Песни радости, песни печали

– Алконост, свет моих очей, мы здесь все уже обращаемся друг к другу по-простому, поэтому давай без церемоний. – Мила поднялась, держа в руке кубок. – Мне повезло встретить этих достойных дев сегодня, и они мне очень помогли, как и ты. Честно признаться, после всех сегодняшних приключений уверенности в том, что у меня останутся силы на столь поздний ужин, не было никакой. Позвольте вас познакомить!

Княжна поведала о каждой из девиц все, что знала, обильно сдабривая свой рассказ добрыми словами. Она также успела поделиться с новыми знакомыми тем, что в родном Новом граде не часто встречала дев-птиц. Алконост, Гамаюн и Сирин дружно рассмеялись и уверили княжну в том, что таких, как они, в столице пруд пруди. За их стол непрекращающимся потоком тянулись слуги прочих посетителей, желающих познакомиться и пригласить девушек разделить с ними трапезу. Всем был дан отказ. Один из особенно рьяных охотников до красоты, не выдержав девичьего «нет», пришел собственной персоной и упрекнул дев в том, что лельник[15] у них не по времени, – мол, что молодецкие умы бередить, коль не за женихами явились? Холодное молчание остудило его пыл. Он коротко буркнул извинения и ретировался. Очередной слуга, подошедший на этот раз к Сирин, получил от нее еле заметный знак. Через какое-то время она попросила ее извинить, встала и вышла из зала, обещав вернуться. Возвратилась она в еще более приподнятом настроении – вероятно, хмель и вино сделали свое дело. Сирин вознесла кубок и возбужденно прошептала:

– Вам не кажется, что этот остров охраняют все боги Пятимирия разом? Мы, дочери разных народов, собрались под одной крышей, чтобы получать удовольствие не где-нибудь, а в Буян-граде. Давно мне не было так спокойно и хорошо. За наших богов!

Все встали из-за стола и подняли свои кубки. Не успели девушки выпить, как в дальнем конце трактира раздался крик. «Брячина» замерла и смолкла. Слышны были только тяжелые всхлипы распорядителя. Он бросился к одному из столов. За толстым опорным столбом не было видно, что он делает. Народ вскочил со своих мест и принялся оживленно перешептываться. Девушки переглянулись, их кубки нерешительно опустились обратно на резную столешницу. Распорядитель грузно встал, опираясь о бревно, провел рукавом по вспотевшему лбу, поднял пустые глаза и вымолвил:

– Он мертв.

Глава 2. Самозванец

– Вот ты не видишь ничего своим соленым глазом, а я тебе как на духу говорю: то не форель была, не форель!

– А что же? Щука, что ли? – Одноглазый закончил поправлять невод и уселся на бревно рядом с приятелем.

– Да какая щука! Осетр, не иначе!

– Я, может, и вижу плохо, но соображаю еще пока. Откуда ж в наших краях осетр! Из Вавилона, скажи еще, доплыл.

– А может, и из Вавилона. Заблудился и приплыл. Да какой толк об этом говорить теперь, раз все равно уплыла рыбка! Ты бы закрепил свою часть лучше – она бы не ускользнула.

– Ты мне еще скажи, что вон там тоже осетр.

На горизонте и вправду появилось что-то покачивающееся на волнах.

– Эта тварь побольше! Погоди-ка… то мертвечина, может, какая – что-то хвостом не машет. Пузом кверху дрейфует. Прямо на нас!

Рыбаки на время перестали переругиваться и впились всеми тремя глазами в одну точку. Непонятное существо не шевелилось, а только покорно приближалось к берегу, подталкиваемое пинками невысоких волн.

– Больно оно пузатое, Алешич! И голова где? Переплут откусил? – Рыболов привстал и хохотнул своей шутке: – Да не рыба это, Алешич.

– А что?

– А кто ж его знает! На бочку похоже. Течением на север сносит. Пойдем посмотрим, куда вынесет.

Сети были оставлены без присмотра, а рыболовы вернулись к своему любимому занятию, в котором они преуспели больше всего остального, – спору. Теперь ругались из-за того, что в бочке.

– Так я ж тебе говорю: не будет она плыть с вином! Только если его там мыши наплакали. Тебе, Глебыч, везде горячительное мерещится.

