Тайны древних цивилизаций

Их дальнейшая судьба туманна, но печальна: то ли Нерон умер сам, то ли покончил с собой, то ли его уморили голодом. Агриппина то ли покончила с собой, то ли ей помогли умереть. Во всяком случае, Тиберий с ними расправился. В живых остались средний сын Германика и маленький Калигула. Среднего сына бросают в тюрьму, где он проведет несколько лет, и в конце концов его уморят голодом, и говорили, что умирая, он кричал страшные проклятия в адрес Тиберия, а рабы, охранявшие его камеру, его избивали. А пока средний брат сидит в тюрьме, Калигула остается с тремя своими сестрами, которых он очень нежно любит, что потом породит разговоры о каких-то противоестественных отношениях между ними. Поначалу Калигула с сестрами живут у прабабушки – вдовы Октавиана Августа Ливии, потом у бабушки. На девушек никто привычно не обращает внимания, а Калигула еще мал. Но, естественно, на всякий случай за ним тоже присматривают. Тиберий всех своих воображаемых и реальных врагов победил, надежность власти обеспечил и, казалось бы, может жить спокойно. Но не тут-то было. Умирает его сын Друз, и ходят слухи, что его отравил тот самый префект Сеян, которому Тиберий так доверяет, которому воздвигают статуи, который практически правит за него. Но почему?

И здесь мы снова сталкиваемся с очень сложной ситуацией, когда надо разобраться в том, что говорят историки. Но историки опираются на то, что заявлял Тиберий, а с Тиберием сложно разобраться, где правда, где ложь. Во всяком случае, похоже, что ходили слухи о влюбленности Сеяна в жену Друза Ливиллу, и поэтому якобы они сговорились и отравили Друза. Правда это или нет, сказать сложно. Есть и другая версия, что вся родня Германика была погублена Сеяном. И вновь – почему? А потому, что он хотел сам наследовать Тиберию. Где здесь правда? В этих гипотезах и слухах можно блуждать очень долго. У префекта претории были основания надеяться, что, если он женится на Ливилле, он станет, пусть и дальним, но родственником Тиберия. Так почему бы Тиберию его не усыновить, если он так ему доверяет? Был ли он действительно влюблен в Ливиллу или это тоже часть политической интриги? Или это просто все придумано задним числом? Можно выбрать любую версию. Сложность заключается в том, что позже Тиберий свалит на Сеяна уже все возможные грехи. Похоже, что Тиберий хоть и сидит на Капри, но очень внимательно следит за тем, что происходит в Риме. Мало того, есть даже версия, ее и придерживается Светоний, что Сеян был нужен Тиберию для расправы с потомством Германика, для этого он его и возвышал. Хотя и без этой инструментальной функции преторианцы – это такая сила, с которой надо было вести себя очень осторожно. В чем бы ни была причина, еще несколько лет после гибели Агриппины и старшего сына Германика и после заточения его среднего сына Сеян остается практически главным обладателем власти в Риме.

Тиберий сидит на Капри и там развлекается всякими очень странными и неприятными способами. А потом, когда Калигуле исполняется 17 лет (вполне взрослый по тем временам человек), ему приказывают переехать к императору на Капри. Вряд ли его могло обрадовать приглашение человека, который уже погубил его мать, может быть, погубил его отца, погубил одного его брата и держит в тюрьме другого. Но ослушаться невозможно, по приезде его принимают как внучатого племянника, радостно, он тоже должен делать вид, что ведет себя хорошо. И дальше историки пускаются в описания самого Калигулы. Надо иметь в виду, что все эти описания сделаны задним числом, уже после того, как Калигула побывал императором, тираном, был убит, и поэтому историки не отказывают себе в черных красках. Не скупясь на детали, они описывают, какой он был страшный урод, какие у него были редкие волосенки на голове, а зато шея покрыта щетиной, какие у него были злобные черты лица и как он специально перед зеркалом какие-то особо устрашающие рожи корчил. Указывают, что у него были тоненькие-тоненькие ножки и огромные ступни. Что он всегда был очень бледный, с безумными глазами. Но если посмотреть на портреты Калигулы, то там ничего особенно безобразного не видно. С другой стороны, очевидно, скульпторы явно не хотели изображать очень уж страшного человека, особенно когда он становится императором. Тут уж не до размера ступней.

Читая все эти ужасающие описания внешности Калигулы, стоит помнить, что расхожее римское «в здоровом теле – здоровый дух» для римлян означало вовсе не призыв к утренней зарядке. Это означало убежденность в том, что есть глубинное соответствие внешности человека и его духовных качеств. Недаром в античности была очень популярна физиогномика: исходя из представлений о тесной взаимосвязи духовного и телесного начал, по внешности судили о характере человека. Поэтому, когда историки описывают уродство Калигулы, они тем самым утверждают его омерзительные душевные качества – по крайне мере, им так кажется. И вот, рассказывая о том, как он вел себя во дворце Тиберия на Капри, они тоже не скупятся в разных ужасных упреках в адрес Калигулы. А винят его в том, что он постоянно вел себя совершенно бесстрастно. В это время он еще никаких ужасающих рож не корчил, а все время соблюдал полное спокойствие. И это рассматривается как доказательство его бесчувствия. Вот Тацит, которому очень не нравится Калигула, пишет: «Тогда же Гай Цезарь[45] отправившийся с дедом на Капреи, взял в жены дочь Марка Силана Клавдию; скрывая под личиною скромности огромные притязания, он настолько владел собою, что ни осуждение матери, ни гибель братьев не исторгли у него ни одного возгласа; как начинал день Тиберий, тот же вид, почти те же речи были и у него. Отсюда ставшее впоследствии широко известным крылатое слово оратора Пассиена: никогда не бывало ни лучшего раба, ни худшего господина». Вот чем ужасен Калигула: он не тоскует по матери и братьям, а ведет себя, как ведет себя дедушка. Он такой безупречный раб, и потом будет ужасный господин. Но, если вдуматься, это просто молодой мальчик, который находится в полной, безграничной зависимости от своего капризного, все более подозрительного, все более тиранического деда, который прекрасно понимает, что в любой момент с ним могут разделаться – он видел, как это бывает. Было бы, наверное, странно, если бы он публично и горько оплакивал мать, тем самым провоцируя Тиберия на какие-то действия против него.

Б. Пинелли. Сеян арестован и приговорен к смерти. Из серии «Романская история». 1810 г.

В самом деле, если бы это был не Калигула, а другой человек, к которому историки относились бы получше, они написали бы, какое у него было самообладание, как он владел собой, как он достойно держался, – наверняка он переживал, но чувств своих не показывал. Тут вопрос в точке зрения, конечно. Но вот Калигула действительно женится на дочери одного из очень влиятельных придворных. Он ведет себя абсолютно спокойно. А Тиберию тем временем достаточно просто держать этого мальчика под контролем. Его главный враг – это Сеян, и в конце концов он обвиняет Сеяна в измене, во всех грехах, и его казнят. Ливиллу тоже отправляют в заточение, и не совсем понятно уже, уморили ее голодом, умерла ли она сама, – во всяком случае, с ней тоже разделались. Но, что характерно, Сеяна обвиняют и в том, что он хотел всех наследников Германика погубить, и он отравил сына Тиберия, и клейма на нем ставить негде. Но когда Сеяна казнят, то брат Калигулы все еще сидит в тюрьме, никто его оттуда не выпускает, и после этого его уморят голодом. А Калигула по-прежнему сидит на Капри. Но Тиберию в этой веселой семейке надо найти себе наследника. А у него вообще-то есть внук, которого зовут Тиберий Гемелл. Этот внук – сын его сына Друза и этой коварной Ливиллы. Дальше начинаются разговоры, что, может быть, он считал, что этот Гемелл не сын его сына, а сын ненавистного Сеяна – тут снова полный туман и клубятся темные слухи. Может быть, дело в том, что Гемелл был моложе Калигулы. Но, по сути дела, у Тиберия осталось два подходящих на роль наследника близких родственника мужского пола: это Гемелл, его внук, и Калигула, его внучатый племянник.

