Третья весна

– Убьют! – продолжил судья. – Знаю я их! Знаю, с кем дело имею!

– Драгиша! Дядюшка Драгиша! – Светик попытался высвободить руку. – Да что ты несешь!

Он почувствовал, что его тоже разобрало, и язык начал заплетаться.

Судья опять ухватил его за локоть. Нервный тик исказил лицо.

– Однажды позвонит в дверь почтальон: «Драгиша Митрович?» Я открываю. Он вытаскивает из сумки автомат – и поливает по нам! У них списки составлены! – Он просто свихнулся. – Меня включат в список!

Света подумал: он сошел с ума. И в памяти его пронеслись картины конца войны – «Беги, поп, беги!» – и сорок восьмого, и решил: да и я сошел с ума. Все мы обезумели!

Поглядев на соседние столики – показалось, что к ним прислушиваются, – он ухватил Митровича за руки, чтобы вытащить его на улицу.

– Подожди! – вполголоса прикрикивал он. – Дядюшка Драгиша! Не кричи! Ничего с тобой не случится!

Уставившись на него, судья продолжил:

– Они, Светик, могут оставить меня без куска хлеба. Меня, жену, детей! Моих внучат! Всех! Мои внуки умрут от голода в подворотне!

Петрониевич схватил со стола рюмку.

– На! Допей это!

Драгиша дрожащей рукой принял ее и осушил.

– Разве это может случиться с тобой, – продолжил адвокат, – если тебе уже завтра на пенсию? У тебя что, пенсию отнимут?

Тот испуганно посмотрел на Светика.

– Ничего с тобой, вот те крест, не случится. Вот, – прижал он руку к сердцу, – клянусь тебе.

– А если что, Светик, грех на твою душу ляжет.

Петрониевич подтвердил:

– Грех на мою душу. И вот еще, не хотел я тебе говорить, но мы с отцом парня были у товарища Стане, – это был словенец, высокий чин в югославской партии[18]. – Тебе никто не говорил?

Глянув на него покрасневшими слезливыми глазами, увеличенными толстыми линзами очков, судья беспомощно ответил.

– Нет. Правда, – поправился он, – я что-то слышал. Слышал, что он интересуется этим. Этим словенцам не нравится, когда у нас что-то происходит. Боятся, чтобы до них не докатилось.

Светик зашумел, не обращая внимания на слова старика, и жестом оборвал его.

– И знаешь, что нам сказал товарищ Стане? Он нам сказал: «Кто там оказывает давление на наш социалистический суд? Суд в этой социалистической стране должен быть свободным и обязан придерживаться буквы закона. Я следил за работой нашего старого товарища Митровича, он опытный и справедливый судья и председатель и не станет поддаваться никакому давлению».

Драгиша улыбнулся через силу и по-детски доверчиво переспросил:

– Так он и сказал тебе, Светик? Так и сказал? Что я справедлив?

Желая выглядеть как можно более убедительным, Петрониевич выпучил глаза и внезапно запричитал:

– Честное слово! – услышав свои слова, дернул головой – ну я и хватанул, однако! – И, стремясь исправиться, воскликнул:

– Честное слово, дядюшка Драгиша!

И это словно сломало его. Откинулся на спинку стула и, почувствовав, что краснеет, схватился за голову. Теперь он уже не знал, что будет дальше.

Между тем председатель настолько погрузился в свои мысли, что уже ничего не замечал и только громко глотал подкатившую слюну.

– А почему мне никто не сказал про это, Светик, почему все промолчали? Почему никто ни слова не сказал? Мне только хуже от такой похвалы, которую всем, кроме меня, сообщают.

Все еще пребывая в возбужденном состоянии, Петрониевич неверно понял его слова и, вновь дернув головой, продолжил неубедительно:

– Скажут и тебе. Товарищ Стане скажет председателю Верховного суда Сербии и республиканскому прокурору. А те все передадут тебе. А если и они промолчат, то вот, я тебе и сказал.

Он захотел было еще разок поклясться и уже возложил ладонь на грудь, но тут подумал, что все может начаться сызнова, и добавил только:

– Ну вот.

– А они меня, Светик, – продолжил жаловаться Драгиша, – только пугают. Я свое дело знаю, я судья справедливый, всем только добра желаю и стараюсь никого не обидеть, а они, Светик, – и незаметно оглянулся, – только пугают!

