы я получила воспаление лёгких. Она сказала, чтобы я ничего не подписывала.

Мне создали жёсткие условия нахождения, не позволяли сидеть до тех пор, пока не подпишу согласие. Я почти не спала, проводила больше половины суток стоя, не ела баланду, почти не пила, и, не смотря на то, что курение там уже было запрещено, мне всё равно было тяжело особенно с моими отращёнными длинными волосами.

Я держалась, терпела три дня, но в понедельник не справилась. Давка со всех сторон, сильный пережитый стресс, потрясение, физические и психологические мучения, заключённые и действие лекарств меня смогли сломать.

Врачиха долго смотрела на меня, я на неё. У меня в голове только и крутилось, что минимум полгода, думала о двух девушках, которые тоже не за что там лежали. Одна поделить ребёнка с мужем не могла, он пытался таким образом избавиться от неё, другая детдомовская пришла на занятия поддатая и обе там, и никто их никуда не отпускал, а на меня такое заявление накатали, что делать. Боялась, что после действия лекарств суд вряд ли оценит моё состояние адекватным и не поверит. Я писала, а в мыслях проговаривала, что сама себе подписываю приговор, но дату ставить не стала. Думала, что хотя бы это мне поможет, когда смогу оттуда выбраться.

Заведующий, как обещал, на следующий день перевёл меня в более хорошее отделение № 27 смешанного типа, где есть и женские и мужские палаты. Мне дали тапки и шинель, чтобы через улицу было в чём дойти.

Пока шла до отделения, вспомнила случай, когда обучалась в училище. Как-то мы отправились в поход в сосновый бор. В этом же бору, в несколько остановок от нас, располагалась психиатрическая больница, и вдруг в один момент я увидела цепочку, болтающуюся на бёдрах из-под ветровки. Я достала её, увидела, что нет крестика, который на ней весел, и понять не могла, как так получилось, что цепочка есть, а крестика нет, и чего вдруг цепочка сама по себе расстегнулась, но не упала, упал только крестик. Тогда я посмотрела в сторону больницы, видно мне её не было, но мне показалось, что Бог пытается о чём-то предупредить, ведь я потеряла крестик не где-то, а именно в сосновом бору.

Вспомнила о том, что не успела долечить зуб, у меня стояла временная пломба. Вообще, в том месте ты забывал обо всем на свете, даже о боли. У тебя в голове стояла одна единственная мысль, о спасение, о свободе, о доме, семье. Даже, если тебя покалечат, главное выжить во чтобы-то не стало, и эта мысль о выживание меня не покидала.

Я возненавидела этот мир, потому что не видела его, с другой стороны. Я постигла самое ужасное и болезненное в нём. Мне хотелось, чтобы настала война, на психбольницу сбросили ядерную бомбу и все, кто там работал, сдохли в один миг, даже если бы мне самой пришлось погибнуть. Мне хотелось положить конец всему. Я проклинала человека, который придумал такую больницу, проклинала день, когда я появилась на этот свет.

Что я чувствовала на тот момент? Это если представить, как тебе отрубают ногу, а потом по ней бьют и бьют, торчит мясо и кость, ты орёшь, а тебе всё рубят и бьют, ты лежишь и загибаешь от невыносимой боли, истекаешь кровью, и никто не может тебе помочь! Это если так представить мою душевную боль с физической! А иногда, я считала, что лучше без ноги, но на свободе!

15

Была Пасха, и я чувствовала хоть какую-то защиту. Я не переставала молиться не на одну секунду. Каждый день я проводила в молитвах и в мыслях о том, что ещё смогу на себя надеть крестик.

Через какое-то время мне разрешили забрать вещи из хранилищницы. Верхнюю одежду мне принесла сестра-хозяйка, а за телефоном мы ходили с ней вместе, их там выдавали раз в сутки на полчаса, это было единственное отделение, где можно было воспользоваться телефоном.

Потом я поняла, что смогу быть у этой сестры-хозяйки в помощниках, а значит хоть когда-нибудь иметь поблажки. Поблажкой я считала, это подстричь ногти в её присутствии, а не как в других отделениях тебе силком их обстригали, как хотели, выпросить отобранную передачу. Главной целью было войти в доверии, чтобы хоть как-то нормально там сосуществовать.

