Половецкий след

– Славно, – кивнув, Михайла вновь поднялся на ноги и взял с полки резную шкатулку с принадлежностями для письма – бумагу, чернильницу, гусиные перья…

Половчанка смотрела на все это вроде бы бесстрастно, но глаза-то сверкнули! Заинтересовалась, ага!

– Сейчас мы с тобой составим договор – ряд, – усаживаясь, спокойно пояснил сотник. – О всей твоей дальнейшей жизни. Да, ведаешь ли ты грамоту?

– Нет, господин, – гостья непритворно вздохнула и тряхнула упавшей на глаза челкой. – Не ведаю, – с сожалением повторила девушка. – Но очень хочу научиться.

– Хочешь – научим, – разложив на столе лист желтоватой бумаги, сотник взял в руку перо и обмакнул в чернила. – Ряд сей составлен в том, что дева половецкая именем Лана обязуется служить сотнику Михаилу, Фролову сыну, Лисовину, бояричу Ратному во всех его делах. Взамен же боярич Михаил Лисовин обязуется… Короче, платить тебе буду по три куны в неделю. По окончанию же задания – получишь еще тридцать. И если пожелаешь, можешь и дальше служить у меня… Но для этого я должен знать, что ты умеешь делать?

– Все, господин! – Ах, как сверкнули глазищи!

– Подробнее!

– Могу ублажать мужчин. Еще могу бить из лука… очень даже метко… Метать нож… аркан… С лошадьми управляться, долго-предолго скакать на коне…

– Молодец! – довольно кивнул Миша. – Тогда сговоримся. Будешь у меня в рядовичах. Где тебе жить, потом разберемся, но без крыши над головой не останешься. Голодной тоже не будешь… Одной тебе свободу не потянуть, а я неволить не стану. Но – службу потребую!

– Я готова, господин! Прикажи, я исполню все.

Девчонка явно обрадовалась – это было видно.

Щечки раскраснелись, засияли глазки, да и губки то и дело растягивались в улыбку, несмелую и несколько смущенную. Видать, давненько никто не делал ничего хорошего для этой степной девы.

– Теперь о деле, – сотник глянул на Лану со всей возможной серьезностью. – В самое ближайшее время поступишь в услужение к некой вдове Брячиславе. На самом же деле – будешь служить мне.

– Я поняла, господин.

– Предупреждаю – человек она недобрый и недоверчивый, – продолжал инструктаж сотник. – Ты должна ей понравиться! Войти в доверие. И за каждым ее шагом следить. Следить и докладывать – обо всем подозрительном. О том, что творится у вдовы на усадьбе. Обо всем, что скрыто от чужих глаз. Ты – новенькая, со двора тебя отпускать какое-то время не будут. А коли ты со двора ни ногой, так не будут тебя и стесняться. Притворись, что по-русски ты понимаешь плохо, едва-едва… Сможешь?

– Конечно, мой господин, – девушка вскинула очи. – Как я буду тебе сообщать?

Молодец! Соображает девчонка, вопросы задает правильные.

– Там есть челядинка одна, Верунка. Она всегда по воду ходит, дальше заднего двора ее не пускают, в горницы не вхожа. О тебе она будет знать, но! Разговаривать с ней ты должна… ну не то чтобы незаметно, но как бы вдруг, невзначай…

– Как бы случайно?

– Так. Верунке я о тебе скажу. Через нее и будешь передавать все, что вызнаешь. Особенно интересуют чужие люди. Особо на рожон не лезь.

– Рожон… Это копье такое?

– Осторожнее, говорю. Вот что!

Внедрили Лану легко и просто. Знали, что вдова Брячислава падкая на всякую дешевизну, а уж купить молодую рабыню за три-четыре гривны – в треть общепринятой цены – это ж дорогого стоит!

