Сказки мёртвой деревни

 Парфён, поняв что дело не случилось, поковылял по деревне обдумывая что делать дальше. Прошатавшись всю ночь, под утро он встретил Кунятого. Внезапная жалость к безумному подсказала пригласить бедолагу к себе и накормить.

 Осунувшийся, почерневший и до костей исхудавший Харитон, деревянной ложкой, жадно черпал кашу из увесистого чугунка, Парфён мусолил в руках горбушку хлеба. Неожиданно в дом ввалился Гришка Босой. Он посмотрел на сидевших за столом, снял шапку и широко улыбнулся.

– Здорова ночевали! – весело поздоровался Григорий.

– Здравствуй. – удивившись визиту ответил Парфён. Харитон быстро закивал головой.

 Босой прошёл к столу, не снимая тулупа сел напротив хозяина и заговорил:

– Давно не заглядывал ты ко мне, братушка! Но вот повод появился, и я сам пришёл. – он отобрал у Харитона ложку и зачерпнул каши. Безумный сполз на край лавки и затих.

– Выкладывай, коли пришёл. – ответил Парфён.

– Ты зачем баламутишь на меня? Дурак я по-твоему, не знаю из-за чьих разговоров эти ватаги собираются? – Гришка стукнул ложкой по лбу опустившего глаза Парфёна. – Чего скис? – веселея спросил Босой.

 Парфён начинал кипеть, но виду не подал.

– Устал. – тихо ответил он. – Всю ночь бродил.

– Совесть что ли заговорила? – Гришка черпнул из чугунка. – Знаю я, что ты на меня злой. Завидуешь ещё небось хозяйству моему. – он бросил ложку на стол и полез в карман тулупа. – Вот! Забирай! Весной крутанёшься, обзаведёшься своим хозяйством. Мужик у нас в деревне глупый. – на столе лежал чёрный с красной прожилкой булыжник. – Это мой тебе подарок. – он широко улыбнулся и добавил: – Того гляди ещё детей наших женить будем, братушка. – Босой засмеялся.

 Парфён, уставившись на камень, словно приценивался и подсчитывал сколько можно выручить. Красная прожилка, на чёрном фоне, напоминала скатившуюся капельку крови. Тут на себя обратил внимание Харитон, заёрзавший на скамейке. Парфён взглянул на сумасшедшего, в глазах был испуг, взгляд не отрывался от булыжника. За мгновение пронеслась перед ним та боль и обида на Гришку, о которой напомнил Харитон своим присутствием. Парфён схватил чугунок и с размаху стукнул Босого по голове, перелез через стол и стал душить бывшего подельника. Поваленный хрипел, изворачивался, пытался ударить в ответ, лицо заливала кровь. Харитон отскочил от стола и с испугом, вжавшись в стену, взглядом искал выход. Тут он увидел чудо-камень, с воплем схватил его и выбежал в двери.

 Он бежал по заснеженной улице, по пути попадались женщины шедшие на утреннюю дойку. Харитон не вызывал опасений, все привыкли к безумцу. Из его рта вырывались звуки, которые невозможно было разобрать. Проскочив всю деревню от края до края, он спустился по крутому берегу к реке, поскользнулся на льду, разбил нос, на корточках дополз до проруби. Он посмотрел в мутную воду, увидел своё отражение. Частичка разума на мгновение вспыхнула в его глазах.

– Аннушка. – произнёс он, захлёбываясь от слёз и бросил чудо-камень в прорубь.

Дед.

Было мне тогда двадцать три года. Окончив курсы десантников-пожарников, я устроился в авиалесоохрану. Какой-то романтический ореол профессии руководил моими действиями. Казалось, что это нечто сродни моряка, посещающего разные города и страны, либо археолога, приоткрывающего занавес прошлого. Это юношеское чувство, того что тебе всё по плечу, толкало меня на борьбу со стихией. Я ждал первого вылета, как встречи с девушкой, которую не видел несколько лет.

