Фантасмагория душ. Рассказы и стихи

Свет жгучего апшеронского солнца отразился от сверкающих поверхностей трёх произведений искусства, иначе не назовёшь, и ударил прямо в глаза покупательнице. На мгновение женщина прищурилась, то ли от потока электромагнитных частиц, посылаемых Светилом и отражаемых от зубов, то ли для того, чтобы досконально изучить предложение больно ласкового продавца. И то, и другое просто притягивало Марину Мамедовну к прилавку Рафика, словно муху на сладость.

На голову мужчины была нацеплена большая кепка, прозванная в народе «аэродромом». Белый фартук с кое-где проступающими пятнами прикрывал тёмный костюм не первой свежести. Так были одеты все продавцы на базаре, поэтому внешний вид одного из них мадам нисколько не смущал.

– Хотите на разрез? – Рафик, не дожидаясь ответа от Марины, вырезал в арбузе толстым длинным ножом четырёхугольник и одним движением вынул кусище из тела ягоды.

Ярко-красный цвет, цвет флага Советов, озарил всё вокруг. Ещё немного, и на Монтинском базаре заиграл бы гимн: «Союз нерушимый республик свободных…».

Но любознательным географам могло показаться другое. Будто из недр Земли вынули часть плоти, демонстрируя любопытной публике её кровавую истерзанную внутренность с тонкой и сладко наполненной душой.

В те времена свободные путешествия по странам мира простым смертным были запрещены. И арбуз, где-то на подсознательном уровне, напоминал земной шарик. Любая его сторона – это неизведанные места, которые желала посетить жаждущая впечатлений человеческая сущность.

– Попробуйте, женщина, – разрывая возникшую философскую ауру, продолжал уговаривать продавец. Буква «Ж» в слове «женщина» была произнесена с такой мягкостью и нескрываемой лестью, что походила на перьевую подушку, в которую хотелось побыстрее окунуться с головой. Так могут разговаривать исключительно кавказские представители сильного пола, пытающиеся склонить слабую половину человечества на свою сторону.

Экзекуция арбуза не прекращалась. От большого вырезанного куска была отделена ещё одна, более мелкая часть, которую Рафик протянул мадам на самом кончике ножа.

Покупательница не сопротивлялась струящемуся на неё напору маркетинговой энергии от масаллинского «киши», и проба состоялась.

Ярко-красный цвет арбуза не подвел, вступая в резонанс со вкусовыми рецепторами. Пьянящий сладкий аромат охватил всё тело зрелой бакинки, словно нашёптывая: «Купи меня, купи…»

Марина Мамедовна сдалась, как сдаётся несгибаемый корабль под натиском превышающих сил противника на поле боя.

– Взвесьте, – вздохнув, сказала мадам, с удовольствием отдавшись во власть победителю.

– «Баш уста», моя королева! – засуетился благородный Рафик, нисколечко не соглашаясь на роль грубого варвара, захватившего в плен несчастную заложницу. Для полноценного триумфа он, по «закону гор», должен был поставить на пьедестал свою жертву. Хотя Рафик жил в масаллинско-ленкоранской долине, горы и связанный с ними благородный закон были в самом сердце мужчины.

Арбуз тем временем перекочевал на алюминиевую тарелочку на весах. Конструкция жалобно скрипнула под тяжестью, но устояла. Две гирьки – в два и три килограмма, перекочевали на другую тарелку. Уточки, немного покачавшись, уткнулись носиками друг в друга.

– Ровно пять кило, милая, – вынимая из ножен очередной комплимент и сияя при этом, произнёс Рафик. Так могло сиять только раннее солнечное утро, разгоняя безветренную бакинскую ночь, – с Вас пятьдесят копеек…

Товарно-денежных отношений тогда никто не отменял, хотя о наступлении эры коммунизма все говорили на полном серьёзе. Слоган «От каждого по способностям – каждому по потребностям», казалось, был настолько близок, что протяни руку – и ты дотронешься до него. Отсутствие в обращении денежных купюр уж точно увидят наши дети или внуки – так думали мы, верящие в наисветлейшее будущее нашей страны.

А что люди советского прошлого были готовы положить на весы с уточками за такое – судьбы, жизни? Это было не так уж далеко от истины…

Что готов вообще отдать человек, ставя на одну тарелочку своё существование на свете, а на другую – сопротивление и борьбу с человеческой грязью?