Мыслительный аппарат адвоката уже начал отказывать, и он автоматически, но твердо повторил:

– Ты, дядюшка Драгиша, хороший человек и справедливый судья. «А нам сейчас не нужны никакие аферы, – сказал товарищ Стане. – У нас сейчас такая внутриполитическая ситуация, что процесс должен закончиться тихо, с мягким приговором. И – газеты не станут о нем писать! Запретить журналистам вход в зал заседаний суда!»

– Да знаю я это! – выкрикнул Митрович. – Я тоже читаю газеты! И сейчас, Светик, я тебе кое-что скажу. Я французский выученик и знаю, как в мире реагируют на такие процессы. Они нам только во вред идут. Знаешь, сколько таких листовок во Франции ежедневно пишут? Миллион!

Пьяненький адвокат поднял перст.

– Писем! Писем, а не листовок!

Судья только отмахнулся.

– Ладно, писем. Миллион таких писем ежедневно пишут, и никого это не волнует. И что, пропала Франция из-за этого? Нет. И не собирается! И я знаю, Светик, что этот твой парень, – он доверительно склонился к адвокату, – не виноват. Будь моя воля, я бы его сразу отпустил.

Светик убедительно повторил:

– Не виноват! Не виноват, ей-богу!

Драгиша коснулся его ладони:

– Но эти, твои – извини, что я так, знаю, что ты больше там не служишь – эти из УДБА, они воду мутят. Вечно всем недовольны! Они бы с радостью отправили всех в Забелу или Митровицу[19]. И только нас пугают! Они, Светик, хуже всех! Хуже не бывает!

Петрониевич подумал: опять мы во всем виноваты! А про этих сволочей из комитета никто и не знает. Хотел было возразить, но сдержался.

– Ты, дядюшка Драгиша, – начал он неуверенно, – следи за собой…

– Власть наша, Светик, хорошая. Она бы парня сразу отпустила. Но эти! Они воду мутят. И туда, туда, – указал рукой куда-то, – знаешь, только стучат туда. Только стучат! Всякую ерунду несут, – он опять доверительно склонился к адвокату. – И им – верят! Верят им. Больше, чем нам. Больше, чем тебе или мне. Вот так.

Светик наконец сформулировал мысль:

– Ты, дядюшка Драгиша, смотри, чтобы не промахнуться. Чтобы не получилось, будто ты один во всем виноват. А остальные вроде как вовсе ни при чем.

– И этот твой черногорец Владо Маркович, – продолжил доверительно Митрович, – и он тоже из них, – он постучал пальцем о столешницу. – Он на них работает. Чтоб ты знал. Он опасен. Берегись его. Чтоб ты знал.

Петрониевич ответил, мотая головой так, словно ругается с кем-то:

– Я уже разговаривал с ним. Он не будет настаивать на всех пунктах обвинения. И кроме того – товарищ Стане повлиятельнее его будет.

Судья вытер лицо платком и начал сморкаться. Громко трубил в платок, и на это у него ушло немало времени.

– Это хорошо, что ты с Марковичем поговорил, – наконец высказался. – Потому что он опасен. Он слушает только то, что ему они – они! – говорят, – и опять начал сморкаться. – Ну, а за твои слова тебе спасибо. Наша власть, Светик, хо-о-о-рошая. Она бы никого арестовывать не стала. И товарищ Стане хороший человек. Кроме тебя, мне еще никто об этом не говорил.

Он вновь начал бороться со слезами.

– Да, Светик, я – справедлив. Это все знают. И твоего парня вообще не стал бы судить. Вообще! Но они там – только воду мутят. Только мутят! И там их – слушают! Внимательнее, чем нас с тобой. Как-нибудь соберусь я, старик, и пойду куда надо – и все им расскажу! Обо всем, что они творят! И пусть они знают!

И погрозил кому-то сквозь слезы.

9

Процесс по делу Андрея Поповича шел на удивление быстро и, как позже оценил его Петрониевич, с хорошим результатом.

На вопросы судьи, он ли написал инкриминируемый ему текст и признает ли себя виновным, Андрей ответил, что да, написал он, но не может утверждать, что признает свою вину. Он ли потом послал текст почтой в пятьдесят заранее подобранных адресов? Да, сказал Андрей, отправил. А признает ли себя виновным в этом? Несмотря на договоренность с адвокатом отвечать на все вопросы кратко, обвиняемый произнес:

– А почему человек, отправивший некое письмо, подписав его собственными именем и фамилией, должен чувствовать себя виноватым?