– Ну то, может быть, корабельный шкап с пайком. Тоже – чем плохо!

– Мясо, мясо было бы там! Конина бы вяленая или что-то копченое!

– Ну какое мясо, Алешич! Мясо в других бочках возят, эта смотри какая огромная – там целого барашка перевезти можно! Вино там, зуб даю! Хотя тебе глаз сильнее бы пригодился. – Глебыч довольно хмыкнул своей шутке и поймал на себе твердый взгляд товарища по рыбной ловле.

– Будешь много шутить – скоро сам чего-то лишишься, бестолочь. Давай так: если там еда – она моя, а коли вино – сам тащи, добыча твоя.

– Алешич, что ты такой обидчивый? Сварог видит, не со зла я. А делить все поровну придется – не ты ли потом ко мне угощаться придешь? И не меня ль твоя жена потом на трапезу звать будет?

Бочку вынесло на песчаную отмель и пригвоздило к суше. Размера она и вправду была исполинского.

– Ну все, приплыли! – Рыбаки окружили бочку и попробовали откатить ее подальше от воды. Ничего не получалось. Простукивание не сильно обрадовало Глебыча.

– Твоя взяла – не вино там! Может, и барашек али конина. Вскрывай давай, раз такой прозорливый!

Крышка была обмотана пеньковой паклей, однако концы были просто вымазаны смолой, а не скреплены цветной восковой пломбой с гербом княжества, какая бывала на любом судоходном грузе. С трудом справившись с веревкой, они вдвоем навалились на локоть палки, приставленной острым концом к крышке, кивнули друг другу и одновременно рванули что было силы. Через мгновение они уже валялись на мокром песке, а дощатый кругляшок катился вдоль берега, теряя водоросли. Остановился он под копытами коня, на котором гарцевал начальник береговой охраны. Следом за ним тянулась целая вереница разодетых вооруженных всадников.

– А ну живо встать! – рявкнул стражник, опуская свои начищенные до блеска сапоги на зернистую отмель. – Приказ дан всем – а ну исполнять!

Испуганные рыболовы, извалянные в песке, резко вскочили и вытянулись в две балалаечные струны. Они старались не двигаться, только кадыки шевелились от сглатываемых комков слюны. Начальник стражи обошел их кругом, осмотрел с головы до пят, недовольно цокнул и перешел к бочке. Взглянув внутрь, он обернулся к Глебычу и Алешичу и спросил:

– А эти что, не просохли еще? Или семья философов?

Рыбаки переглянулись и уставились на командира. Чистый страх в их глазах был разбавлен непониманием. Стражник постучал по дереву бочки и громко скомандовал:

– Подъем – кому говорю! – Из бочки показалась заросшая голова мужчины. Было видно, что ему дурно. Начальник перевел взгляд на рыбаков. – Понятно, что-то задумали. Арестовать всех! – На прощание он пнул выползшего мужчину блестящим сапогом и, не оборачиваясь, вернулся к своей лошади.

Гермес[16] нервно перебрасывал кадуцей[17] из одной руки в другую. Обездвиженные змеи, обвившие посох, робко поглядывали на хозяина, пытаясь напомнить, что они живые и им не очень приятно. Наконец он обхватил жезл обеими руками за шарообразный оголовок и отложил в сторону. Он всегда так делал, когда решал непростые задачи. Змеи облегченно переглянулись. Гермес сделал глубокий вдох, поднял глаза на Тарха[18] и заговорил:

– Я прилетел стремглав, как только услышал, что мой посланник мертв. Найден убитым в трактире при сотне очевидцев, и никто не знает, чьих это рук дело! Ты утверждаешь, что виновные не наказаны!

– Мертвым, Гермес, мертвым, а не убитым.

– Он отправлен в царство Аида, и никогда больше мне с ним не пообщаться, как ты не понимаешь! Что мне сказать его семье? «Погиб, честно исполняя мою волю на чужбине»? Его отец – знатнейший вельможа, глава жреческого рода из Дельф, влиянием своим превосходящий ваших вшивых наместников! Как ты думаешь, примет ли он твое бездействие, Даждьбог?