Иногда носик уточки, отвечающий за жизнь, с лёгкостью поднимается вверх. Он понимает, что там, где Каспийское море соединяется с белоснежными пушистыми облаками, всё будет по-другому, не так, как мы привыкли видеть здесь.

И вес души на Земле в несколько грамм, там, за горизонтом, будет равен мегатоннам, перемноженным на самих себя.

– Эй, «гардаш»! Подходи, не стесняйся, сегодня мы будем взвешивать твою совесть, – улыбается продавец Рафик, переквалифицировавшийся по ходу в Бога или в Аллаха, как кому нравится…

Ворон

Вокруг меня растут деревья,И ворон каркает в листве.Он призывает сновиденьяВ моей возникнуть голове.Пусть расцветёт ольха зелёна,Пусть дуб накроет разум мой,И яблоня, познав Ньютона,Родною станет мне сестрой.А я себя представлю клёном,Мостом, лежащим на реке.От тёмных сил живым заслоном,Держащим землю на замке.Вода, бегущая по кругу,Свершает тайный ритуал,А ворон мне твердит наукуО силе водяных зеркал.И я гляжу на гладь речную,Во сне тревожа сам себя,И пью с чертями мировую,Безумно ангелов любя.

Мусорка

Наша жизнь похожа на верёвку, у которой есть начало и конец.Главное, чтобы, держа её где-то на середине, мы не забывали,что когда-то с трудом хватались за начало верёвкии скоро с ужасом будем сжимать её конец.

Кряхтя, скрутившись в три погибели, почти сидя на карточках, я смотрел в замочную скважину в старой обшарпанной двери. Куски краски отслаивались от деревянной поверхности и падали мне на кроссовки, замызгивая завязанные бантиком белые шнурки. Отвергнутая сущность краски пыталась хоть как-то остаться в памяти, а не сгинуть бесследно, растоптанная проходящими мимо людьми.

Я не помнил, когда эта дверь появилась на моём пути, и не знал, где она была установлена. Серый мерзопакостный туман скрывал детали и смазывал недавно чёткие очертания возникших архитектурных форм. Да это сейчас было не так уж и важно. Ведь любопытство, отбросив желание докопаться до ответа: что же перегородило мне дорогу, стало главным локомотивом, который уносил меня туда, в будущее, в режиме скорого поезда, без остановок на перекусы и раздумья.

Именно это будущее я и наблюдал, глядя в замочную скважину, где по идее должен был находиться ключ. Но его там не было, поэтому любопытство, не стесняясь, могло проникать в поржавевшее отверстие, оставляя везде свои прозрачные липкие слюни.

Мой правый глаз округлился и расширился, превратившись в красное сочное яблоко. Левый глаз закрылся, чтобы не видеть настоящего, погрузив его в темноту чёрной комнаты без окон и дверей.

Смешно, но казалось, что я стал похож в этом неестественном положении на одноглазого капитана Сильвера из книги «Остров сокровищ», тем более что одна нога у меня ужасно затекла, да так, что я её уже практически не чувствовал. Осталось только услышать попугая на плече, который истошно кричал бы прямо в ухо: «Пиастры, пиастры!»

Но вместо разноцветной говорливой птицы мне на левое предплечье села белоснежная бабочка-капустница. Видимо, она была здесь, в текущей действительности, пролётом, для предостережения, чтобы я не вздумал открывать дверь. Мало ли чему я бы мог там, в будущем, навредить. Потом переделывай настоящее под то, что произойдёт. Ведь одно должно вытекать из другого и посеянные зёрна смыслов нужно искать задолго до того, когда взрастёт дерево…

Я наблюдал, как по многоуровневой трассе кольцом, опоясывающим город, неслись, не касаясь земли, тысячи промобилей на электромагнитных подушках. Транспортные средства всевозможных форм и расцветок словно красовались друг перед другом, показывая витиеватые, изощрённо выгнутые линии кузовов. При этом тишина, стоящая над дорогами, создавала атмосферу нереальности происходящего. Так казалось мне отсюда. Для людей же, живущих в начале двадцать второго века, это было обычным явлением.

Я всё глубже и глубже погружался в мир будущего, удивляясь выкрутасам технического прогресса. Что-то со временем безжалостно отмерло, выбросив неживое в корзину, а некоторое развилось и преумножилось.