О дешевой распродаже вдове сообщила челядинка Верунка, девчонка лет пятнадцати, на которой лежали все заботы по двору – таскать воду, колоть дрова, топить баню. В господском же доме печи топила иная челядь, Верунку туда не допускали, и к руке госпожи дева прикладывалась только во дворе, куда вдовица вальяжно спускалась с крыльца – присмотреть за слугами да дать всем жару! Заодно любила хозяйка и последние сплетни послушать. А где в Ратном главный источник сплетен? Правильно – у общественного колодца, где «женсовет» собирается. Старостиха, да жена Чумы, да все прочие…

На усадьбе вдовы и свой колодец имелся, однако использовали его редко – чтоб не обмелел. Зачем свое-то, когда общий имеется – за бесплатно. А что далековато ходить – так Верунка-челядинка девка здоровая, кровь с молоком! Что ей эти кадки?

Брячислава спускалась во двор не рано, ближе к обеду, а уж потом, усевшись в сани, ехала в церковь – к обедне…

Вот и сейчас спустилась…

Завидев хозяйку, засуетились, забегали по двору слуги – мели снег, складывали колотые дрова в поленницу, перекрывали на старом амбаре крышу…

– Да кто ж так стропила-то ведет? – зычный голос вдовушки гремел на весь двор, и еще на улицу долетало. – Да вы ж мне всю крышу испоганите, аспиды!

Своих мужиков для крыши не хватало – вдова наняла артельщиков, чем была очень недовольна. Их же не измордуешь никак, не накажешь! Разве что выгнать – но тогда зачем было и нанимать? Ругать, правда, можно – вот и ругала. Хорошо так ругала, на совесть!

– Ах вы, псинищи, пни стоеросовые, гады ползучие… Да чтоб у вас руки поотсыхали, хари полопались, чирии на задницах вздулись!

Покончив с артельщиками, Брячислава зорко оглядела двор.

– Это кто же поленницу клал?

– Мы, матушка, – оторвавшись от дел, две холопки разом поклонились.

– Заразы! Не видать, что криво? По семь плетей всем! Акинфий, запомни…

Купленный с год назад обельный холоп Акинфий – плечистый чернобородый мужик с тупым взглядом – исполнял при вдовице функции палача и еще кое-какие, как злые языки поговаривали. Вся дворня его ненавидела и боялась.

– Ужо, матушка, запомню.

– Верунка! А подь-ка сюды, тля! – спустившись во двор, хозяйка уселась на пень для колки дров и протянула руку для поцелуя. – Чего там интересного-то болтают?

– Про пожар говорят матушка… Еще про погоду болтают.

– А про купцов? Еще-то понаприехал кто?

– А! Про купцов! – вспомнила Верунка. – Людо-та – гость торговый приехал. По пути, с обозом. Людишек на продажу везет. В Туров.

– Людишек? – насторожилась вдовица, вполне справедливо полагавшая, что, чем больше зависимых людей, тем больше и уважения. – А что за людишки-то? Небось, дороговато?

– Да разные, матушка, есть… Слыхала – и за три гривны…[2]

– Три гривны? – Брячислава явно заинтересовалась, тем более – гривны-то у нее имелись. – А что так дешево-то? Небось, косые все да кривые. Або малы еще… Одначе три гривны… Акинфий, живо запрягай! Прокатимся-ка на пристань, глянем.

Вот так вот Лану и купили. С заявленных четырех гривен вдовица сторговалась до трех и тому была несказанно рада. Правда, прежде, чем начать торговаться, все же спросила: с чего такая цена?

– По виду девка здоровая… правда, тоща больно. А ну-ка, покажи зубы! Покажи, говорю, тварь! Так что с ней не так-то?

– Ой, голубушка… – подольстился купец (старый знакомец Миши). – Вижу, ни в чем тебя не проведешь! Цена такая, потому как девка-то по-нашему едва-едва понимает. Учить надо!

– Ну, это ничо, это мы научим… А что едва понимает – так и славно же! Давно я такую служанку хотела.

По приезде на двор новую рабыню первым делом выпороли. Прямо в амбаре раздели да разложили…

– Эк, тощая какая!

Порол, как водится, Акинфий, хозяйка стояла тут же, уперев руки в бока, и считала удары…

– Один… два… Посильней давай, не волынь!