Однажды в отделение поступила одна девушка, её поместили ко мне в палату, звали её Марианной, она страдала анорексией, её мать привезла из Кемеровской области, а потом уехала. Мы с Марьяной родились в один день, только она была старше меня на год, очень подружились. Как-то раз, когда в палате никого не было, я, как обычно стояла на коленях перед окном и молилась, вдруг неожиданно в палату вошла Марианна, я резко встала с колен, просила её никому не говорить, что она увидела меня молящейся, она ответила, что тоже верующая и никому не скажет. Когда я лежала на кровати, железки которой впивались мне в рёбра, и смотрела в потолок, Марьяна постоянно говорила мне, чтобы я не грузилась, она ждала общения, а я всё время молилась. Мне нужно было молиться так, чтобы этого никто никогда не видел и не понимал, что я делаю. Я научилась молиться мысленно про себя так, что даже когда с кем-то разговаривала или слушала, я всё равно молилась.

Девушке было очень трудно без горячего чая и кипятка, поэтому она привезла с собой кипятильник, который прятала, и однажды спалилась, кипятильник отняли. Марианна очень страдала по этому поводу. Сестра-хозяйка каждый понедельник занималась стиркой, поэтому оставалась в отделении на ночь до вторника, так как очень далеко жила. В поздний вечер, когда уже никого из врачей не было, а только дежурные санитарки, я вернула Марианне кипятильник, пользуясь доверием женщины, потому что много ей помогала. Я научила Марианну как нужно прятать вещи, чтобы их не нашли при регулярном обыске и осмотре палаты, имея тяжёлый тюремный опыт.

Вообще я была настолько умная и хитрая, что, когда у нас не было денег, за проезд в троллейбусе не платила, умудрялась ехать так, что даже контролёров обводила за нос, не поменяв места в транспорте. Люди мне давали прозвища «Штирлиц», «шпионка», «детектив», «прокурор», «следователь» и другие. Я умела задать вопрос так, в котором скрывался скрытый смысл, и по ответу слышала нужную информацию. Например, если мне нужно было знать возраст человека, я спрашивала, в год какого животного он родился, а потом высчитывала. В этом вопросе не было ничего подозрительного, и вряд ли собеседник мог догадаться, что по-другому напрямую я спросила, сколько ему лет.

Однажды к нам в палату резко ворвалась медсестра и стала спрашивать меня, пользуется Марианна кипятильником. До неё дошёл слух, что в соседней палате пили чай, оказалось, Марианна кого-то по доброте душевной угостила чаем, а тот человек кому-то об этом разболтал, так по отделению пошёл слух. Разумеется, девушку не выдала, медсестра мне поверила, потому что я была и у неё в доверии. Я настолько смогла влиться в доверие персоналу и врачам, что по их распоряжению водила Марианну в платную столовую для врачей, так как на больничных поганых харчах вес набрать было невозможным. Марианну одну не отпускали, потому что она могла не есть, а я контролировала её в этом. Она сидела, ела вкусную еду, я смотрела на неё, как она ест, пытаясь, остатки отдать мне, потому что уже не хотела. Я настаивала, чтобы она доедала сама, но так как тоже очень сильно хотела, есть, иногда за ней доедала. Ей и так без того клали большие порции. Такое поручение от врачей мне очень нравилось, ведь я могла выйти из отделения, пройтись по улице. Гуляли мы редко в одном закутке из двухметрового железного забора, потому что над нами располагалось отделение № 10 для пожизненно заключённых педофилов. Когда их выводили гулять, было много шума, у нас в отделении закрывались все двери, потому что вход и коридор у нас были общими, через этот коридор мы ходили в столовую на цокольный этаж, а они выходили на улицу.

Мне очень сильно хотелось уйти, сесть в автобус и уехать, но понимала, что этого делать нельзя, иначе весь мой план провалился бы, и о выписке я смогла бы только мечтать! Мы с Марьяшой прогуливались, могли купить по мороженому, и эти моменты были для меня глотком жизни и надежды на то, что меня скоро отпустят.

После Вознесения, когда вышла из отпуска заместительница главного врача, мне назначили препарат в уколах, который должен был стать пожизненным. Мне вкололи одну дозу, от чего стало очень плохо. Я помаленьку теряла зрение, мне выкручивало глазной нерв, выворачивало язык и разный части тела. Я не вставала с кровати, не ела, а, чтобы вымолить врачей дать мне противопобочное, приходилось идти ползком по стене до их кабинета, но они отвечали, что, если я ещё раз к ним приду, они поставят мне больше уколов. Мне влили ещё одну дозу, тогда я уже совсем не вставала с кровати, начала впадать в кому, они стали меня откачивать системами. На это ушла целая неделя, но больше всего я боялась, что моё состояние увидит бабушка, которая должна была прийти в день посещений. Не смотря на невыносимые боли и обездвиженность, моё сознание оставалось не тронутым, ведь от такого препарата я могла потерять рассудок. В нём жил Господь и он мне помогал.