Тарх сощурился и отвернулся к окну. Он терпеть не мог, когда его в лицо называли вторым именем. Так же как и Гермес, он не был чистокровным богом и всякое упоминание своего получеловеческого происхождения встречал резко и болезненно, пусть такой статус и позволял его обладателю обращаться как к Верховным, так и к смертным, не нарушая Главного правила. Для Тарха было очевидно, что Гермес затеял эту пустословную торговлю с какой-то целью. Но с какой? Согласиться с его доводами было равнозначно уступке, которую делать никак не хотелось. Такому уступишь – будешь до скончания времен должен.

– Он обычный делец, сколотивший состояние на оккультных оргиях, не так ли? И весь его авторитет в полисе строится на страхе тех, кто боится огласки. Так что не пугай меня скандалом, Гермес, давай лучше разберемся, что делать дальше. – Тарху стоило значительных усилий держаться спокойно и не уподобляться разгневанному собеседнику.

– Что делать дальше? Казнить парочку Салтановых подданных – в трактире их была добрая сотня. Если не можешь разобраться, кто совершил проступок, – накажи всех. Дамианос был моим ценнейшим посланником и стоил никак не меньше пятисот других голов. Кровная месть и не иначе – другого выхода я не ведаю! Пока не увижу буянской крови в отместку за моего Дамианоса, не отступлю!

«Какой же ты лживый торгаш! Ты же от вида крови теряешь сознание!» Тарх выругался про себя и медленно перевел взгляд от окна к распахнутым дверям в свои палаты. За ними сновали туда-сюда его люди, трудившиеся в Совете мудрости и правды. Они старательно делали вид, что не слышат и не замечают брани Гермеса. Лишние уши Тарху были не нужны. Он медленно обогнул стол и гостя, подошел ко входу и с грохотом захлопнул двери. Эта короткая, но размеренная прогулка позволила Тарху выиграть время на обдумывание стратегии. Гермес ничего от него не получит, исход игры останется за ним.

– Видишь ли, какой у нас расклад. Я и правда могу приказать казнить всех, кто был в ту ночь в «Брячине», или заточить их в темницы, чтобы сделать тебе приятное, Гермес. Но мы же оба хотим справедливости? И мои люди ее тоже заслуживают. Не думаю, что рубить сплеча будет верным решением. Как я и говорил тебе не единожды, я сожалею о твоей утрате, и мне ужасно жаль, что Дамианос ушел из жизни здесь, в Буяне. Но давай забудем о чувствах и посмотрим на произошедшее разумно. Я навел справки: наши опричники слыхом не слыхивали о твоем посланнике, значит, Главное правило он не нарушал. Ты же веришь в то, что Дамианос понес наказание за связь с одним из наших богов, так?

Гермес был всецело уверен в этом. Он ждал, что Тарх расскажет ему, как оступился Дамианос, и признается, что буянские кромешники нарушили договоренности между богами Пятимирия и уничтожили грешника-эллинийца, однако сейчас его теория рассыпалась, как волна, ударившаяся о скалу. Глава Совета мудрости и правды распознал еле различимую нерешительность в глазах оппонента.

– Так что дело в чем-то другом. Ты скажешь, что его ограбили. Какой дурак будет грабить да еще и после убивать в столь людном месте, как думаешь? Любой норд бы сообразил, что привлечет лишнее внимание.

Тарху доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие лицезреть мечущиеся зеницы Гермеса. Тот судорожно перебирал в уме доводы, но они были настолько невразумительными, что он не решался их произнести вслух.

– Как мне передали стражи, прибывшие на место смерти, Дамианос осел на стул, его голова запрокинулась, глаза закатились, а изо рта тонкой струйкой потекла кровь. Ран на нем не было. Наши лучшие лекари изучают, не могли ли его отравить. Я бы привлек знатока алхимии, которого Совет розмыслов приглашал за баснословные деньги в наше училище, да его отозвали амитийцы вот уже месяц как, побоявшись, что нам станут известны их важные тайны. В алхимии и ядах Буян не силен, я думаю, тебе это хорошо известно.

Гермес весь сжался и поднял глаза на Тарха. Его самые неприятные опасения, видимо, оказались правдой.

– Помнится, у нас в книгохранилище есть копия эллинистического трактата о ядах пера Теофраста[19], если мне не изменяет память. При чтении у меня возникал только один вопрос: сколько людей погибло, чтобы получить это знание? Наверное, достаточно для того, чтобы ему можно было доверять.