Из точки А в точку Б можно было построить маршрут, не касаясь рукой навигатора, даже не произнося вслух адресов. Просто подумав и чётко сформулировав свою мысль, пассажир посылал сигнал на встроенный в его мозг компьютер, а тот дальше… И, вуаля, – машина ехала в указанное место.

Роботы и люди настолько сблизились, что непонятно стало, кто есть кто. Границы искусственного и естественного стали зыбкими и мерцающими. Они таяли практически с каждым днём, не давая людям насладиться текущим уровнем прогресса.

Новые версии используемых устройств выходили фактически каждый день. Вчера была версия 1.0, сегодня – 1.1, а завтра, потребители, ждите версию 1.2. За развитием было просто не угнаться.

Сантехник Михаил Петрович мог в любой момент надеть руки суперрабочего и из простого русского мужика, чуть-чуть ленивого, чуть-чуть пьющего, превратиться в десятирукого высококвалифицированного Киборга Петровича Сан, китайского производства. Робота, одновременно прочищающего раковину, ремонтирующего стиральную машину и разговаривающего с хозяйкой о недавно прошедшей премьере балета «Щелкунчик».

А хозяйка, Вероника Ивановна, нацепив шлем с торчащими из него проводами, становилась сверхледи, способной параллельно смотреть за детьми, варить обед и пылесосить палас с помощью подключенных к шлему механических помощников.

Но сквозь линии, стрелки и графики роста в мире будущего я заметил, что некоторые машины съезжали с трассы и медленно ползли по одинокой дороге с колдобинами и ямами. В конце их пути находился дом, поделённый на две совершенно равные половинки. Граница между одной и другой в виде нечёткой трещины тянулась от фундамента до самой крыши. Казалось, что архитектор во время проектирования дома был сильно пьян и не заморачивался отсутствием линейки.

Он так, трясущимися руками, провёл черту, отделяя части друг от друга. Левая половина была построена из серого скучного кирпича, настолько невыразительного, что можно, отзевавшись всласть, заснуть на месте. Вторая половина была вся из хрусталя, неприлично прозрачного и удивительно тонкого. «Дзинь!» – тронешь её легонько ногтем, стена и зазвенит, задребезжит, засуетится, показывая, насколько она испугалась пытливого гостя, проверяющего конструкцию на прочность.

Наверху здания, ровно посередине, словно объединяя две части целого, красовалась светящаяся надпись «Мусорка». Да, «Мусорка»! Другого названия месту, куда свозили люди будущего свои поднадоевшие судьбы, придумать не смогли. Возможно, не хватило фантазии или они наугад заглянули в исторический словарь. Ведь как такового понятия «мусор» здесь уже давно не существовало – всё шло в дело, в переработку, создавая альтернативную энергию.

Те, кто хотел расстаться со своей судьбой, подъезжали к кирпичной части здания. Роботы-приёмщики принимали сдаваемый груз по описи, аккуратно упаковывали и перевозили на тележках в хрустальную часть сооружения. Граждане, освободившись от ненужного, с лёгким сердцем выходили, садились в свои промобили и, улыбаясь, возвращались назад, чтобы с чистого листа начать новую жизнь.

Другая часть посетителей устремлялась ко второму входу в странное здание. В прозрачном пункте выдачи им отпускали ранее сдаваемые первой группой судьбы. Они забирали их себе и тоже радовались. И уже дома полученный груз очищался, отмывался, штопался или ремонтировался. Для чего вторым это было нужно, непонятно. Может, они были писателями, поэтами или художниками, а возможно, просто утончёнными ценителями старины. И по вечерам, за чашечкой кофе возле камина, подолгу разглядывая витиеватые и запутанные ниточки судеб, творческие натуры создавали что-то своё, новое, возникшее из мусора…

«Биииип-биип!» – сигнал от автомашины марки «Жигули» вернул меня в настоящее. Замочная скважина, в которую я подглядывал, и старая дверь испарились, будто их и не было. Я стоял на дороге возле нескольких контейнеров с мусором, огороженных невысокой серой кирпичной стеной.

– Мужик, ты чего, заснул? – раздался грозный выкрик из-за опущенного окна авто, – дай подъехать к мусорке поближе.