Составляя завещание, Тиберий делит свои богатства, свои владения поровну между Калигулой и Гемеллом. Может быть, это было знаком того, что он хотел их сделать соправителями. Может быть, он просто никак не мог принять решение. В 37 году Тиберий умирает. При нем в этот момент находился Калигула и еще один очень важный человек – новый префект претория, назначенный после смерти Сеяна, которого звали Квинт Невий Макрон. О смерти Тиберия, к слову, тоже ходили самые невероятные слухи. Говорили, например, что он в последние годы перед смертью хотел разделаться и с Калигулой, а вот Макрон, почему-то покровительствующий Калигуле, его отговорил. Говорили, что, когда Тиберий лежал при смерти и все уже думали, что он мертв, и готовились к похоронам, он внезапно пришел в себя и заговорил. И это привело Калигулу в такую ярость, что он тут же его задушил. Говорили, что просто Тиберия или отравил Калигула или Макрон, или задушили его. Во всяком случае, какие-то такие обвинения вокруг них втали. Очень может быть, что так оно и было, и нельзя не согласиться, что у Калигулы имелись определенные основания желать скорейшей смерти своего двоюродного деда.

А после смерти Тиберия ни о каком разделе власти между Калигулой и его двоюродным братом Гемеллом речи нет. Калигула еще даже не доехал до Рима, а его уже провозглашают императором. Похоже на то, что в этот момент ему очень сильно помогают два человека намного старше его, которые очень в нем заинтересованы, очевидно поставили на него, и сначала обеспечили именно ему приход к власти, а затем подсказывают ему, как дальше себя вести. Это, во-первых, Квинт Невий Макрон, за которым стоят преторианцы, – а это очень большая сила. И во-вторых, это его уже бывший тесть Марк Силан, потому что первая жена Калигулы очень быстро умерла. Марк Силан – один из знатнейших сенаторов, старейший, окруженный огромным почетом. Они его недвусмысленно поддержали, а за ними, конечно, стояла целая сеть их близких, друзей, зависящих от них людей, их вольноотпущенников, родственников, – целые кланы, в свою очередь поддержавшие Калигулу.

Тиберия хоронят торжественно в мавзолее Августа. Калигула начинает выстраивать свои отношения с сенатом по знакомой схеме: первые два года его правления – это просто рай для сенаторов. Может быть, они и понимали, что это ненадолго, но, во всяком случае, молодой император (а Калигуле было 25 лет) очень аккуратно ведет себя с Сенатом. Сама его молодость была очень непривычной – и Август, и Тиберий, и Юлий Цезарь стали правителями уже в достаточно зрелом, а по меркам Древнего Рима, скорее, даже пожилом возрасте.

И вот Калигула снова произносит речи, называет их отцами сенаторами, говорит об их мудрости и незаменимости для Рима, дает Сенату разнообразные права. Между делом он намекает, что было бы неплохо обожествить Тиберия, но сенаторы совсем этого не хотят. Тиберий не вызывал у них никаких добрых чувств. И Калигула смиряется с этим: все будет так, как хотят сенаторы.

Три месяца продолжаются роскошные праздники по поводу вступления Калигулы на престол. Гладиаторские игры, травля зверей, раздача огромных денег. Причем Калигула сначала по завещанию Тиберия раздавал деньги, потом по завещанию своей прабабушки Ливии, которая умерла за 8 лет до этого и тоже оставила разным людям, римскому народу деньги – но вот беда, скупой Тиберий все это прибрал, а теперь Калигула восстанавливает справедливость и раздает деньги от имени своей давно покойной прабабушки, от своего имени – все в восторге. Он усыновил своего двоюродного брата Гемелла, то есть таким образом сделал его вроде бы своим наследником. Он объявил сенаторам, что теперь-то все будет замечательно, отменил закон об оскорблении величия и приказал принести судебные дела, которые велись при Тиберии, и все их сжечь. Казалось бы, это уже давно закрытые дела. Все так, но в них содержалось огромное количество доносов, которые сенаторы писали друг на друга, их показания, которые погубили разных людей. И вот Калигула сказал: начинаем с чистого листа, все сжигаем. Историки, впрочем, говорят, что, скорее всего, он сжег копии, а оригиналы оставил себе. Но в тот момент никто этого не знал.

Роскошные празднества, молодой милостивый император, которого никто, разумеется, в этот момент не считает безумным. Все идет как нельзя лучше. При этом у императора братья погибли, но остались три сестры. Старшая Агриппина пока держится в тени, а вот Ливилла и Друзилла были очень близки к императору. Вот про них-то потом были подозрения, что они связаны с императором какими-то противоестественными отношениями. Он им доверял, он с ними советовался. Друзилла уже дважды была замужем, и ее второй муж Эмилий Лепид был близким другом Калигулы (и его тоже подозревали в любовной связи с Калигулой – вот что значит репутация). Получается, что, с одной стороны, у него есть поддержка весомых старших – Макрона, Силана, которые обеспечили ему вступление на престол и которые дают ему очень разумные советы. И есть окружающая его и очень близкая ему молодежь, которая, конечно, тоже хочет влияния. Дальше, как водится, есть разные объяснения того, что произошло. Мне кажется, что правители очень не любят быть кому-то обязанными и благодарными. Макрон и Силан помогли ему, и уже одно это могло стать причиной дальнейших их бедствий. А с другой стороны, через несколько месяцев после вступления на престол Калигула тяжело заболевает. Мы не знаем, чем именно, но окружающие предполагают, что он при смерти. Детей у него нет, и неясно, кто будет наследником. Похоже, что в этот момент Макрон принял совершенно резонное решение: есть Гемелл, внук Тиберия и двоюродный брат, а теперь еще и приемный сын Калигулы. Ясно, что он должен быть наследником.

И очевидно, тут начались какие-то переговоры у сенаторов. Что-то обсуждалось, и это обсуждение совершенно не нравится сестрам Калигулы и Лепиду, которые понимают, что сейчас Гемелл взойдет на престол и они лишатся своего влияния. А Калигула осыпает сестер богатствами, подарками, они возлежат на пиру рядом с ним, на том почетном месте, где должна возлежать жена хозяина, то есть у них огромная власть – и она вот-вот уплывет у них из рук.