И вот в один из дней, прекрасных дней, как казалось тогда, в тайге авиаразведкой был обнаружен очаг возгорания. Нашу группу из шести человек, на вертолёте забросили за три километра от фронта пожара, в единственно возможном месте высадки – болото. Мы разбили лагерь у края леса, где хлюпающая жижа отступала перед твёрдой почвой. Руководитель группы назначил меня смотрящим за лагерем. «Таборный» – так называлась моя должность между нами, подразумевала она дежурство по кухне. Остальные занялись разведкой местности. Необходимо было установить интенсивность пожара и есть ли в районе естественные преграды на пути распространения огня.

Руководитель нашей группы, по совместительству вальщик, Степаныч и остальные члены команды вернулись в лагерь около семи часов вечера. Им удалось выяснить, что интенсивность горения низкая. Да, пожар устойчивый, но к месту нашего «табора» доберётся не скоро. На карте, Степаныч обозначил естественные преграды на пути распространения огня: в полукилометре от лагеря была обнаружена старая грунтовая дорога, которая соединяла две местные деревни, с противоположной же стороны на поверхность выходила скальная порода. Было принято решение завтра же утром вести минерализованную полосу от старой дороги, через наше болото до скал, и пускать встречный пал. Поужинав, мы легли спать.

Утром меня разбудил бурундук. Из рюкзака, в который были уложены крупы, торчала глазастая, мохнатая мордочка, щёки грызуна напоминали жировую прослойку откормленного борова. «Бежал бы ты лучше.» – подумал я и спугнул ночного воришку.

Я развёл огонь, принялся готовить завтрак для нашей команды. В котёл отправилось содержимое трёх банок тушёнки и перловая крупа. В то утро мне показалось это блюдо неимоверно изысканным и вкусным, на природе всё кажется более вкусным, даже воздух какой-то пьянящий.

Плотно позавтракав, мы направились к старой дороге, которую обнаружили вчера. Как преграда пожару она вполне подходила, густой растительности с обеих сторон не было. Меня, как самого неопытного, взял в напарники Степаныч. Он шёл впереди группы с бензопилой и валил деревья, которые могли помешать борьбе с пожаром. Упавший ствол, он распиливал на несколько метровых брёвен, которые мне приходилось, скрепя суставами и напрягая жилы, откидывать в сторону. Остальная группа шла позади нас расчищая граблями поверхность от сухой травы и лопатами ведя неглубокую траншею. Мы управились к полудню, там же у траншеи сели обедать.

Но как бы не был самоуверен человек, как бы он не кичился своим могуществом, есть один зверь способный уничтожить и его. Сама природа бывает страшна и жестока и ей нет никакого дела до маленьких человечков. Через пятнадцать минут ветер усилился, сменил направление. В нашу сторону потянуло густым, едким дымом. Бежать от этого удушья было некуда. Впереди огонь, ломиться сквозь тайгу назад бесполезно: дым нагонит, но и оставаться на месте опасно. Степаныч распорядился торопиться к лагерю и тащить всё в центр болота. Когда я положил в грязь последний рюкзак, мне явилось самое грандиозное зрелище, которое я когда-либо видел. В тридцати метрах от меня, как спичка всполохнул лес. Я не мог оторваться от этого жуткого, но в то же время завораживающего зрелища. Стена леса взмывала в небо метров на пятнадцать – двадцать, а над ней, словно титан из античных мифов полыхала стихия огня.

Белая пелена стлалась над болотом, воздух стал ядовит и смертелен. Мы рухнули лицами в жижу. Лишь у самой поверхности оставалась небольшая прослойка чистого воздуха. Я пытался вырыть ладонями ямку, чтобы опустить в неё лицо, чтобы как можно дальше уйти от дыма, но спасительный окопчик мгновенно заполнялся водой. Мне стало плохо. Рвотные позывы подступали к горлу. Мне кажется, что я несколько раз отключался. Так мы пролежали около девяти часов.