Я покорно отошёл, дав «Жигулёнку» вплотную припарковаться возле контейнеров. Мужчина и женщина лет тридцати вышли из машины, открыли багажник и, пыхтя от тяжести, выволокли старый с трещинами коричневый сундук. Парочка положила его справа от стены. Дама торопливо села в машину, а мужчина закурил и, глядя на меня, продолжил:

– Вот, бабкина рухлядь, весь коридор занимала в квартире. А мы с женой ремонт затеяли… Оставлять её, что ли?..

Последняя фраза была то ли вопросом, то ли утверждением, сквозь пелену сигаретного дыма было не разобрать. Но что я почувствовал точно, это нотки извинения. Мужчина как будто искал оправдания своему поступку у меня – постороннего для него человека. Но, видимо, не найдя его, он медленно поднял голову к небу.

Сероватое облачко было уже над нами, будоража сознание фантасмагорическими фигурами. В какой-то момент дымок, снизив прозрачность, уплотнился, превращаясь в круглый шар, похожий на лицо. Откуда-то сверху донеслось:

– Как поживаешь, внучок?

Мужчина и я переглянулись, одновременно задавая друг другу немой вопрос: «Вам тоже это послышалось?»

Но материальная жизнь на то и материальна, что не любит подобные фантазии. Она проста, в меру красива и постоянно куда-то торопится.

– Роберт, ну сколько можно тебя ждать? – крикнула из салона авто женщина, – Поехали, наконец!

– Ну, поехали, так поехали, – мужчина покорно впрыгнул в машину. «Жигулёнок» фыркнул, зарычал и унёсся вдаль, превратившись в колорадского жука.

Дым развеялся, оставив меня один на один со старым-престарым сундуком, одиноко лежащим на мусорке.

Желая вынырнуть из суеты…

Желая вынырнуть из суеты,Глотаешь воздух мирозданья.Осознавая, как ничтожен тыВ попытках поделить сознанье.Частичка остаётся в толчее,Страстей забавная игрушка.Она живёт в привычной колее,Как безобидная старушка.Не причиняя никому вреда,Ворча забавно на соседей,Лишь взглядом провожает поездаНесущих годы лихолетий.Другая часть, презрев в душе покой,Достигнуть потолка стремится.С наскока с серостью вступает в бой,Не помышляя мелочиться.Историю взяв смело под уздцы,Галопом скачет по равнине.Не забывая оставлять рубцы,Стихов сверкающих рубины…Сознание для них – единый дом.Они хотели вмиг бы разделиться,Но в мире, к сожалению, земномДруг с другом им приходиться мириться.

Умеющие летать

Бог наделил нас всем, что может сам.Только тела наши пока не готовы принять его дары…Зато души наши не стесняются подарков!Ибо они ближе всего сущего стоят к Всевышнему.

Настанет день, когда люди полетят. Не на самолётах или вертолётах, не на воздушном шаре, не с помощью каких-либо технических средств, а просто – по желанию сердца. При этом – не расставляя руки, не махая ими, имитируя крылья, а просто оторвутся от земли, поднимутся на пару десятков метров – и вперёд! Тихо, спокойно, без звука, без гудения моторчика сзади, как у Карлсона.

Отчего это произойдёт, спросите вы? Оттого, что я вижу это каждый раз во сне. Видит тот парень, который стоит на остановке в ожидании маршрутки, та женщина, которая несёт домой пакеты с продуктами. Видит тот ребёночек, который катается на самокате. Спросите их, и вы убедитесь, что они, погрузившись в сновидения, частенько летают в них.

Так зачем же это? Почему Бог внедрил в наш мозг такое «кино»? С какой целью Морфей – шеф-повар снов, готовя очередной салат из кусочков воспоминаний, взял шепотку летающей соли и приправил ею своё фантасмагорическое блюдо?

А, знаю! Не просто так… Нас подготавливают к совершенно иной жизни. Пусть не мы – наши правнуки, праправнуки будут уметь летать. А пока что мы тренируем во снах навыки, которые передадим в генах будущим поколениям.

Но как изменится жизнь через сто-двести лет? Может, мы наконец поймём, что наше тело тленно и существует, чёрт возьми, смерть? И не будем воровать, грабить, брать и давать взятки. Совершать подлость и гнусность. Не будем злиться по пустякам. Просто будем улыбаться, жить здесь и сейчас, будем ценить близких и родных. Будем счастливыми людьми.