А Калигула меж тем выздоравливает. И то ли ему оклеветали Макрона, то ли он действительно увидел какой-то заговор, во всяком случае, он первым делом обрушил свой гнев на несчастного Гемелла, который был очень молод и ни к чему подобному не готов. Он даже никогда не сражался, даже меча в руках не держал. Поэтому, когда к нему пришли центурионы с приказанием умереть, как пишут римские историки, он даже не знал, как покончить с собой, а это редкий случай в Риме. Пришлось его обучать, как это делать, но учителя были умелые. Таким образом, Калигула избавился от Гемелла. А дальше он быстренько избавился и от своих старших советников. Он снял Макрона, на этот раз действуя неторопливо: нельзя просто так казнить префекта преторианцев, потому что они могут вступиться за своего командира. Поэтому он сначала снял его с этого поста и назначил на тоже очень почетную должность префекта Египта – того самого богатого и манящего Египта. И Макрон готов был отправиться туда, но, когда он уже почти садится на корабль, его обвиняют в измене, и судьба его решена. Взамен ему Калигула назначает сразу двух префектов претория: Луция Аррунция Стеллу и Марка Аррецина Клемента. Кстати, это очень характерная черта любого тирана – возвышать малознатных людей, которые будут полностью зависеть от его расположения. Таким образом, преторианскую гвардию возглавляют люди, зависящие от самого Калигулы. Дальше он разделался со своим бывшим тестем Силаном. Здесь тоже интересно проявились римские нравы. Силан был человеком, который имел право первого голоса в сенате, это был огромный почет. Калигула изменил порядок голосования, и Силан лишился этого почета. Казалось бы, беда невелика. Но Силан прекрасно понял, что это начало его конца. И он решил не дожидаться того момента, когда Калигула его обвинит в предательстве и казнит, потому что тогда бы у него конфисковали все имущество, и его родным ничего бы не досталось. Поэтому он предпочел покончить с собой. Вот таким образом Калигула избавился от своих старших советников, которым он многим был обязан. А в остальном продолжается достаточно спокойная жизнь. Но мысль, что надо окружать себя не слишком знатными людьми, что сенаторы в силу своего положения его враги, очевидно, уже пустила ростки, хотя он пока демонстрирует прежнее почтение к сенату. Но начинает очень много делать для римских провинций. Он последовательно поднимает и возвышает тех, кого называли новыми людьми, стараясь таким образом найти какой-то противовес сенату. И параллельно с этим он хочет получить наследника. Его первая жена умерла. Свою вторую жену он просто украл с ее собственной свадьбы с другим человеком. Спустя довольно короткое время, когда выяснилось, что она продолжает общаться со своим предыдущим женихом, он их обвинил в измене, развелся с ней и выслал обоих.

Через некоторое время он женится снова, предварительно разведя знатную матрону с ее мужем. Говорили, что муж даже сам, якобы увидев, что она нравится Калигуле предложил ей развестись. Во всяком случае, Калигула женится в третий раз. Но вскоре вроде бы обвиняет жену в том, что она бесплодна – она действительно никого не рожает, и он с ней тоже разводится. Это всегда интерпретируется как проявление странной, дикой взбалмошности императора: одну он похитил со свадьбы, женился и тут же развелся, муж сам предлагает свою жену императору – какой-то цинизм, свальный грех и упадок нравов. Но есть и другая сторона: он действительно хочет наследника. А проблема заключалась в том, что, когда Калигула болел и когда Макрон уже начал выдвигать Гемелла на пост наследника, Калигула объявил наследницей свою сестру Друзиллу. И было понятно, что она не сможет править, что за нее будет править ее муж Лепид. И вообще-то сестры в эти годы, очевидно, считали, что их влияние будет сохраняться. А теперь Калигула один раз женится, другой раз женится и разводится с женой из-за бесплодия. Он хочет наследника, а значит, их шансы унаследовать власть тают на глазах. В этот момент еще умирает Друзилла – самая любимая сестра Калигулы. Он в отчаянии. Он ее обожествил, приказал построить храмы в ее честь, оплакивал ее невероятно долго, ужасно страдал. Муж Друзиллы считает, что раз уж Калигула так любил сестру, раз уж ранее объявлял ее наследницей, то, может быть, какие-то ее права могут перейти к нему? Но тут он видит, что никаких прав ему никто не предоставляет.

Оставались две сестры – Ливилла и старшая сестра Агриппина. Агриппина, названная в честь матери, уже была замужем и родила ребенка, который позже станет императором Нероном. А у Агриппины, судя по всему, роман с Лепидом, вдовцом ее сестры. И вот, как считается (тут во имя научной добросовестности можно каждый раз добавлять «как считается»), две сестры Калигулы и муж покойной Друзиллы устроили заговор. Побудительным мотивом к нему, возможно, стало то, что Калигула женился на Милонии Цезонии, которая уже была от него беременна. Так что после появления наследника влияние остальных родственников на императора стало бы гораздо меньше. Возможно, они сговорились с одним из командующих рейнскими армиями, стоящими против германцев, которого звали Гетуликом. Таким образом, против Калигулы объединились его родственники и крупный командующий со стоящими за ним войсками.

Друзилла, сестра Калигулы

После этого (как считается) кто-то на них донес, и Калигула начинает действовать – на первый взгляд очень странно, но на самом деле очень продуманно. Он совершенно неожиданно снимается с места и невероятно стремительно двигается в сторону германских земель, вроде бы намереваясь посмотреть, что там происходит. За собой он приказывает следовать сестрам и Лепиду. И дальше, увезя их из Рима и оторвав от возможной поддержки, он казнит Лепида. Сестер отправляет в ссылку. Выставляет на аукцион их совершенно невероятные, запредельные богатства. Он добрался до Рейна, и все эти мероприятия в историографии называют германским походом Калигулы. Потому что кроме казней в Германии он провел серию экспедиций, укрепил оборону, но потом отвлекся на завоевания в Британии. Некоторое время он провел в Лионе (тогда – Лугдунуме), где развлекался, устраивал пиры, слушал роскошные стихи, написанные в его честь. Если стихи ему не нравились, он приказывал этим незадачливым поэтам языком слизывать то, что они написали. И уже позже даже в Риме будут говорить: берегись, станешь писать плохие стихи, – будет с тобой, как с поэтами в Лугдунуме. Сюда же привозят по рекам и невероятные богатства его сестер. В результате, по легенде, везущие их корабли чуть ли не блокировали прочие речные перевозки – столько везли их добра, мебели, украшений на продажу. После чего Калигула делает попытку захватить Британию, но что-то у него не получается: то ли там взбунтовались солдаты, то ли просто Фортуна ему изменила. Почему-то он солдатам на берегу Ла-Манша приказал собирать раковины. Это приводят как пример его безумных прихотей, хотя очевидно здесь был какой-то символический жест, что-то он им хотел этим сказать. И наконец, он возвращается в Рим – уже совершенно другим человеком. Он везде подозревает заговоры, повсюду видит злокозненную руку сенаторов. В какой-то момент он произносит перед сенаторами речь, добавляя, что некоторых из них он казнил, зато других он прощает. И сенаторы настолько счастливы, что оказались в числе этих других, прощенных, что постановили эту речь записать и каждый год читать вслух. Очевидно, чтобы напоминать императору о его милосердии и своей признательности за то, что он казнил не всех. Тут-то и выяснилось, что он не уничтожил все судебные дела, которые были при Тиберии. Потому что он не упускает случая обвинить сенаторов в их давнем коварстве во времена Тиберия.

Он приказывает своим слугам зачитывать отрывки из этих дел, якобы давно сожженных: вот как вы доносили друг на друга, вот как вы лгали тогда, вы Тиберия смели обвинять в жестокости, но сами провоцировали эти казни. Это публичное унижение сенаторов, демонстрация им их же вероломства показывала, что доверять им он более не намерен.