Огонь дальше не прошёл. Наша работа дала результат – пожар был остановлен. Но по стечению обстоятельств нам могло это стоить жизни. Я поднялся на ноги, меня тут же вырвало, всё-таки надышаться угарным газом я успел. Мы перетащили вещи и оборудование в лес, развели костёр. Поужинав тушёнкой и обогревшись, кто-то из группы посетовал, что сейчас не грех выпить. Все поддержали, но в процессе переноса вещей, бутылка которую взяли с собой, разбилась ударившись о бензопилу. Меня, как самого молодого решили отправить в деревню, к которой вела старая дорога. Степаныч сказал, что идти около трёх километров, что по дороге доберусь быстро. Мне дали рюкзак, вложили в него крупы, тушёнку, сахар для обмена на самогон, к ручке рюкзака привязали пятилитровую бутыль из-под питьевой воды. Я взял фонарик, запасную батарею и отправился на задание.

Путь оказался недолгим. Дорога, поросшая травой, чётко читалась под светом фонарика. Навсегда мне запомнилось как при входе в деревню грунтовка сменилась асфальтом. «В такой-то глуши и асфальт!» – подумал я. Но некогда было удивляться, у меня было задание, которое нужно было воплотить, да и болтаться по ночам – такое себе удовольствие.

Прежде чем ломиться в первый попавшийся дом я решил пройтись по улице, надеясь найти зажжённый в окнах свет. Но к моему изумлению, во многих домах свет ни то что не горел, оконные рамы были выломаны и дома напоминали безглазые, сморщенные, перекошенные лица. Я направил луч света на противоположную сторону улицы и на мгновение увидел, где-то впереди, отблеск. «Окно» – подумал я. Смотря себе под ноги я направился к месту блика. Это был не дом. У повалившегося забора стоял тральщик. Ржавый исполин до осей катков был погружён в грунт, словно земля медленно забирала то что некогда принадлежало ей. На кабине был прикреплён небольшой прожектор с сохранившимся стеклом, он то и отразил свет моего фонарика. Я двинулся дальше.

Не сказать, что ночь была звёздная, но всё же верхние силуэты построек под тусклым светом можно было различить. Их крыши сливались в единую линию, словно это и не дома, а поле, уходящее к горизонту. Внезапно равнина превратилось в гору. Высокий силуэт главенствовал над ровно стелящейся линией крыш. Я решил, что это многоэтажное здание и направился к исполину. Но лишь свет коснулся края, я был снова удивлён. Это были деревья. Плотно стоящие рядом друг с другом сосны. Сделав ещё несколько шагов, я разглядел ограждение – узорную, стальную решётку. «Возможно это какой-то парк.» – подумал я. Но мои догадки были ошибочны. Оказавшись в нескольких шагах от ограды, я разглядел памятник. Стальная, остроконечная колонна, около метра в высоту, словно прячась от меня, стояла за сосной слегка покосившись на бок, макушку памятника венчала маленькая, металлическая звезда. Я подошёл ближе. Это было деревенское кладбище. Заросшее кустарником, травой и огромными соснами. Оно больше напоминало вход в сказочный мир, нежели обычное кладбище крупного города, где от горизонта до горизонта памятники, и нет ни единого деревца.

Пройдя деревню от края до края, я так и не нашёл жилых домов. Наткнувшись на обрыв, я сел на подвернувшийся пенёк, закурил, выключил фонарик. Я смотрел на мерно текущую воду. Редкие звёзды отражались голубым, синим, белым цветами на поверхности речки, которая бесшумно скользила куда-то на юг. Лишь одна звезда отражалась тускло жёлтым светом. «Да это окно!» – внезапно сообразил я. На противоположном, пологом берегу кто-то жил. Я включил фонарик и пошёл вдоль берега, надеясь найти переправу или на худой конец лодку. И снова я был удивлён. Я нашёл, сооружённый из железобетонных плит, мост. На его поверхности проросли и укоренились несколько берёзок, росла трава, даже кусты малины нашли себе здесь место. Переправившись, я поспешил к огоньку окна. Внутри меня всё бурлило от радости, ночное путешествие подходило к концу, банально хотелось согреться и есть. В несколько минут, быстрым шагом я добрался до желанного пристанища. Подойдя к домику, я без раздумий постучал в окно. Свет погас, колыхнулась занавеска, через мгновение распахнулась форточка и на меня наставили ствол ружья.

– Ты кто? – произнёс хриплый голос.

– Я из бригады. Из пожарной. Мы западнее лес тушим. – волнуясь ответил я.