Ухмыльнувшись, Акинфий ударил сильней, распоров кнутом кожу. Брызнула кровь, девчонка дернулась и закричала.

– Да не так сильно, аспид! – взволновалась вдова. – Хребтину ей перебьешь – с кого я три гривны вычту? Давай еще разок… Ап! Ишь, дергается… Ладно, на первое время хватит.

Так вот и оказалась половчанка Лана на Брячиславовой усадьбе. Вроде как «спальная девушка», как у бояр – то вдовушке было приятно. Новая рабыня прибиралась по дому, пряла, топила печи и выполняла все хозяйкины прихоти по принципу – принеси-подай-сделай. Спала юная челядинка за печкой, на сундуке…

К новой домашней рабыне Брячислава быстро привыкла, вдовушке понравилась ее покорность – бей, сколько хочешь, за волосы таскай – просто опустит глаза да терпит… Не как иные! И еще очень хорошо было, что юная половчанка плохо понимала по-русски, при этом оказалась весьма сообразительной – отведав пару раз плетей, быстро научилась понимать хозяйские приказания.

Все делала Лана: и в бане хозяйку мыла, и волосы расчесывала, и на ночь пятки чесала, и все обиды терпела старательно, с бесстрастным, как у каменной бабы, лицом.

* * *

О появившемся вдруг связном Мише доложил Ермил, почти полностью посвященный во все дела сотника. Совсем-то уж никому не доверять – нельзя, в одиночку ничего не сделаешь, так что не зря в управленческой науке делегирование полномочий придумано.

– По виду – приказчик. Не молод уже, лет, может, тридцать, – явившись в «канцелярию», докладывал юноша.

Не на пороге стоял Ермил – сидел с бояричем за одним столом, вкушал вечернюю трапезу. По здешним меркам, довольно скудную, надо сказать, – Михайла во всем любил умеренность. Две миски киселя – овсяный, «белый» и из сушеных ягод, «красный», каша из полбы с тушеным мясом, рябчик в собственном соку, ушица из белорыбицы да полкаравая хлеба. И все! А чего на ночь глядя наедаться-то?

– Зовут Захода, сын Иванов. Приехал еще третьего дня, с обозом волынского купца Еремея Мирохина… – хлебнув сбитня, продолжал отрок. – Мирохин из Киева едет, этот же по пути, в Овруче, пристал. Ну, как многие – заплатил купцу подорожные до Турова. Пояснил, что хозяин – купец Окладников из Овруча – послал его в Туров по одному важному торговому делу.

– Ну и в чем здесь криминал? – усомнился Миша. Заметив удивление собеседника, тут же пояснил: – Говорю, чего подозрительного? Многие так и делают. Пока зима – сговариваются, ездят. К лету, глядишь, и товар готов. Грузи на ладью да вези, куда хочешь. Ведь так?

Ермил тряхнул головой, отбрасывая упавшую на глаза челку.

– Так – да не так, господине. Сегодня с утра мирохинский обоз отъехал, а Захода, вишь, задержался. Сказался больным!

– Ну… бывает… Поправится – дальше поедет. Обозов до весны еще полно будет! Да и так… с нашими может…

– В заезжем доме ему Юлию посоветовали – мол, вылечит враз…

– Так-так… И что? – насторожился сотник. – Ходил он к ней?

– В корчме сказал, что ходил, дескать лучше ему сразу стало… Однако сама Юлия в глаза сего приказчика не видала! – поставив кружку на стол, отрок сверкнул глазами. – Выходит – соврал! Зачем?

– И зачем же? – взяв нож, Миша разрезал на квадратики «белый» кисель. – Ты кушай, Ермил, не стесняйся! Ушицы, вон, похлебай – вкусная.

В те времена отдельных тарелок не полагалось, хлебали из одной миски…

– Да я ем… – Отрок опустил ложку в горшок с ухой-белорыбицей и задумался. – Мыслю так: Захода сноровку остался, лишь сказался больным. Надобно ему здесь с кем-то встретиться. Уж не с Брячиславой ли?

– Так он с ней мог и раньше…

– Нет, не мог. Брячислава на свой двор обозных звала – товары смотрела. А что там чужому приказчику делать?