И добавил, что по этой причине не может дать положительный ответ. По этому поводу судья Митрович велел занести в протокол, что обвиняемый не может дать ответ на этот вопрос.

Поскольку важные факты были достаточно быстро установлены, сторона обвинения перешла к изложению доказательств. Тут и произошел спор защиты и обвинения, правда, полемика выглядела довольно вялой.

Поначалу представитель обвинения, помощник окружного прокурора Владо Маркович заявил, что ему нечего добавить к предъявленному обвинению. Инкриминируемое преступление очевидно и доказано, подтверждается признанием обвиняемого, и потому он считает, что доказывать что-либо нет необходимости.

Затем Светислав Петрониевич в емкой и несколько усложненной тираде отверг утверждение обвинения в том, что вменяемый текст является листовкой политического содержания, поскольку не распространялся в общественных местах, не вывешивался, не разбрасывался, не расклеивался и не распространялся каким-либо иным способом. Он подробно разъяснил, что речь идет о письме, которое было направлено в некоторое количество адресов по официальной почте, оплаченном в соответствии с действующими расценками. Это, заявил он, придает документу частный, а не общественный характер. В связи с этим он стал доказывать, что частное письмо нельзя рассматривать как враждебную пропаганду, потому что право на собственное мнение гарантирует конституция страны. И привел соответствующую статью конституции.

Помощник прокурора все время насмешливо поглядывал на адвоката. Когда Петрониевич сел, он все с той же улыбкой на лице неожиданно заявил, что как представитель обвинения и мог бы согласиться с мнением защиты в той части, что текст не является листовкой, но это ни в коей мере не меняет сути совершенного уголовного преступления, направленного на совершение враждебной деятельности и дестабилизацию общественного мнения. Да, добавил он, конституция дает гражданам право выражать собственное мнение по отдельным вопросам общественной жизни, но она ни в коем случае не позволяет злонамеренное распространение заведомо ложных сведений, направленных на возбуждение общества. Это точно определено статьей 133 Уголовного кодекса, под которую подпадают действия гражданина, находящегося на скамье подсудимых. И далее процитировал эту статью.

Судья Митрович оба мнения юристов занес в протокол, после чего пробормотал:

– Можно сказать, что обе стороны, и обвинение, и защита, при обсуждении доказательств изложили юридически обоснованные аргументы. Суд рассмотрит их самым внимательным образом.

После этого началась дискуссия о том, содержатся ли в письме личные оскорбления в адрес высокопоставленных руководителей государства, пользующихся защитой законодательства.

Прокурор и в этом случае повторил, что остается на позициях обвинительного заключения, и также указал, что оскорбления такого рода в инкриминируемом тексте недвусмысленно присутствуют. Светислав намного короче и убедительнее, нежели в первом выступлении, доказал, что и это утверждение невозможно рассматривать, применяя требования закона, по той причине, что в письме не упомянуто ни единого имени выдающихся политических деятелей и что людей, в адрес которых были направлены письма, в которых, помимо всего прочего, высказаны абстрактные обвинения, невозможно рассматривать как объекты оскорблений. Он также напомнил, что эта статья уголовного кодекса включает и дореволюционную законодательную защиту величия, которая «в наших условиях» не должна считаться действительной. Но, добавил, он понимает, что возможность подобного обвинения оставлена в законе, так как «за оскорблениями и диффамацией личностей выдающихся революционеров часто кроется враждебная деятельность против народа и государства» или, по меньшей мере, «злонамеренное к ним отношение». Поскольку его клиента обвиняют и в этом, то он считает, что и в данном случае обвинение не основывается на законодательстве. Оно, возможно, могло бы стать предметом нового, гражданского, иска, но в данном процессе подобный вопрос не подлежит рассмотрению.

Прокурор смотрел на него то со скукой, то с жалостью, поскольку, скорее всего, был убежден в том, что все настолько очевидно, что не стоит долгого обсуждения, и потому спросил бесстрастно:

– Но описание внешности, коллега? Неужели вы станете утверждать, что адресаты описания не очевидны?

И тогда Светик выдал коронный номер, который прославит его в адвокатских кругах.

– Описания? – повторил он и зачитал яркий отрывок из текста, посвященный внешности критикуемых автором лиц, не совсем ясный и безопасный в политическом смысле. После этого быстрым шагом направился к публике; зал, как ни странно, был практически полон, в нем, конечно же, находились и все друзья Андрея. Миновав несколько рядов, он подошел к пожилому человеку. Он приметил его еще в коридоре, до начала процесса, и сразу же решил, что, чего бы это ни стоило, использует его с пользой для дела.