«Ау-ау, а что сейчас не так?» – спросите вы. Вопрос не ко мне. Пусть каждый задаст его самому себе. Не прикрываясь занятостью. Не опуская стыдливо глаза, не говоря: «Так делают все, и я тоже иногда совершаю плохие поступки…». Тогда в сознании что-то щёлкает. Но ненадолго. Потом автомат возвращает всё в обычное положение.

Человек – существо социальное, и люди копируют поведение соседей, смотря по сторонам. И только когда мы все возьмёмся за руки, вдохнём побольше воздуха и скажем «Акуна Матата!» – тогда и прилетят они, на тарелочках.

Нет, не зелёные человечки с круглыми выпученными глазами на пол-лица, а такие же, как мы, обычные. С нормальными руками и ногами, со стандартными человеческими туловищами и головами. Ведь, поверьте, форма не важна. Её, какую хочешь, мы можем придумать, нарисовать, создать и сказать, что так было всегда. Важно содержание, суть, смысл, внутренность, можно даже назвать это серым веществом в наших мозгах. Хотя цвет – это тоже ничего не значащая категория.

«Акуна Матата! Акуна Матата!» – и всё свершится, приземлятся они и заменят нас на нас, только на других – более совершенных. Мы не исчезнем, мы просто станем теми, которыми должны быть. И тогда…

Вот постоит-постоит парень на остановке, плюнет и полетит. Стоп, не плюнет, плевки запрещаются, ведь злости не будет. Женщина с сумками улыбнется, и на тебе – она уже дома, готовит обед. Хотя, возможно, тогда и сумок не будет. Но женщина будет – это точно. Будет и ребёночек, летающий в парке. Так, обычно, чтобы просто повеселиться.

Наступит мир во всём мире. Войны отменят. Точно отменят. Так что же тогда будет двигателем прогресса, когда все будут счастливы и желания практически исчезнут?

А Бог его знает… Найдут что-нибудь. Возможно, это будет творчество. Мы превратимся в летающих и мечтающих создателей, желающих самовыразиться и показать миру наше внутреннее «Я». С большой буквы, с самой большой.

Тогда мы станем жить не так, как сейчас. Сейчас, раз – и ты уже подросток, два – ты уже дяденька, три – и вот старик смотрит на тебя из зеркала. А в будущем будет так: раз – и ты уже юноша, два – и ты ещё юноша, три – а ты по-прежнему юноша, полон жизни, планов, счастливый-пресчастливый. Ну, как картина? «Нью-Васюки» в полный рост, описанные только яркими, сочными красками. В рамке. И рамка исключительно с позолотой. Богатая такая – пребогатая…

Полетят, обязательно полетят, в будущем все будут летать. А нам что делать? Эх, бедные мы, несчастные, приземленные черепахи! Нам остаётся только мечтать… О том мечтать, что сделают другие. А мы соберёмся на небке в кружочек и посмотрим на Землю, где наши потомки станут подобны птицам – вольные, чистые и счастливые.

В точности как те, которые ушли. Они наверняка уже почувствовали, как это –летать, беззаботно и красиво. Да, мама? Да, папа? Вы, несомненно, расскажете мне, когда полетели в первый раз. Но не сейчас. Пока не настал мой срок, я ещё потренируюсь во сне…

Кружись, кружись, мой разум, в страстном танце…

Кружись, кружись, мой разум, в страстном танце,Зажатый между солнцем и луной.На небе, залитом густым багрянцем,Прошу, найди путь к памяти земной.Внутри коры – клокочущая лава,А на Земле – зелёная трава.И льётся, льётся музыка лукаво,Заманивая силой колдовства.И, открывая перед Богом двери,Впускает в разум свет и чистоту.В больничном белоснежном интерьереПытается постигнуть красоту.О, музыка! Всё для тебя возможно!Ты в силах мир перевернуть вверх дном.Вот так, с улыбкой милой, осторожно,Пустить конец спектакля кувырком.

Кубики

Бог протягивает тебе руку помощи.– Я сам! – говоришь ты ему, отвергая бескорыстную поддержку.– Сам так сам, – Всевышний изображает печаль, и смиренно улыбаясь,показывает тебе, что отходит в сторону…

Иногда события, происходящие с нами, кажутся простыми и понятными, словно лежащие в картонной коробке двадцать деревянных кубиков – пять по горизонтали и четыре по вертикали. Можно при желании развернуть, но всё равно, как ни крути, получается двадцать.