Настал день посещений, я уже могла передвигаться, но состояние было не восстановлено, и бабушка это заметила сразу. Я просила хотя бы этого не говорить маме, учитывая, что она на второй день после заточения, уже знала, где я нахожусь, сердце мамы не обманешь! И как бы бабушка не скрывала, мама чувствовала на расстояние трёх с половиной тысяч километров, что со мной случилась беда, и допросила её по телефону. Маме тогда было очень плохо! Бабушка рассказала, что ходила в диспансер к Соболевской и просила забрать заявление, но так как крыса ей ответила, что ничего забирать не будет.

Приближалось первое июня, день, когда Борису Николаевичу должно было исполниться восемьдесят лет, приглашение на которое получила заблаговременно до того, как попала в психушку. Лечащая врач отпустила меня на один день на юбилей, я объяснила ей ситуацию, ведь праздник был на уровне города, и моё отсутствие Борис Николаевич точно не понял, стал бы меня искать. Поэтому своеобразнее было меня отпустить по-тихому, чтобы я сама тоже молчала. На территории врага я играла по их правилам, не могла ничего сделать и доказать, ведь у меня стоял диагноз! Перед праздником я заехала домой, чтобы красиво одеться, заодно вернула на себя крестик, с ним я чувствовала защиту.

В скором времени, точнее не очень в скором лечащая собралась меня выписывать, вызвала к себе в кабинет. В нём сидела Лариса Викторовна Варанкова, та самая заведующая детско-подростковыми отделениями, которая когда-то отказалась переводить из тюремного отделения в детское. Она выросла вместе со мной, только по служебной лестнице и отменила решения врача о выписке. Не просто отменила, она заявила, что меня переведут в другое отделение. Тогда выражение лица сменилось не только у меня, но и у лечащей. Конечно, она не понимала, что Варанкова таким образом мне мстила, как и Соболевская, только за жалобы в департамент моей мамы, видимо ей тогда это сильно помешало получить должность, на которой она была сейчас.

Я не знала, какие условия меня ждут, знала только номер отделения, двадцать два, но это ни о чём мне не говорило, поэтому сотовый телефон, который мне отдали вместе с вещами, на всякий случай спрятала в трусы.

Она перевела меня в отделение, где лежали люди преклонного возраста. Даже санитарка, которая отводила, была потрясена, говорила, что за всё время, пока она там работает, такое делает впервые. Да и медсестры, принимавшие меня, тоже были удивлены. Меня проводили к кровати. Она стояла в конце коридора в самой темноте, света там не было вовсе. Окна всегда были закрыты, открыто было одно единственное окно в столовой, к которому я подходила, чтобы подышать. Однажды я стояла у окна, ко мне присоединилась женщина, я посмотрела на неё и узнала в ней ту самую, которая много лет назад пришла во второе отделение схватила и утащила с другими заключёнными в тюремное. Она меня уже не помнила, я выросла и изменилась. Она рассказала, что двенадцать лет отсидела в шестом отделение за убийства. А я про себя думала, если ты столько сидела и способна убить, почему не убила этих проклятых врачей. Я часто мысленно отправляла своих врагов психиатров на рею и представляла, как они там сдыхают. Мне было тяжело с ней общаться, потому что никогда не думала, что встречусь с этим человеком вновь и снова в психушке!

В отделении, в котором было больше восьмидесяти человек, были свои правила. Когда наступал банный день, всех, как стадо в загон, загоняли в столовую, закрывали дверь в коридоре, которая разделала спальную часть. Затем по фамилии вызывали по несколько человек и отправляли в душевую. Там под двумя душами сразу мылись несколько человек, кто не мог делать этого самостоятельно, помогала женщина, которая там жила, потому что не имела крыши над головой. Я мылась сама, но она увидела, как я это делаю, подогнала меня к себе и начала драить грубой мочалкой, которой драила всех подряд.