– Прошу вас, – обратился он к нему, – не будете ли вы так любезны встать и представиться суду?

Мужчина несколько смутился, но встал и назвался.

– Каков род ваших занятий?

– Пенсионер.

– Вы хорошо слышали зачитанный мной отрывок?

Мужчина подтвердил.

– Прошу вас, – громогласно, как в театре, воскликнул защитник, – сообщите суду, честно и открыто, может ли это описание относиться также и к вам?

Старик рассмеялся и сказал:

– Думаю, да.

И в самом деле, у всех будто раскрылись глаза, словесный портрет, нарисованный Андреем в письме, и внешний вид пенсионера были весьма схожи.

Публика в зале суда расхохоталась, а обвинитель только махнул рукой.

После этого о более мелких деталях обвинения даже не говорили и сразу перешли к заключительным выступлениям.

10

Первым слово получил представитель прокуратуры Владо Маркович.

Он повторил, что не отказывается от выдвинутых обвинений в адрес подсудимого. Конечно, добавил он, можно бы принять утверждение защиты о том, что текст представляет собой письмо, а не листовку. Но с другой стороны, это ни в коей мере не является серьезным смягчающим обстоятельством, потому что указанное преступление можно совершить и в такой форме. Это, сказал он, предусматривает и сам закон. И привел ту часть статьи 133, которая позволяет трактовать именно таким образом.

Светислав, на первый взгляд, безуспешно принялся отстаивать свою точку зрения, утверждая, что речь идет о частном письме, а не о листовке, и суд не обязан рассматривать его как враждебную пропаганду, направленную на дестабилизацию общества. Он объяснил, что этого делать нельзя, поскольку текст, отправленный по почте в частные адреса, вообще не стал известен общественности, так что его нельзя рассматривать как пропаганду и дестабилизацию общества.

– Впрочем, товарищи судьи, – добавил он, – вся статья 133 сформулирована настолько небрежно и непрактично, что ее положения, уверен, скоро будут исключены из законодательства. Развитие нашего демократического, социалистического общества не станет долго выносить террор этого средневекового закона.

Далее он допустил, что документ мог в некоторой степени вызвать у некоторых адресатов некоторое беспокойство. Но предполагаемые оскорбления, как только что мы могли убедиться, могут относиться и к отдельным лицам из публики, присутствующей в зале заседаний, и тем самым являются абстрактными и ни в коей мере не личными.

Поэтому он предложил суду принять во внимание и возраст подсудимого. При этом попытался некоторым образом оправдать якобы отсутствующее раскаяние обвиняемого.

– Потому как, товарищи судьи, молодые люди, – сказал он, – могут совершать поступки, о которых позже начинают глубоко сожалеть и, не забывая о возможном ущербе и незаслуженных оскорблениях, нанесенных не заслужившим того людям, мучаются угрызениями совести. Но именно то, что подтолкнуло их к совершению необдуманного поступка, их зеленые годы, товарищи судьи, не всегда дают им возможность словами выразить эти угрызения совести, и в решающий момент, именно тогда, когда следует публично высказать сожаление и принести извинения, губы их смыкаются. Молодости присуще все, в том числе и ошибки, к которым следует отнести и эту прекраснейшую ошибку юной гордыни перед лицом наказания, когда перед лицом закона они именно из-за нее отказываются от покаяния. Потому что молодому человеку кажется, что это означает лишь унизительную просьбу о помиловании. А гордость и достоинство не позволяют просить прощения.

Учитывая и эту ошибку юности, прошу суд, если он воспримет мои аргументы, освободить от наказания этого юношу, по сути весьма еще малолетнего. Если же он все-таки придет к выводу, что элементы вины в его действиях все же присутствуют, то прошу суд проявить достойное терпение, мягкость и учесть чувства родителей, поскольку всего этого юность заслуживает.

После этого Светику показалось, что в зале на мгновение воцарилась глубокая тишина, которую никто не осмеливался нарушить.

Даже судья Митрович был, похоже, смущен произведенным впечатлением и сделал вид, будто заносит что-то в протокол. В него было записано, что защита повторила свои тезисы о убежденности в невиновности подсудимого и просила суд учесть его молодость. После этого предоставили последнее слово обвиняемому.