Дальнейшее время правления Калигулы выглядит противоречиво. С одной стороны, можно рассказать о том, как он расширял владения Рима на Востоке, какие он проводил реформы, как он менял налоги. Он вообще сделал много интересного, что явно говорит о том, что никакого сумасшествия, о котором так много говорят, там не было и в помине. Но, конечно, негативно настроенные по отношению к нему древние историки предпочитают рассказывать о разнузданной роскоши, о том, как он пил винный уксус, в котором был растворен жемчуг, о том, как его четвертая обожаемая жена Цезония выходила в свет вся покрытая драгоценными камнями. Ну и, разумеется, об этом пресловутом коне Калигулы, которого звали Инцитат (быстроногий, молниеносный, примерно так можно перевести его имя), которого он якобы сделал консулом и привел в сенат. На самом деле, конечно, никаким консулом он его не сделал. Вот что сообщал об этом Дион Кассий: «…одного из коней, которого он называл Инцитатом, Гай приглашал на обед, во время которого подбрасывал ему ячменные зерна и пил за его здоровье из золотых кубков. Он также клялся жизнью и судьбой этого коня, а кроме того, даже обещал назначить его консулом. И он наверняка сделал бы это, если бы прожил подольше». Пожалуй, в этих экстравагантных выходках видится не клиническое безумие, а скорее, намеренная издевка, саркастическая демонстрация того, что конь был бы лучшим консулом, чем кто-либо из римских сенаторов. С другой стороны, известно точно, что Александр Македонский тоже любил своего коня Буцефала. Он, конечно, не поил его из золотого кубка, но там, где Буцефал умер, он построил целый город в его честь. Но при этом его безумцем мир отнюдь не считал.

Да и в целом за пресловутым безумием Калигулы просматривается как раз вполне продуманная политика. И это политика унижения сената. В этом Калигула был очень последователен, об этом сохранилось много рассказов. Он действительно постоянно и намеренно приглашал актеров, певцов, колесничих, то есть людей, которые считались намного ниже сенаторов, и сажал их с ними за один стол.

Существует инфернальная история о том, как он пировал с двумя консулами и вдруг рассмеялся, они удивились, потому что ничего смешного вроде бы не происходило, на что он ответил: а вот я подумал, что достаточно одного моего слова, и вам сейчас горло перережут, правда, смешно? Им это не показалось очень смешным.

Есть описание, как знатные люди сидят у ног Калигулы на пиру и буквально припадают к его стопам. Кажется, ему все время целовали ноги и руки. Но тут имеется оборотная сторона: они все это делали. Он заставлял их, а они подчинялись. В какой-то момент Калигула начинает, как говорят, изображать из себя бога. Это большой вопрос, действительно ли он верил в то, что он сам бог, или это тоже были все символические действия. Во всяком случае, он появляется в одежде разных богов. То он изображает Юпитера, то Аполлона, то Нептуна, то даже Венеру. Он переодевается в разные парики, в разные одеяния. Большая часть рассказов о Калигуле фокусируется как раз на его какой-то дикой, демонстративной, фантасмагорической расточительности и на его деспотизме.

Так, Светоний пишет, что «в роскоши он превзошел своими тратами самых безудержных расточителей. Он выдумал неслыханные омовения, диковинные яства и пиры – купался в благовонных маслах, горячих и холодных, пил драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе. Сотрапезникам раздавал хлеб и закуски на чистом золоте: “нужно жить или скромником, или цезарем!”» – говорил он.

Он бросал в народ деньги в немалом количестве с крыши Юлиевой базилики несколько дней подряд. Он построил либурнские галеры в десять рядов весел, с жемчужной кормой, с разноцветными парусами, с огромными купальнями, портиками, пиршественными покоями, даже с виноградниками и плодовыми садами всякого рода, пишет Светоний и продолжает: «Пируя в них средь бела дня, он под музыку и пение плавал вдоль побережья Кампании. Сооружая виллы и загородные дома, он забывал про всякий здравый смысл, стараясь лишь о том, чтобы построить то, что построить казалось невозможно. И оттого поднимались плотины в глубоком и бурном море, в кремневых утесах прорубались проходы, долины насыпями возвышались до гор, и горы, перекопанные, сравнивались с землей, – и все это с невероятной быстротой, потому что за промедление платились жизнью».

Очень яркое описание. Особенно мне нравятся эти корабли с виноградниками, садами и купальнями. Но здесь, конечно, не сказано, что он строил порт, нужный ему, чтобы обеспечивать его зерном. И много других, куда более разумных построек, что не противоречит, конечно, этой безумной роскоши, точно так же, как и осознанному желанию уязвить знать, оскорблять сенаторов. Он окружил себя своими вольноотпущенниками и рабами, то есть людьми, которые зависят от него.

Другая группа сюжетов – это рассказы о его невиданной жестокости. Здесь тоже очень сложно отделить правду от вымысла, потому что, когда говорится, например, о бесконечных казнях, это явное преувеличение: никаких массовых репрессий, судя по всему, в тот период не было.

Другое дело, что, едва заподозрив кого-либо в заговоре, он оказывался совершенно безжалостен. Есть истории о пытках тех, кого он подозревал в заговоре, есть рассказ о том, как он казнил одного из заговорщиков и приказал его отцу смотреть на эту казнь. А когда отец попытался закрыть глаза, то он приказал убить и отца. Но отец перед смертью предпринял попытку спасти свою жизнь притворным раскаянием и сказал: «Да, я действительно заговорщик, и я могу тебе сейчас назвать остальных заговорщиков». И, по свидетельству Диона Кассия, «назвал имена близких товарищей Гая и тех, кто был пособником его бесчинств и жестокостей. Многих погубил бы он, если бы не присоединил к числу мнимых заговорщиков также префектов, Каллиста и Цезонию, вызвав тем самым недоверие к своим словам». Неизвестно, чему из этого поверил Калигула, но подозрительность и жестокость его только возрастали. Придя в сенат, он с кем-то говорил милостиво, а перед одним из сенаторов, который его приветствовал, он остановился и сказал: ты меня приветствуешь, а ведь я же знаю, как ты меня ненавидишь. И якобы после этого сенаторы настолько боялись за свою жизнь, настолько хотели выслужиться, что они набросились на этого обвиненного, своего же собрата, и якобы растерзали его на куски. Правда это или нет – нам очень трудно проверить. Но римский историк Дион Кассий, например, говорит, что это так.

Калигулу традиционно описывают как невероятно развращенного, человека, предававшегося безумной роскоши, как человека чудовищной жестокости. Есть, правда, история о том, как один сенатор, также обвиненный в предательстве, был арестован вместе с его возлюбленной, актрисой, которая была дивно хороша собой. Ее пытали так, что она была совершенно изуродована, но она не дала никаких показаний на суде на своего возлюбленного. И тогда Калигула отпустил их обоих, и еще дал много денег.

А мог бы, как говорят сегодня, и бритвой по глазам. Нет, большим гуманистом Калигула определенно не был. Но не был и сумасшедшим, не был и богоборцем, маньяком-мегаломаном, который хочет подчинить себе весь мир, каким он предстает, например, у Камю. Но кем же он был и чего хотел?