Помимо меня в отделение лежали две молодые девушки. Одна была из детского дома томской области, другая говорила, что на халяву хочет получать пенсию. Я спрашивала, как она это сделает, она отвечала, что, когда у неё спросят какое число на дворе, скажет, что не знает. Ну, ещё несколько раз для видимости резала себе вены. А я думала про себя, неужели эти проклятые деньги стоят того, стоят тех мучений, через которые я прошла. Я тоже получала пенсию незаконно, только она пошла на это добровольно, а я принуждённо. Детдомовскую девушку не выписывали, потому что якобы не знали телефон общежития, в котором она жила, чтобы её приехали и забрали, хотя на ней просто делали деньги. Меня такими вещами уж точно не проведёшь. Будто я не знала, что чем дольше пациент у них находится, тем больше им платят. Она говорила, что в больницу её отправили учителя училища за косяки. А что молодые лежали в отделение для пожилых, так это потому, что каждую неделю нас заставляли драить панели и наводить чистоту.

Варанкова каждый день ко мне приходила и ставила условие, что меня выпишут только после того, как моя мама приедет из Москвы в Томск, а перевела не просто так, она собиралась продолжать мне ставить те уколы, от которых чуть коньки не отбросила. А в отделении для стареньких бабушек, которые доживали свои дни, отправила для того, чтобы никто меня не смог найти. Кто молодую будет искать среди пожилых!? Тогда я поняла, что эта игра не на жизнь, а на смерть.

Во мне не было ничего, ни души, ни боли, ни страха… Я была опустошена полностью, и ждала приближения смерти. Я молилась и молилась, но проходил один день, мне не ставили тот злополучный укол, проходил другой, опять не поставили. Я уже начинала думать о том, чтобы быстрее его поставили, чтобы я быстрее отмучалась. Ко мне пришла бабушка, она сказала, что созванивалась с мамой, она сказала, чтобы я написала жалобу в департамент, она принесла мне бумагу и ручку, я спрятала всё в штаны. Я ждала момента, чтобы можно было незаметно написать заявление, на следующий день в предобеденной суете пошла в столовую, потому что в тёмном коридоре, где я спала, это сделать было невозможно. Начинала писать, вдруг сделала ошибку. Понимала, что у меня остался всего один лист и больше ошибок допускать не могу, у меня нет на это права. Ещё один лист я потратила на то, чтобы написать отказную, на что позднее врачиха сказала, что может её сейчас при мне порвать и сказать, что ничего не было.

Вдруг меня вызывают, сказав, что ко мне пришли, я удивилась и вышла в коридор к дверям. Там стояла Марианна с женщиной, которая вместо меня провожала её обедать. Я спросила Марианну, как она меня смогла найти, она ответила, что постаралась. Её глаза наполнились ужасом, она стояла неподвижно и спросила, как я там. Я не была рада её визиту, потому что нервно писала жалобу, и могли заметить. Меня мондражно встряхнуло, когда стали кричать по фамилии, я испугалась, подумала, что уже вызывают на укол. Я разозлилась, взяла её за плечи, эмоционально сказала и повела в отделение, чтобы посмотрела, как. Показала ей коридор: «Воооон, видишь ту темноту в конце! Там я и лежу!» Затем развернула её обратно и сказала, чтобы уходила! Мне было не до неё, хотя в глубине души была рада её видеть!

Когда бабушка отвезла жалобу в департамент, сообщила мне, что её рассматривать будут месяц, на это времени у меня не было, и я отчаялась.

Однажды вечером я пошла в столовую к окну подышать, увидела включённым телевизор, который редко, когда разрешали смотреть, шла реклама, я отвернула голову, смотрела на улицу, она манила меня больше. Я боялась, что больше никогда там не окажусь, не увижу маму… Вдруг знакомая мелодия, выход с рекламы: «Вы смотрите «Пусть говорят»…». Я увидела знакомого ведущего, поняла, что идёт моя любимая передача. Вначале подумала, что этого человека тоже вижу в последний раз, но вдруг, его голос как будто из-за экрана говорил мне: «Держись! Будь сильной! Не сдавайся!» И во мне в какой-то миг проснулось второе дыхания, я стала думать, что ещё могу спастись. Я ушла в свой тёмный коридор, чтобы незаметно позвонить маме. Телефон я старалась включать редко, чтобы батарея не села, лишь однажды, когда детдомовская Галя просила это сделать, чтобы дозвониться до общежития, но не знала кода города, поэтому позвонить не получилось.

Я созвонилась с мамой, она сказала, что обратится в Москве на телевидение. А я говорила, что ради спасения, не боюсь огласки. Подумала о той передаче и ведущем, и у меня появлялись какие-то моральные силы. Потом мама сказала мне связаться с адвокатом, с которым мы уже работали, когда мне было тринадцать лет. Мама не могла вспомнить его телефон, а записная книжка была дома. Я позвонила в справочную, узнала телефон, стала набирать номер и молиться, чтобы трубку взял именно он. Мне ответили с первого раза, я объяснила ситуацию, где нахожусь, утром он обещал приехать.