Кадуцей снова летал из одной руки в другую. Гермес уже не мог скрыть своего напряжения.

– Мы не знаем наверняка, что произошло. Может, Дамианоса ввели в заблуждение, и он ненароком пообщался с кем-то из богов Вавилона?! – Гермес решил предложить версию, проверить которую они не могли. Малейший намек на греческий след надо было стереть, причем как можно быстрее. – Они и могли его отравить. Бедный мой Дамианос! Всегда говорил, что с амитийцами этими надо быть осторожным! Где, ты говоришь, его тело? Я бы хотел с ним проститься, перед тем как мальчика передадут семье.

– Да, ты прав, людям нужно быть аккуратнее. – Тарх подошел к Гермесу и примирительно опустил руку на его плечо. – Я расскажу тебе, когда мы что-то узнаем. Понять причину смерти Дамианоса – дело чести для меня.

– В тот вечер вы были в трактире «Брячина». Так ли это?

Княжна Ладимила мерзла в застенках подземной части дворца, где располагались маленькие, будто съежившиеся от вечной сырости комнаты для допросов. Однако тон и взгляды целовальника леденили еще сильнее. Милу допрашивали последней из подруг, и она очень боялась, что запомнила что-то неточно и разногласия в воспоминаниях бросят тень на ее новых знакомых, несмотря на то что ничего запретного они не делали. Княжна чувствовала, что старшина тайного отдела Совета мудрости и правды, сидящий напротив нее, жаждет не столько истины, сколько власти. И сейчас она была полностью в его руках. Она очнулась от своих мыслей и принялась быстро кивать, подкрепляя свою запоздалую реакцию частотой кивков.

– Да-да, сударь, именно там я и проводила вечер.

– Будьте добры, опишите все, что помните. В общих чертах, но детально, если вас не затруднит. С первого шага, который вы совершили в трактире.

«Он говорит так, будто я сделала что-то дурное. – Мила нервничала, и в голосе целовальника ей мерещились угрозы. – С чего же начать? И насколько детально? А с какой стати я, собственно, переживаю? Мы же просто… мы просто слушали пение Алконост…»

– Мы пришли по приглашению дражайшей девы Алконост. Нас проводили до стола в самом центре зала, и распорядитель отодвинул стул, чтобы я могла сесть.

– Вместе с девицей из Эллады?

– Прошу прощения?

– Вы пришли с гречанкой, Сирин, верно?

– Ах да, если вы это имеете в виду. И встретили в трактире Гамаюн, если это представляется важным.

– Нам важно каждое ваше слово, сударыня. И чем быстрее вы расскажете все, что помните, тем быстрее я смогу вас отпустить. Гамаюн, эта птица, кто она?

– Гамаюн… право, сударь, я знаю ее всего один вечер. Мы познакомились в книгохранилище. Она слушательница в училище. Пожалуй, и все, что я могу сказать.

Целовальник, цокнув языком, повернул голову набок и скосил глаза на писаря, безмолвно строчащего за крошечным столом в углу. Потом опять уставился на княжну.

– Учится, говорите… Женщина? В училище? – Он выпучил глаза и на секунду уставился на свои потрескавшиеся ногти. – Какая чушь! Это она вам такое наплела? Что состоит в училище?

Княжне вмиг стало не по себе. И правда – разве девушкам в Буяне дозволено учиться? Она приняла слова юной Гамаюн на веру, а они могут оказаться обманом. А ведь она совсем не походила на лукавицу.

– Продолжайте, княжна. Столько полезного вскрывается… – Глаза целовальника заблестели от удовольствия.

Сомнения мучили Ладимилу. С одной стороны, она понимала, что должна рассказать все, как помнит, а с другой – чувствовала, что лишнего говорить не стоит. Целовальник так зорко ловил любое изменение в ее лице и голосе, что единственным средством не навредить себе и своим новым подругам могла быть бесстрастность.

– Мы послушали пение Алконост, после чего приступили к яствам. Их перечислить? – отчеканила Мила.

Собеседник покачал головой и жестом дал понять, что она может продолжать.

– После выступления Алконост к нам присоединилась, сменив платье. Мы сидели и беседовали.

– Вчетвером, стало быть?