Мы видим в это время еще явно чужеродное для Рима, а через пару веков вполне нормативное мировоззрение: он, конечно, воспроизводил Восток, те восточные царства, на которые до сих пор римляне смотрели с презрением, считая жителей Востока изнеженными, лишенными гражданских доблестей, не знающими закона дикарями. Но постепенно роскошь Востока, и восточные богатства, и мудрость, и религии все больше проникают в Рим. Сторонники прежних римских нравов гневаются, говорят, не может быть в Риме храмов, посвященных богине Изиде, – однако этот храм появляется, как и многие другие. В то же время и модель восточной власти, когда царь равен богу и обладает абсолютной непререкаемой властью, постепенно выглядит все менее неприемлемой для римлян. И ведь не они первые: Александр Македонский, завоевав Персию, тоже очень быстро стал свою власть выстраивать на манер персидской, заставлял падать перед ним ниц, и это многим нравилось. Похоже, что это нравилось и Калигуле. Когда говорят, что он появлялся то в одеянии одного бога, то другого, стоит заметить, что к этому моменту Августа уже обожествляли. Август, как с симпатией к его скромности пишет Светоний, был настолько скромен, что «Храмов в свою честь он не дозволял возводить ни в какой провинции иначе, как с двойным посвящением ему и Риму. В столице же он от этой почести отказывался наотрез».

То есть от персональных храмов скромно отказывался, но против признания своей божественности еще при жизни не возражал. Калигула явно желал таким же образом усилить свою власть. Он требовал ставить свои статуи в храмах. Сначала обожествил сестру, потом себя. Он едва не спровоцировал иудейское восстание на несколько десятилетий раньше, чем оно произойдет в реальности, потому что хотел в иерусалимском храме воздвигнуть свою статую. Понятно, что для иудеев это было совершенно неприемлемо. История там была довольно туманная, но похоже, что его отговорили. Находиться рядом с человеком, который считает себя равным богам, крайне неуютно. Он любил проверить, все ли окружающие считают его таковым: «… однажды, когда Гай заявил, что общается с богиней Луны, и спросил Вителлия, видит ли он богиню рядом с ним, тот, как будто потрясенный, произнес тихим голосом, потупив взор и дрожа мелкой дрожью: “Только вам, богам, о господин, позволено лицезреть друг друга”» – писал о такой проверке Дион Кассий. Находчивый Вителлий успешно прошел тест и таким образом спасся.

Но вот это утверждение своей божественной природы, конечно, идет с Востока. Эта невероятная роскошь, эта попытка подражать правителям египетским, ассирийским, персидским и многим-многим другим, которых на Востоке было много, выглядят совершеннейшим безумием – в это время и глазами римлян.

Однажды он приказал выстроить корабли поперек всего Неаполитанского залива – а это несколько километров – и, сделав мост из кораблей, он проскакал по нему на коне, а потом поехал обратно и вез огромные как бы завоеванные богатства.

При этом на нем было пурпурное одеяние и нагрудник, взятый из гробницы Александра Македонского. То есть он явно изображал то ли Александра Македонского, то ли бога – ну, собственно, и сам Александр считался сыном бога. В центре этого моста он устроил место для пиршества, где и стал пировать посреди пролива, а потом каких-то своих придворных сталкивал в воду и, кажется, пытался их утопить. Хотя тут же говорится, что большая часть из них спаслась. Что это было: какой-то хмельной угар или продуманное действие, призванное показать, что он равен богу? И то и другое выглядело для Рима одинаковым безумием. Но уже в конце III века сравнение императора с богом будет просто напрашиваться, а в начале IV божественность императора, священная его власть станет вполне привычным, само собой разумеющимся общим местом. А в эпоху Калигулы, несмотря на всю подлость, лицемерие, подхалимство сенаторов, спасающих свою жизнь, это было еще не слишком приемлемо. И мы не знаем, были ли эти первые заговоры, на которые так обрушивался Калигула, плодом его воображения, или это все было просто поводом, чтобы кого-то казнить и тем упрочить свою власть. Но мы знаем, что в 41 году заговор был настоящим. К этому моменту Калигула уже настолько вжился в роль восточного деспота, что он решил отправиться в Александрию, а Александрия – это величайший город Востока, город, основанный Александром Македонским, что тоже немаловажно. В этом городе Калигула был в детстве, очевидно, у него остались какие-то удивительные воспоминания, и, как говорили, он хотел перенести туда свою столицу.

Л. Альма-Тадема. Римский император (Клавдий). 1871 г.

И вот в этот момент возникает заговор, в котором, очевидно, участвовали сенаторы и люди из окружения Калигулы. В последний день перед отъездом он был в театре, который очень любил, после чего отправился к себе во дворец на обед. По дороге домой его и подстерегли убийцы. Есть много противоречивых описаний его гибели, но со спины ли или повернувшись лицом к заговорщикам – Калигула был убит. После чего начался некоторый хаос, потому что никто не понимал, что будет дальше. Выяснилось, что вот за этого одновременно страшного, жестокого и нелепого правителя много кто хотел заступиться. Например, преторианцы. Например, его германская стража. У него была стража из германцев, что очень характерно для того времени. Это были люди, у которых нет никаких особых связей в Риме, они подчинялись только, от него получали жалование. Защитники Калигулы набросились на сенаторов, и несколько человек было убито, однако в этот момент выяснилось, что император уже мертв, поэтому, собственно, защищать его бессмысленно.

А дальше, как того требовала традиция, верные преторианцы нашли прячущегося где-то во дворце наследника – его дядюшку Клавдия, практически единственного из его родственников, кто еще был жив в это время. Это человек, который находился всегда во дворце при нем и был постоянным объектом его грубых шуток и изощренных издевательств.

В гневе и раздражении Калигула мог сбросить его в реку, обливал его водой, давал ему подзатыльники и считал его совершеннейшим дурачком. Много лет роль его при Калигуле была бесконечно жалкой, но вот дурачком, как покажет будущее, дядюшка Клавдий уж точно не был. И вот этого человека извлекают откуда-то, где он прячется, – и делают его императором. Перед этим заговорщики убили жену Калигулы, которая пользовалась большим влиянием, и, очевидно, поэтому была так же ненавистна, как он сам, их маленькой дочке разбили голову об стену, такие были нравы в Древнем Риме. Клавдий, конечно, начал с того, что наказал заговорщиков – убийц своего племянника.

А дальше начинается жизнь Калигулы в истории, начинается длинная череда исторических сочинений, в которых его образ обрастает все более чудовищными чертами – понятно, что в его жизни есть достаточно материала, чтобы показать, насколько он был ужасен. Но вот провести грань между реальным жестоким и коварным Калигулой и фантасмагорически дикими образами его, которые создаются потом, – это очень сложная задача. Историки над ней бились и бьются и, наверное, будут продолжать биться. Я не удивлюсь, если через некоторое время нам сообщат, что на самом деле он был прекрасным правителем и на него столетиями возводили напраслину. Пока, во всяком случае, видно, что многие его вопиющие деяния преувеличены, хотя и без преувеличений, конечно, Калигула выглядит вполне отталкивающе. Но при этом – незабываемо! В конце XVIII века Гавриил Романович Державин в своей оде «Вельможа» написал знаменитые слова:

Калигула! твой конь в Сенате Не мог сиять, сияя в злате! Сияют добрые дела.