Ночь казалась протяжённой, настало утро, я ждала адвоката, я хотела позвонить ему, но денег на телефоне не было, и я изрядно нервничала. После завтрака меня вызвали в процедурный кабинет, я подошла к нему и сказала, что ничего ставить не буду, та ответила все вопросы решать с врачом, не стала делать это насильно. Я вошла в кабинет к врачу и сказала, что ко мне едет адвокат, ничего ставить себе не буду. Как раз раздался звонок, я вытащила телефон из трусов, врачиха выпучила глаза. В телефоне услышала голос адвоката, он спрашивал, где точно находится отделение, не мог найти. Я вышла из кабинета, чтобы поскорее встретить его, в процедурный кабинет всё звала медсестра, я тянула время, считаные секунды разделяли меня от смерти, как вдруг звонок, я лечу к дверям, их открывают, адвокат показывает удостоверение, входит в отделение вместе с моей бабушкой, я провожаю их в кабинет врача. Там велись долгие переговоры, я писала ходатайство о выписке, адвокат подтвердил моё нормальное состояние и хотел сразу забрать домой, врач отказалась, ссылаясь на то, что нужно соблюсти формальность выписки, чтобы я завтра поехала в диспансер с корешком и взяла согласие участковой, смена которой сегодня уже была закончена.

Следующего дня я ждала с особым нервным напряжением, я ещё не осознала до конца, что выйду на свободу, что скоро буду дома, что я не умру, меня не будут пожизненно держать в заточении.

Очутившись дома, я упала на колени перед иконами и благодарила Господа Бога за то, что адвокат ко мне вовремя приехал, несколько секунд, и я больше никогда дома не оказалась. Бабушка рассказала, что он ради меня отложил какое-то дело, к нему пришёл клиент на запланированную встречу, должны были ехать в суд. Адвокат понимал, что его приезд ко мне в отделение вопрос жизни и смерти и важно там оказаться в нужное время.

У меня не было чувств и мыслей, потому что, вернувшись из больницы, мне сказали, что я буду состоять на спец учёте для особо опасных, и каждый месяц отмечаться в диспансере. Я не забыла про Галю, в справочной узнала код города, дозвонилась до общежития, от имени персонала сказала, что её уже можно забирать, чтобы они приехали за ней. Что было после моего звонка, и как скоро за ней приехали, знать я не могла, но через какое-то время мне приснился сон, в котором радостная Галя благодарила меня, и тот сон меня радовал, я верила, что мой звонок помог.

Я всё пыталась осознать, почему без суда и следствия меня поставили на такой учёт. Почему убийцы и педофилы разгуливают, а я в заточении. Правда они разгуливают в других городах, у нас же все сидят пожизненно, хотя закон располагает удерживать таких не более двух лет. В других городах люди обращаются в полиции, пишут заявления, но никто таких опасных никуда без суда не отправляет, и даже с судом, а я за что так расплачиваюсь, что попала в список социально опасных, даже тогда, когда выписалась с адвокатом.

Я приняла решение бежать из города, это же посоветовал адвокат. Билетов на ближайшие поезда не было, так как было лето, поэтому мне пришлось пару раз отметиться в том проклятом диспансере.

Три дня, проведённые в поезде. Я стояла в тамбуре, ждала его полной остановки, на платформе уже стояли мама и Валера, я пока не знала, как он воспримет и отнесется к тому, что со мной случилось. Когда он меня встретил и обнял, в его глазах увидела сочувствие, он переживал за меня…

16

Пробыв несколько месяцев у Валеры, нам пришлось вернуться в Томск, чтобы продлить пенсию по инвалидности, потому что нуждались в деньгах. Маме не удалось оформить себе инвалидность, а моя пенсия была единственным доходом на нас двоих. Я была не готова к тому, чтобы вернуться обратно после того, что пережила.

Когда мы с мамой шли в диспансер у меня подкашивались ноги, меня всю трясло. На комиссии меня допрашивали обо всём, что у меня произошло с Соболевской. Я им сказала, что они всё равно мне не поверят, но заставили всё рассказать, а то тогда у них была бы всего одна версия. Они поставили мне печать на втековской и сказали, чтобы больше туда не ходила.