– Один пришёл? Чего надо? – голос стал строже.

– Меня за самогоном отправили. На нашем участке интенсивность снизилась, вот меня и заслали. У меня и бутылка пустая есть. – я, трясясь, повернулся к ружью спиной, где к рюкзаку была привязана пятилитровая, пластиковая бутыль.

Несколько секунд я так и стоял спиной к дому, но они показались мне вечностью. Второй раз, за несколько дней, ходить под смертью было тяжким испытанием. Позади меня что-то скрипнуло, послышались шаги, я обернулся. Рядом со мной, вешая ружьё на плечо, стоял старик. Ноги были слегка согнуты в коленях.

– Пошли в дом. – спокойно и мягко сказал старик.

Мы вошли внутрь. Низенькие потолки давили, я невольно пригнулся.

– Садись. – хозяин указал мне на табуретку у стола.

Не сказать, что жилище было бедным. Для такой глуши скорее наоборот, даже комфортабельно. Небольшой старенький телевизор, холодильник, лампа, старый обогреватель и ведь всё это работало, в доме было электричество.

– Ой чумазый же ты. А запах! Чисто копчёный! – со смешком сказал старик.

– В пожар попали. Чуть не задохнулись. – ответил я.

– Отмыться не успели, а уже за самогоном бежите. Словно нет в жизни дел других. И даже не зная есть он тут или нет.

Старик что-то продолжил бубнить себе под нос, но я не расслышал. Он убрал ружьё за печь, оттуда же достал бутыль с жидкостью схожую по цвету с чаем. Я догадался что это самогон.

– Во! На кедраче настояно. – подтвердил старик мои догадки.

Я отвязал свой бутыль от рюкзака, отвинтил крышку, приготовившись перелить содержимое. Хозяин посмотрел на меня огорчёнными глазами и добавил:

– Что ты бежишь сломя голову то? Подай посуду! – он кивнул на полочку слева от меня. – Дюже крепкая зараза.

Он налил по четверти стакана поставленных мною на стол. Тут я спохватившись выложил из рюкзака принесённые продукты. Старик заметно повеселел.

– Давно тушёнку не ел. – он взял банку, щурясь начал про себя читать. – Казахстан! – произнёс старик. – А что, нынче в наших краях совсем худо, ежели из таких далей консервы везут?

Я пожал плечами. Что я мог сказать? Мне не было дела до того откуда эта тушёнка.

– На вкус нормальная. – добавил я.

Мы выпили. Закусили. В секунду я почувствовал усталость. События прошлой ночи, переход до деревни, и история с ружьём моментально дали о себе знать. Старик налил ещё по четверти. Мы снова выпили.

– Закурим? – спросил он, доставая из кармана папиросы.

– Закурим. – ответил я.

Я вынул из кармана свои сигареты и угостил старика. Хозяин после первой же затяжки оторвал фильтр. «Слабоваты сигареты.» – подумал я.

– Тебя как звать то? – спросил он.

– Владимир. – ответил я, кое-как шевеля языком.

– Владимир! Сына моего тоже так звали. Погиб бедолага – лесиной придавило. В Афганистане отслужил, а тут такие дела. Всей деревней хоронили. Тяжело было. Когда стариков хоронят, как-то легче воспринимаешь. А вот молодые… Больно очень.

Мы помолчали. Старик вытер слезу жилистой рукой и на мгновение застыл, видимо задумавшись о погибшем сыне. Я решил перевести тему.

– А что у вас в деревне ни в одном доме свет не горит? Как-будто вымерли все.

Старческие глаза взглянули на меня с долей удивления.

– А ему и не гореть больше. – ответил хозяин. – Мёртвая деревня. Я один тут живу.

Опьянение, безоговорочно обволакивающее меня, мгновенно исчезло. Я не был готов к такому ответу.

– Как это мёртвая деревня? Как один? А дома, техника? – переспросил я.

– Что дома, что техника! Пустое всё. Люди давно тут не живут. Кто уехал, кто помер. Я последний остался. Единоличный хозяин стал. – старик усмехнулся. – Раньше знаешь сколько народу тут жило? В лучшие годы до трёх тысяч человек. Школа была. Клуб был. Фильмы привозили каждые выходные из райцентра. Магазин был.