Спустя 100 лет и Алексей Жемчужников, один из тех, кто вместе с Алексеем Константиновичем Толстым создал бессмертного Козьму Пруткова, написал стихотворение «Конь Калигулы», сделав слова Державина эпиграфом:

Так поиграл в слова Державин, Негодованием объят. А мне сдается (виноват!), Что тем Калигула и славен, Что вздумал лошадь, говорят, Послать присутствовать в сенат. Я помню: в юности пленяла Его ирония меня; И мысль моя живописала В стенах священных трибунала, Среди сановников, коня. Что ж, разве там он был некстати? По мне – в парадном чепраке Зачем не быть коню в сенате, Когда сидеть бы людям знати Уместней в конном деннике? Что ж, разве звук веселый ржанья Был для империи вредней И раболепного молчанья, И лестью дышащих речей? Что ж, разве конь красивой мордой Не затмевал ничтожных лиц И не срамил осанкой гордой Людей, привыкших падать ниц?.. Я и теперь того же мненья, Что вряд ли где встречалось нам Такое к трусам и к рабам Великолепное презренье.

Эти стихи не оправдывают Калигулу, но очень точно переключают внимание на тех людей, кто его окружал, кто ему подчинялся, кто готов был раболепствовать и рвать руками товарища ради своего спасения. И если роль, образ и характер Калигулы для нас – проблема, то роль его окружения, наверное, – вполне недвусмысленный и важный урок.

Аттила

Аттила, бич Божий, как его называли средневековые писатели, наверное, один из самых знаменитых завоевателей.

И сразу возникает вопрос: Аттила жил в V веке, это вообще было очень нелегкое столетие для римлян, когда волны варварских завоеваний приходили одна за другой, бились о Римскую империю, и к концу V века н. э. Западная Римская империя рухнула. Но в течение V века н. э. были завоеватели, которые произвели куда большие разрушения, вызывали куда больший ужас, чем Аттила. Например, в 410 году н. э. вестготы под командованием Алариха захватили Рим и три дня грабили город. Это было страшным потрясением для всей империи. Казалось бы, Рим к этому моменту пережил уже очень много разных неприятных событий, но вот это казалось невероятным: сам Рим, Вечный город, никогда прежде не завоевывали враги. Был давным-давно, еще в V веке до н. э., легендарный момент, когда галлы почти завоевали Рим и заняли почти весь город, но все-таки в крепости на холме Капитолии римляне защищались – и, когда галлы пытались захватить спящую цитадель, Рим спасли гуси из храма богини Юноны, своими криками разбудив римлян. То есть полностью Рим никогда не был захвачен. Ганнибал чуть его не захватил, но осаждать город все-таки не решился.

А теперь варвары три дня грабили Рим. Очень характерно, что после этого представление о приближающемся конце света, грозные образы «Апокалипсиса» распространились намного сильнее, чем раньше. Потому что падение Рима казалось падением всего мира. Знаменитый церковный деятель того времени, святой Иероним, когда узнал о произошедшем, писал: «Я потерял рассудок и способность говорить; днем и ночью меня преследовала одна мысль, как помочь всему этому? И я думал, что я также в плену вместе с святыми. Яркий светоч земного круга погас; голова римского государства отделена от его тела, а вернее сказать – с этим городом погиб и весь мир, и я онемел и впал в отчаяние; у меня не стало слов для доброго; моя печаль вернулась ко мне; мое сердце горело во мне и мою мысль жег огонь… Кто бы мог поверить тому, что Рим, созданный из добычи со всей земли, должен пасть, что город этот должен быть и колыбелью, и могилой для своего народа… Голос мой прерывается и рыдания не дают мне написать: покорен тот город, который покорил всю землю». Такой была реакция на захват Рима Аларихом.

Через 45 лет, в 455 году, другой варварский вождь Гейзерих тоже захватит Рим, и все будет еще страшнее, потому что Аларих три дня грабил Рим, но, судя по освещению этих событий в ряде источников, отчасти и спокойнее в сравнении с тем, чего можно было ожидать. Возможно, была некая договоренность с церковными властями, что церкви они не тронут, или же сыграло свою роль то, что среди вестготов распространялись христианские убеждения (сам Аларих был крещен). А в 455 году вандалы Гейзериха две недели грабили Рим – отсюда и нарицательный смысл слова «вандалы» – и разнесли город буквально в клочья. Императрицу Евдоксию с ее дочерьми увезли в плен, творился ужас полнейший. Но странным образом ни Аларих, ни Гейзерих не снискали такой мрачной славы, как Аттила. О них не сложено столько легенд. Они не стали героями такого количества книг, преданий, картин. Что ж такое сделал Аттила?

Э. Делакруа. Аттила. Фрагмент фрески. 1843–1847 гг.

Для начала надо разобраться, что именно сделали гунны. Может быть, жуткое впечатление, которое произвел Аттила и его воины, было связано с тем, что гунны были для римлян незнакомцами. С германскими племенами, которые нападали в V веке на Римскую империю, римляне были знакомы уже давно. Уже несколько веков они и воевали, и торговали, германцы были у них на службе. Тот же Аларих, прежде чем идти завоевывать Рим, сначала был федератом, союзником римлян, а потом изменил свое отношение. То есть германские варвары были знакомыми, уже множество их живет в Риме, уже есть смешанные семьи. Великий полководец Стилихон был наполовину римлянин, наполовину вандал. Это было что-то все-таки знакомое. А гунны были совершенными чужаками, появились неизвестно откуда – вдруг, в конце IV века, возникла эта новая политическая сила. Заметили их даже не потому, что они начали нападать на Рим, а потому, что они напали на соседей Римской империи, готов. В конце 370-х годов готы начали пододвигаться к границам Римской империи на Балканах, к Восточной Римской империи, и просить, чтобы их впустили на территории Рима. В чем дело? Оказывается, их теснят какие-то неведомые народы. Так впервые в империи услышали что-то туманно угрожающее об этих непонятных гуннах. Само перемещение готов в империю поначалу казалось даже страшнее появления гуннов. Император Восточной Римской империи Валент разрешил готам переселиться на его земли, но их так угнетали римские чиновники, готы находились в таком бедственном состоянии, что они восстали, началась война, и в 378 году в битве при Адрианополе сам император Валент погиб. Это тоже произвело страшное впечатление: император гибнет от рук варваров. Но дальше готы сдвинулись, а на их место в Причерноморье и особенно на Балканы, на территории будущей Венгрии, туда, где раздолье для кочевников, где так удобно пасти свои стада, своих лошадей, пришли гунны. И в конце IV – начале V века мы все время видим гуннов в описаниях римских историков. Причем сразу их воспринимают как какое-то дьявольское порождение тьмы. Историк VI века Иордан пишет, что это чудища, рожденные от совокупления злых духов с колдуньями где-то в азиатских степях. И вот эти страшные, жуткие, полуволшебные существа теперь идут на Рим.

Аларих. Гравюра XVIII в.

Это уже совсем не германцы, которые могут не нравиться как сомнительные соседи, их можно презирать, но с ними все понятно. А тут ощущение, что на город надвигаются чудища. Знаменитый историк Аммиан Марцеллин описал гуннов как подлинных демонов тьмы, и с тех пор, конечно, его цитируют постоянно: «Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь… Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше. Они покрывают тела одеждой, сшитой из шкур лесных грызунов».

Ж. Н. Сильвестр. Разграбление Рима вестготами. 1890 г.