Надпись на коробке – «Азбука», нанесённая ещё в советские времена, осунулась и стала менее заметной, словно старушка, отдавшая свою красоту беспощадному и жестокому времени. Яркие краски испарились в воздухе, и на плёнке воспоминаний осталось только чёрно-белое кино. Даже звук куда-то пропал, размашисто размазывая тишину по светлому экрану в кинотеатре.

Персонажи лишь раскрывают рты, а смысл разговора можно понять только по надписям на обратных сторонах фотографий из старого альбома. Кубики, прижавшиеся друг к другу, смотрят на тебя испуганными глазёнками. Они показывают наклеенные на их грани потрескавшиеся картинки из стародавних мультфильмов нашего детства.

Вот в левом верхнем углу лежит кубик с буквой «А». Рядом с ней изображен Айболит в белом халате со стетоскопом наперевес. За ним прижухалась пузатая «Б» с нависшим над ней весёлым Буратино, который всё ещё пытается проткнуть носом нарисованный на холсте очаг Папы Карло. В середине гордо стоит Кот в Сапогах, поставив одну ногу на букву «К». У правой стенки жужжит Муха-Цокотуха. Кажется, что её «Ж-ж-ж-ж» проникает в наш кинозал с одним только сидящим тут зрителем.

Это, видимо, я, похожий на юнгу рядом с буквой «Ю» на кубике. Кушаю попкорн и наслаждаюсь просмотром немого фильма, слова которого давно забыты. Играет пианино, чтобы скрасить захватившую кинозал тишину. Вдруг откуда-то снизу, из колонок, отвечающих за басы, прорывается:

– У тебя развязался шнурок.

– Это Вы к кому обращаетесь? – с задержкой реагирую я на реплику невидимого собеседника.

– Да знаю, знаю, – отвечает недовольно моим голосом некто третий.

Картинка экрана сменяется, заслышав наш разговор. Я вижу главный спортивный стадион Баку. Он находился на Инглабе. В чаше арены – чёрные беговые дорожки, огибающие зелёное футбольное поле и зажимающие его, несчастное, в замкнутое кольцо. Это потом будут строить стадионы исключительно для проведения футбольных матчей. Сейчас же всё совмещено – и футбол, и лёгкая атлетика, и другие виды спорта.

Белые свежеокрашенные линии дорожек строго разграничивают движение бегущих вдоль них ребят. В одном из отстающих я узнаю себя – длинного, худого подростка с развязанным шнурком.

Свободные от узлов верёвочки предательски мотаются в разные стороны на кедах, пытаясь подлезть под соседнюю ногу. Ещё немного, и я точно упаду, уткнувшись носом в шершавую поверхность беговой дорожки. Дыхалка подсела, не давая мне бежать быстрее. Эх, если бы я знал, что так произойдёт, то не принимал бы участия в предыдущем забеге. Только из-за этого бегу сейчас не первым. На дальних дистанциях я всегда был лидером в классе. А сейчас – что же, приходится довольствоваться третьим местом. И, как назло, шнурки «просят» на время остановиться. Торможу, завязываю и снова бегу. Нет, не успеть вырваться, не успеть…

– Ну что, сынок, возьмёшь меня с собой на стадион? – по кинозалу разносится голос Папы. Он тоже хочет пойти со мной на школьные соревнования по лёгкой атлетике.

– Нет, не надо, я лучше сам, – отказываю я отцу. Как же – мне будет стыдно перед одноклассниками. Они придут одни, а я, как папенькин сынок. Стыдно, стыдно…

Но, если бы Папа был на трибуне, он отговорил бы меня бежать первый забег, и я сохранил бы силы для главного старта…

Ветерок, размахивая своими большими ручищами, упирается мне в грудь, мешая бежать. Сердце стучит, пытаясь выпрыгнуть наружу и оставить своего хозяина без победы. Ватные ноги всеми силами тянут к земле, словно шепча: «Всё кончено, остановись, не спеши, ты в любом случае не будешь первым».

Не буду первым? А мне так хочется всегда быть именно лидером, победителем! Но годы – годы берут своё. С крайней дорожки ты переходишь на вторую, а со второй – на третью. И вот ты уже на предпоследней. Понимаешь, что не догнать, шнурки развязались, а впереди парни на порядок шустрее и моложе. Ты уже отказываешься от большинства забегов, предпочитая роль болельщика в большом спорте.