Хозяин налил ещё по четверти. Мы выпили.

– Леспромхоз был у нас. Всех местных кормил. Удобно было. В тайге мужики валят, а потом тральщиками тянут на пилораму. Что-то на свои нужды пускали, там доску или брус. А что-то в речку, а ниже по течению вылавливали, да на нужды страны пускали. Если сверх плана давали лес, то нам премии, грамоты. Путёвки давали для детей, в лагеря. Но я не брал, боязливо было сына отправлять, да и сам он не шибко горел желанием. А другие ездили. У Ливачей девчулька была, как звать не помню. Вот отправили они её в лагерь, та через месяц вернулась, чёрная как негритянок. Мы сами то никогда негров не видали, только на картинках, да в кино, а тут прям вылитый папуас, как в книжках. – старик улыбнулся, взглянул на меня. – Да ты мне не веришь, Вовка. По взгляду вижу, что не веришь. Было, было! Не сомневайся!

Старик встал и подошёл к шкафчику. Он вынул фотоальбом, раскрыв положил его на стол.

– Во! Смотри! Это я.

На фото был мужик в самом расцвете сил. На вид лет тридцать пять, может быть сорок. Снизу было подписано: «Миркушин И. А.»

– А вас, как зовут? – спросил я, опомнившись, ведь имени собеседника до сих пор не знал.

– Илья Андреевич. Но можешь звать меня дедом. Я своего деда так же всегда называл. Утром на рыбалку идём, я с родительского дому, а он со своего. Я его как замечу, так сразу кричу: «Здорово, дед!» и рукой машу. – Илья Андреевич немного помолчал, и начал так неожиданно словно торопился сказать пока не забыл. – Помню, как помер. Утром к нему пришёл, тишина в доме, а на кровати дед лежит, свернулся калачиком и белый-белый, как снег. Помню, как старухи плакали. Гроб у калитки поставили, и вся деревня прощалась. В те годы так всех хоронили, как-никак друг дружке то родня, то товарищи.

Старик перелистнул страницу альбома. Силясь вспомнить, кто на фото, перебирал в слух разные имена, фамилии, прозвища. Он остановился на фото молодого человека в армейской форме. Человек бежал на встречу фотографирующему, на лице была широкая улыбка.

– Вот сын мой – Владимир. Это мы с матерью ездили к нему в часть, когда в армию призвали. На КПП его сфотографировали.

Илья Андреевич силился не заплакать. Было видно, как тяжело ему давалось сдерживать себя, но внезапно он разразился заливистым, насколько это возможно для старика, смехом.

– А знаешь, Вовка почему смеюсь? Не знаешь! Я сына то назвал в честь Владимира Ильича Ленина. Потом только сообразил, что меня то Илья зовут, но это полдела. Жену мою, Вовкину мать, звали то Лена. И вот какая штука получается: сын у меня Владимир Ильич, а чей? Так понятно чей – Ленин.

Тут даже мне стало смешно. Да и напряжение после дедовских рассказов нужно было снять. Шутка пришлась к месту.

– Жена у меня красавица была. Ой красавица. Помню, как из-за неё с Гришкой Соловьёвым подрался. Всё лицо он мне размалевал кулаками, а Елена мне тогда и сказала, что мог и не драться мол я ей ближе к сердцу, чем Гришка. – старик перелистнул несколько страниц. – Вот моя Елена.

На фото была молодая, красивая девушка. Если обычно мы улыбаемся губами, то девушка улыбалась всем лицом. Глаза, ямочки на щеках, губы, всё светилось улыбкой. Наверное, именно так выглядит по-настоящему счастливый человек.