Сегодня понятно, что это просто описание кочевника: он кочует с кибиткой, родился в одном месте, живет в другом, одет в шкуры, но для Марцеллина и представителей народа, одетого в тогу, конечно, это был ужас. «Они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид», – их безобразие универсально. Для историка понятно, что кони, которыми пользовались гунны, очевидно, были совершенно другой породы, отличной от римских, более тонких и изысканных. «Часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны». «При столь диком безобразии человеческого облика, они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть». Понятно, что римлянину, привыкшему к изысканной разнообразной еде, еда кочевников кажется чем-то диким. Они едят полусырое мясо, да еще кладут его под седло! Наверное, это причудливо преобразованное представление о вяленом мясе, которое часто едят кочевники. Но, кстати, историки многое из представлений Аммиана Марцеллина опровергли, и в частности доказали, что гунны явно не ели просто сырое или даже полусырое мясо. Опровергается это находками множества котлов, которые были у гуннов, то есть они определенно варили, а возможно, и жарили еду. Марцеллин пишет, что они безбороды, потому что с детства мальчикам наносят порезы на щеки, чтобы у них не росла борода, и от этого они кажутся еще более жуткими. Эта странная неоднозначная запись Марцеллина тоже неоднократно обсуждалась. Не исключено, что гунны, как и многие другие восточные народы, в знак траура по своим погибшим родственникам или вождям, резали себе лицо. Возможно, Марцеллин таким образом истолковал этот обычай. Может быть, дело в том, что у гуннов не было особой растительности на лице. И здесь мы сталкиваемся с еще одним интересным вопросом, который вызывает огромные споры. Откуда они, собственно, взялись?

Среди историков распространено мнение о том, что гунны, напавшие в конце IV века на Римскую империю, – это те самые хунну, о которых в течение многих предыдущих веков говорят китайские летописи. Китайская империя дала хунну сильный отпор и именно от них отгородилась Великой Китайской стеной[46]. Существует предположение о том, что часть народа хунну, кочевавшего где-то в степях Монголии неподалеку от Китая, развернулась, совершила невероятный переход практически через всю Евразию и примерно спустя столетие оказалась неподалеку от Римской империи. Это очень интересная теория, впервые высказанная французским китаистом Жозефом де Гинем еще аж в XVIII веке. Он же, впрочем, считал также, что китайцы были выходцами из Египта, так что китайская культура – это продолжение египетской. Однако с тех пор к этой идее про гуннов все время возвращаются, и есть много историков, которые с ней согласны, хотя есть и возражения против нее.

Этническая принадлежность гуннов не совсем понятна. К сожалению, язык гуннов до нас не дошел, а среди их имен, которые мы видим у римских историков, есть явно тюркские, есть германские, есть вообще непонятного происхождения, но тут все осложняется тем, что мы не знаем, насколько верно римляне передавали и записывали эти имена. Судя по находкам в захоронениях гуннов, там присутствовали очень разные этнические типы, поэтому есть предположение, что это совершенно не обязательно те далекие азиатские кочевники, что, возможно, союз гуннов – это сложная смесь самых разных народов, сформировавшаяся где-то в азиатских степях. Во всяком случае, понятно, что они выглядели не так, как римляне, причем отличались от римлян гораздо больше, чем германцы, они появились неожиданно, они были не похожи на других и уже этим вызывали ужас.

Ж.-А. Рошгросс. Гунны грабят римскую виллу. Ранее 1938 г.

Считалось, что гунны разгромили великого царя готов Германариха, или Эрманариха. Германарих правил много лет, он был уже старым человеком по свидетельствам историков, кротостью не отличался, но потерпел поражение в неравном бою. Одну женщину, из племени росомонов, которые подчинялись готам, за изменнический уход от мужа король Эрманарих, «движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Cap и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом». … Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть готов, которую составляли остготы… Эрманарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остготами», – писал об этих далеких от Рима распрях историк Иордан…

Император Феодосий II и Элия Евдокия. Миниатюра из хроники Константина Манассии. XIV в.

Но после остготов гунны обращают свой взор на Римскую империю. Не обратить на нее внимание было трудно, не мечтать о ее богатствах было невозможно. Как и все варварские соседи Рима, гунны мечтали прикоснуться к римским изыскам и к римскому богатству. Мы знаем, что со всеми своими соседями у Рима были противоречивые отношения. Но к этому моменту самим римлянам уже совершенно не хотелось воевать, и это был один из факторов, ослабивших Римскую империю. И нашлось, казалось бы, отличное решение: оградиться по границам империи племенами, с которыми римляне заключили союзы, и рассчитывать на то, что эти племена будут защищать римлян от других племен. Теперь можно было предаться размышлениям о жизни, наслаждаться и читать утонченные книги. Но что делать, если вождь этих племен, как Аларих, сам пойдет на тебя войной? Как ты будешь защищаться от него? Рим во многом попал в зависимость от своих варварских соседей, которых он так презирал. И мы знаем, что в 380-е годы Галлию, часть тогдашней Римской империи, захватил римский полководец Магн Максим, объявив себя там императором. Тогдашний полководец Западной Римской империи, император Валентиниан II был совсем ребенком, и все решал франкский полководец Флавий Бавтон, который пошел воевать против Максима. Войск у него было не так много, и, судя по всему, он обратился за помощью к гуннам, и те помогли ему, и пошли на Максима. Но в какой-то момент, когда узурпатор был уже подчинен, когда Бавтон добился победы, гунны не захотели останавливаться: они хотели идти дальше и грабить богатые галльские города. Пришлось заплатить им огромную сумму – как бы в благодарность за их поддержку, хотя это явно больше походило на дань. После чего гунны снова ушли куда-то в Центральную Европу, на равнины, где можно было пасти коней. Но с тех пор, судя по источникам, появления гуннов, каждый раз очень неприятные, стали повторяться. После того как они напугали всех в Галлии, они повергли в ужас и Восток, потому что вторглись в Персию, вторглись на Кавказ и разграбили часть Армении. И в римлянах, живших в Восточной Римской империи, поселился непреходящий ужас, что в любой момент гунны соединятся с персами и пойдут на них. Что же делать тогда? Поэтому восточную часть империи гунны тоже очень сильно тревожили.

Уже в 408 году гуннский царь опять пошел на Запад, – все же рассказы о Риме и его богатствах тянули всех, как магнит. Царь, которого звали Улдин и который поначалу тоже был союзником Рима и помогал ему воевать против других народов, теперь идет на Запад со своим войском, и вот уже Улдин угрожает римской Фракии и заявляет, что может завоевать все земли, освещаемые солнцем… Но, как пишут римские историки, и воинам, и военачальникам гуннов так понравился римский образ жизни, их нравы, мягкость и императорская щедрость, что они стали массово переходить на сторону римлян, а самому Улдину пришлось спасаться бегством. Но спустя два года вместо него в Рим придет как раз вождь вестготов Аларих. Мы знаем, что в 410 году молодой знатный юноша римский, которому в тот момент всего 19 лет, по имени Аэций, будущий великий полководец, вместе с другими римлянами будет отправлен заложником к гуннам. Благодаря плену он будет знать многое о них, но, к сожалению, Аэций не оставил записей о своей жизни у гуннов. Они были бы бесценны.

Император Валентиниан II. Мрамор. 387–390 гг.