– Именно так, вчетвером. К Алконост подходили слуги и что-то тихо спрашивали. Насколько я могла расслышать, хоть и не пыталась, их хозяева желали познакомиться с ней, потому что она очень красиво пела и заставила их… заставила их забыть обо всем на свете.

– Подходили только к ней? А к вам?

– Что же подходить ко мне? Я же не выступала. – Мила развела руками и улыбнулась. Конечно же, она понимала, что мужчины хотели познакомиться с Алконост вовсе не только затем, чтобы она им спела.

– Вы не ответили. Подходили только к девице Алконост?

– Да, наверное, только… Нет, не только к ней. К Сирин, кажется, подходил мальчишка. Но я не помню точно. Знаю только, что она уходила в поисках уборной. Да, вот и все. А потом мы услышали этот вскрик, и я ужасно испугалась.

– Сколько отсутствовала Сирин? С кем она ходила в отхожее место?

Мила пыталась, но никак не могла вспомнить. Да и потом, она не привыкла думать, сколько времени уходит на естественные потребности, потому посчитала, что это не имеет значения.

– Я была занята разговором с приятными собеседницами и не вела счет времени… Сударь, не знаю, что еще вы хотите от меня услышать, скоро я озябну и не смогу произнести ни слова.

Целовальник хитро переглянулся с писчим, расправил плечи и пробасил:

– Не смею вас более задерживать, сударыня! Вы рассказали даже больше, чем я мог рассчитывать. – Он встал, поклонился и застыл в полусогнутом состоянии, намекая на то, что путь к теплой свободе открыт.

По пыльной решетке, которой было забрано окошко в двери соседней комнаты, ползала жирная муха. После нескольких дерганых движений вдоль металлической жерди она лениво взлетела в поисках чего-нибудь потеплее. Продолговатое узкое помещение венчало небольшое окно под самым арочным потолком, его поверхность тоже была очерчена клеткой чугуна. Из мебели – только рубленый стол и два стула, на одном из которых сидел, скрючившись, мужчина. Грязная рубаха была вся в следах запекшейся крови, волосы взъерошены, а борода клоками торчала во все стороны. Держаться ровно пленнику мешали не только кандалы, но и ссадины, поэтому он сидел, опустив голову и сгорбив спину. Казалось, в любой момент он может ненароком перекатиться и упасть на сырой земляной пол. Тишина была столь напряженной, что он слышал жужжание мухи, которая облетела гнутые железные кольца, торчащие из неровной стены, и нацелилась приземлиться на сидящего человека. Даже ей в этих казематах было не по себе от холода.

За спиной пленника лязгнула дверь и через секунду с грохотом захлопнулась. Испуганную муху сдуло сквозняком, другие звуки наполнили темницу. К пленнику приблизился тучный целовальник. Он размеренным шагом обогнул сидящего, примостился на край стола, попав в луч света из высоко расположенного окна, уставился перед собой и громко кашлянул:

– Неизвестный, без разрешения пересекший границу столицы Буянского царства, Буян-града, в компании подельников посредством плавательного средства без опознавательных знаков, к коим относятся надписи на водной линии и флаг, пытался высадиться на сушу без досмотра, обязательного к прохождению согласно распоряжению Совета поклонения, за подписью царя всего Буяна от Южных до Северных земель славянских, Салтана Великого. В связи с чем задержан и помещен в казематы временного содержания, а сейчас… – Целовальник оторвался от свитка, по которому зачитывал причины ареста, и посмотрел на пленника. – Сейчас, согласно закону о защите граждан Буян-града и введенному в городе Буян-граде режиму охраны царя и жителей от вновь прибывших, я, целовальник третьего разряда Ерислав Пориславич, служитель Тарха Перуновича в Совете мудрости и правды, буду производить допрос.

Шея мужчины в кандалах напряглась. Он приподнял голову и хрипло произнес:

– Я отказываюсь говорить с кем-либо, кроме царя.

– Молчать! – рявкнул целовальник. – Допрос здесь провожу я, а твое дело – отвечать четко, ясно и по делу, а не перебивать меня, когда тебе вздумается! Меня, наделенного силой слова Тарха, а значит, и самого Перуна! Будешь пререкаться – отправлю в одиночную камеру гнить до Дня милости Овсеня[20] в лучшем случае да паек назначу самый малый, чтобы сдох там от цинги!