– Верно – нечего. А в сумерках по селу просто так не пройдешь – стража… – протянул сотник. – Да и собаки за каждым забором. Незаметно при всем желании не получится. А теперь можно… Что-нибудь для будущих покупок у вдовы на усадьбе приглядеть.

Ермил восхищенно округлил глаза:

– Так и есть, господине! Этот Захода уже спрашивал на заезжем дворе – у кого можно дегтем разжиться? Подсказали… Так он отмахнулся, сказал, мол, сговорился уже с некой хозяйкой, вдовой…

– А что, Брячислава дегтем занимается? – теперь уже удивился Михайла.

Отрок пожал плечами:

– Ну да. У нее же рощица березовая на старой меже. Чего б не гнать?

Дегтем в те времена смазывали конскую сбрую, чтоб не дубела на морозе, еще делали юфть, вообще – применяли в кожевенном производстве. Сапог, правда, еще не смазывали, а вот тележные оси, чтоб не скрипели, – бывало. Но только богачи – выпендривались. Стоил деготь недешево, на одну кадку около тридцати берез уходило.

– Так и дед мой. Корней Агеич, деготь выкуривает… – припоминая, сотник наморщил лоб. – И Сучок – дядько Кондратий. Они по многу гонят, не как вдова! И цена у них всяко ниже. А приказчик, вишь, со вдовушкой уже сговорился! Себе в убыток? Или тут какой иной интерес?

– Вот и я о том, господине!

– Завтра с утра покажешь мне этого Заходу… Поглядим, что там у него со вдовой…

Захода, Иванов сын оказался высоким мужчиной с кудрявой светлой бородкою и карими, слегка навыкате, глазами. Приятное лицо, улыбка – самая обаятельная, да и вообще – со всеми держит себя приветливо и дружелюбно. Ну именно таким приказчик-менеджер и должен быть – коль заработать хочет да в купчины – торговые гости – выбиться. Впрочем, и шпион – точно так же, людей к себе располагать просто обязан.

Сидя в гостевой корчме за кружкой горячего сбитня, Мишаня искоса поглядывал на Заходу. Что-то в нем было не так… Слишком фальшивая улыбка, слишком доброжелательные слова? Да нет, пожалуй, это просто вежливость. Тогда что?

Одежда – вот что! Ну да… В те времена одежда – показатель стасуса. Даже богатый купец не мог надеть княжеский темно-красный плащ-корзно, и смерды, как бояре, не одевались, даже если могли себе такое позволить. Здесь же…

Вроде все бы хорошо – и зимняя шерстяная туника, и полушубок, и плащ, и даже зеленые щегольские сапожки…

Вот! Именно так – щегольские! И туника – темно-голубая, жемчугом по вороту шитая, и пояс наборный, и серьга в ухе золотом блестит! Нет, конечно, люди в Средневековье приодеться любили, однако… не слишком ли шикарный прикид для обычной деловой поездки? С другой стороны, тайному посланцу лучше бы как-то понезаметнее быть… Или наоборот – слишком заметным… чтоб и не подумали даже, что шпик! Может, и так, да…

Выйдя из корчмы, Миша подозвал дожидавшегося невдалеке Глузда. Оправданный после того прискорбного случая, парнишка был горд оказанным ему доверием и старался исполнить все точно и в срок.

Кивком отозвав отрока в сторонку, сотник быстро проинструктировал:

– Сейчас пойдешь к колодцу. Дождешься младую деву с ведрами – здоровая такая, высокая, зовут Верунка. Скажешь: день сегодня чудный! Она тебе – не чудный, а дивный. Просто загляденье. Запомнил?

– Так точно, господин сотник!

– Тихо ты, не ори. И не вытягиваемся… Мы с тобой просто беседуем… так, ни о чем… Ну-ка, улыбнись! Улыбнись, говорю… – сквозь зубы приказал сотник. – Молодец. Так что ты должен Верунке сказать?

– День сегодня чудный!

– А она тебе?

– Не чудный, а дивный. Просто загляденье.