И дальше гунны то появляются, то исчезают, то заключают с римлянами непрочные союзы, то на них нападают. Они получают дары, все больше напоминающие вынужденную дань, и отходят. Так длится несколько десятилетий. А затем, в 434 году, у гуннов появляется два царя, два брата, которых зовут Аттила и Бледа. И 11 лет, похоже, они правят вдвоем. А дальше то ли Бледа умирает своей смертью, то ли, как рассказывали римляне, Аттила на охоте подстерег брата и убил его. Может быть, это было приписано жуткому Аттиле задним числом. Мы не знаем, почему они правили 11 лет вместе, а потом Аттила его убил. Но все могло быть и так. Они много воевали, в основном с Восточной Римской империей, – а в это время уже на Востоке, в Константинополе, правил один император, а на Западе, в Риме (точнее, в Равенне), – другой. Сначала Аттила и Бледа в основном ходили на Восток, в Константинополь, и даже чуть было его не взяли, но Бог спас, как писали византийские историки. Похоже, что разразилась чума в войске гуннов, и поэтому они отошли. Невероятно повезло жителям Константинополя, потому что вскоре после того, как гунны ушли, произошло страшное землетрясение, и рухнули укрепления, защищавшие Константинополь. Тогда император Феодосий II не стал дожидаться возвращения гуннов, а быстро начал новое строительство и воздвиг вокруг Константинополя те мощные стены, остатки которых и до сих пор можно видеть в Стамбуле.

Мы не знаем, что произошло с Бледой, но начиная с 445 года Аттила правит один. И вот от этого времени осталось бесценное свидетельство, которое противоречит тому, что примерно за полвека до него писал Аммиан Марцеллин. У Марцеллина гунны – это жуткие порождения тьмы, вызывающие одновременно отвращение и ужас страшные дикари, которые едят сырое мясо, не пашут, не строят домов и ничего у них нет. А между тем в 448 году император Феодосий вынужден был вступить в переговоры с Аттилой. Аттила требовал, во-первых, чтобы ему выдали многочисленных перебежчиков, которые регулярно удирали от него к римлянам – в данном случае в Константинополь. Были до этого заключены некоторые соглашения между гуннами и Константинополем, и вот Аттила утверждал, что эти соглашения нарушаются, что дань не выплачивается, что им не дают торговать в тех местах, где было согласовано, что епископ одного города их выгнал, ограбил.

И чтобы разрешить противоречия, к Аттиле на Дунай было отправлено посольство. Одним из членов этого посольства был человек по имени Приск, который в подробностях описал все увиденное. И из этого описания мы узнаем множество удивительных вещей. Вот, что он пишет: «Съехавшись с ними[47] на дороге и выждав, чтобы Аттила проехал вперед, мы последовали за ним со всей его свитой. Переправившись через какие-то реки, мы приехали в огромное селение, в котором, как говорили, находились хоромы Аттилы…» Отметив для себя, что у Марцеллина они живут в одних кибитках, а тут уже есть хоромы, читаем дальше: «…хоромы Аттилы более видные, чем во всех других местах, построенные из бревен и хорошо выстроганных досок и окруженные деревянной оградой, опоясывавшей их не в видах безопасности, а для красоты». То есть это еще и красивый дом. Да, деревянный, а не мраморный, как у римлян, но, оказывается, дикарям не чуждо стремление к красоте! За царскими хоромами возвышались хоромы Онегесия (ближайшего помощника Аттилы), также окруженные деревянной оградой. «Неподалеку от ограды была баня, которую устроил Онегесий, пользовавшийся у скифов[48] большим значением после Аттилы. Камни для нее он перевозил из земли пеонов, так как у варваров, населяющих эту область, нет ни камня, ни дерева, и они употребляют привозной материал. Строитель бани, привезенный из Сирмия пленник, ожидавший освобождения за свое искусство, неожиданно попал в беду, более тяжкую, чем рабство у скифов: Онегесий сделал его банщиком, и он служил во время мытья ему самому и его домашним». Также очень примечательное сообщение. Получается, у этих диких варваров, которые ходят в одеждах из шкур и едят сырое мясо, имеется баня? Баня – это важнейший признак римской цивилизации. Символ римской чистоты, их образа жизни, того, как они проводят время. Замечательный специалист по Средним векам Михаил Анатольевич Бойцов, читая для просветительского проекта «Арзамас. Академия» лекцию о варварах, назвал ее «Нравились ли Аттиле римские бани?». И это очень интересно. Про Аттилу мы не знаем, а про его ближайшего помощника знаем. Это говорит о том, насколько глубоко к этому моменту в их культуру проникло римское представление о комфорте. Что дальше видит Приск? «При въезде в эту деревню Аттилу встретили девицы, шедшие рядами под тонкими белыми и очень длинными покрывалами. Под каждым покрывалом, поддерживаемым руками шедших с обеих сторон женщин, находилось по семи и более девиц, певших скифские песни; таких рядов женщин под покрывалами было очень много. Когда Аттила приблизился к дому Онегесия, мимо которого пролегала дорога к дворцу, навстречу ему вышла жена Онегесия с толпой слуг, из коих одни несли кушанья, другие – вино[49] (это величайшая почесть у скифов), приветствовала его и просила отведать благожелательно принесенного ею угощения. Желая доставить удовольствие жене своего любимца, Аттила поел, сидя на коне, причем следовавшие за ним варвары приподняли блюдо (оно было серебряное)».

Конечно, мы можем предположить, что это блюдо было захвачено где-то, а можем допустить, что оно было сделано уже какими-то местными мастерами. «Пригубив также и поднесенную ему чашу, он отправился во дворец, отличавшийся высотой от других строений и лежавший на возвышенном месте». Дальше послы останавливаются в доме Онегесия, там они пируют, их принимают с почетом. Но им было нелегко. Там был момент, когда римляне воспевали императора как бога, а гунны тоже пели свои песни, воспевая Аттилу, и гунны возмутились, почему римляне не считают Аттилу богом. Какие-то конфликты возникали. Но все-таки это было посольство. «На следующий день я пришел ко двору Аттилы с дарами для его жены по имени Креки; от нее он имел троих детей… Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, покрытых резьбой, а другие – из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги; эти круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты. Стоявшими у двери варварами я был впущен к жившей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе; пол был покрыт войлочными коврами, по которым ходили. Царицу окружало множество слуг; служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали разноцветные узоры на тканях, которые накидывались для украшения сверх варварских одежд. Приблизившись к царице и после приветствия передав ей дары, я вышел и отправился к другим строениям, в которых жил сам Аттила… Стоя среди всей толпы, – так как я был уже известен стражам Аттилы и окружавшим его варварам, и потому никто мне не препятствовал, – я увидел шедшую массу народа, причем на этом месте поднялся говор и шум, возвестивший о выходе Аттилы». Тут появился Аттила. Он встал перед дворцом, и «к нему стали подходить многие, имевшие тяжбы между собой, и получали его решение. Затем он возвратился во дворец и стал принимать прибывших к нему варварских послов».

Дальше описан пир у самого Аттилы: «Отведав из кубка, мы подошли к креслам, на которых следовало сидеть за обедом. У стен комнаты с обеих сторон стояли стулья. Посредине сидел на ложе Аттила, а сзади стояло другое ложе, за которым несколько ступеней вело к его постели, закрытой простынями и пестрыми занавесями для украшения, как это делают эллины и римляне для новобрачных. Первым рядом пирующих считались сидевшие направо от Аттилы, а вторым – налево, в котором сидели и мы… Онегессий сидел на стуле вправо от царского ложа». То есть вообще стулья, кресло, ложе – это совсем не атрибуты быта кочевников. Римляне, как мы знаем, возлежали на ложах во время пиршеств. А здесь есть смешение неримского начала (стульев) с явно римскими ложами. И у жены Аттилы ложе, на котором она лежит, и ковер, производящие впечатление чего-то восточного. Ясно, что тут происходит интересное смешение разных культур.