– Народ был весёлый, Вовка. Жили, уверенность была в завтрашнем дне. Знали, что работа всегда будет, что не пропадём. А потом всё под гору покатилось. Оказалось, что мы не нужны никому, что лес наш не нужен никому. А раз лес не нужен, то и деньги перевелись. Чуть ни натуральный обмен начался. Ну и при таких делах кто-то в город уехал к детям, кто просто лучшей жизни искать. Старики с горя помирать стали. Кто-то спивался. Потом заехали к нам какие-то коммерсанты, говорили, что выкупят пилораму, да запустят её, обещали что работа будет, что зацветёт деревня. Ну им и продал председатель за гроши, а они сволочи, что было можно порезали на металл, да угнали в город. Мы и в прокуратуру жаловались и в милицию и телевиденье приезжало, снимало репортажи, всё без толку. Правды не найти уже. Да и чтоб у них кость в горле застряла. Слишком уж мы доверчивые были. Да не суть.

Илья Андреевич замялся. Было видно, что ему нужно сказать что-то важное, нечто терзавшее его многие годы, но не имеющее выхода, не имеющее ушей, которым это можно было передать.

– Я тебе так скажу, Вовка! – тон старика стал строгим и серьёзным. – Только ты не смейся и не переубеждай. Я на своём веку много чего видел, много чего знаю. И что в деревне прожил не значит, что как мир устроен не знаю. Я поболе твоего книг прочёл, да конспектов написал. Это я на вид дряхлый, да кривой, а мозгами я в порядке. Вам – молодым много ещё придётся пережить. И кто спустя рукава жить будет, тому ой горько придётся. «Кто день прожил и ничему не научился, тот день зря прожил!» – так дед мой говорил. Так что слушай. – он вздохнул. – Видел ты хронику Великой Отечественной? Видел, что после себя фашист оставлял? От изб одни печи, а вокруг только головни обугленные. Заводы, целые города бомбёжкой разрушенные. Видел?! Так вот, как обратно к своим пойдёшь, посмотри на деревню при свете Солнца. Я тебе так скажу: победил Гитлер. Не силой победил, а пропагандой своей гнилой. И не тогда победил в сороковые, а сейчас. Думаешь мало таких деревень по стране? Думаешь мало умирающих городов? Тридцать лет уже кровоточит земля наша. От Приднестровья до Сахалина, от Таймыра до Душанбе один сплошной рубец. И не зарастёт этот рубец, пока мы за ум ни возьмёмся. Телевизор то посмотри. Миллиардеров с каждым годом всё больше, и нищих всё больше. А кто виноват? Так тебе скажут по телевизору. Все вокруг виноваты: французы, немцы, поляки, англичане они дескать хотят смерти нам всем и ненавидят нас, что есть не могут. А таджики, узбеки, киргизы, грузины виноваты в том, что места рабочие отбирают у русских. Так и вижу, что штурмовые отряды из Средней Азии берут приступом стройки, выгоняют рабочих и сами начинают работать. Злость меня берёт от этого, Вовка. Мы со всеми в мире жили и всем работы хватало, а тут на тебе. А новоказаки эти, думаешь спроста? Вот когда таких как ты прижмёт нужда на улицу идти и баррикады строить эти то вас разгонять и будут, а государство не при делах, мол это же не армейские части, а личная инициатива. Ох хлебнёте кровушки, Вовка, не завидую я вам.

Дед прекратил рассказ. Лицо старика, при свете восходящего Солнца, казалось отлитым из меди. Он взял бутыль самогона, перелил в мою тару. Затем взял с полки книгу и протянул мне.

– Вот Вовка, почитай. Старше станешь много общего найдёшь с окружающей тебя реальностью, только в реальность вглядывайся лучше, на людей больше смотри, а не всяких мракобесов слушай.

Я запихал бутыль с самогоном и книгу в рюкзак.

– Спасибо, Илья Андреевич. – сказал я старику.

– Да что уж там. – похлопав меня по плечу ответил старик. – Ты помни, что выход всегда есть, главное правильный найти. Ну ступай.

Я вышел из дому, направился к мосту. Справа, заставляя щурить глаза, поднималось солнце. Переправившись на другой берег, я взглянул на жилище старика. Дед сидел у завалинки. Увидев, что я остановился, он помахал мне рукой, я ответил тем же, затем отправился к своим.

Обратный путь через деревню был ещё более пугающим. То, что ночью казалось домами, при свете дня было руинами. Косые стены, провалившиеся крыши, поваленные заборы, за домами виднелась кирпичная, наполовину разрушенная труба котельной. «Прав был дед.» – подумал я.