Третья весна

– Увидимся на процессе, – негромко сказал Владо; на этот раз в его голосе не было ни угрозы, ни злости.

– Увидимся, – подтвердил Светислав.

Они посидели еще с четверть часа, но говорили уже на другие темы.

6

До прихода в адвокатуру Петрониевич считал, что судьи, несколько лет тому назад, вероятно, освобожденные от непосредственного кураторства полиции, теперь подчиняются неким магическим звонкам партийного телефона. И обязаны, полагал он, просто автоматически выполнять телефонные указания. Его это не касалось, и он был уверен, что правовой и морально допустимый дриблинг предпринимается для предотвращения хаоса в обществе. Все зависит от того, чью мораль ты считаешь наиболее важной – агрессивной и опасной личности или подвергающегося угрозе беззащитного большинства; к тому же понятно, кого должны защищать судьи-коммунисты. Иначе кто сможет, размышлял он, эффективно и незаметно устранить противника – раз уж это теперь не дозволено полиции, – если судебная и исполнительная власти не договорятся?

Теперь же эта система задела непосредственно его самого. И это, в первую очередь, сильно удивило его. Как это, в растерянности думал он, этой вот дубинкой – и меня? Я ведь все эти годы верно служил им! Да я ради этого общества врагов расстреливал!

Поначалу оскорбленный и недовольный, он принялся глубже размышлять на эту тему и, будучи настоящим адвокатом, стал отыскивать в системе слабые места и обходные пути. В результате убедился, что такое руководство, как и многие иные отношения между людьми, не обязательно должно осуществляться грубо и неприкрыто, что унижало бы подчиненных, и что, за небольшим исключением, не следует отдавать указания по телефону, а поступать таким образом надо во время дружеских встреч, посвященных проблемам сотрудничества органов общественного самоуправления, социалистического правосудия и карательных служб. В них, помимо функционеров партии, суда и прокуратуры, в качестве полноправного участника должен присутствовать и представитель службы госбезопасности. Встречи могут проводиться в скромных масштабах, по одному представителю от соответствующих ведомств, но могут проходить и в расширенном составе, несколько напоминая тайные съезды. И на них одна, вторая и третья стороны должны понять друг друга.

Что за люди организуют подобные встречи и кто в них участвует, сколько их и сменяются ли представители в этом неофициальном органе, выносится ли на обсуждение уже состоявшееся и согласованное наверху мнение или же решение выносится в ходе встречи – он не догадывался. Знал только, что такие обсуждения никогда не происходят в зданиях суда и что от суда в них регулярно участвует его председатель, иной раз еще кто-то, кого он подберет по некоему критерию.

И там они толкуют обо всем.

Председателю на таком скромном пленуме докладывали о предстоящем конкретном процессе, информировали об общегосударственных проблемах и неприятностях с оглядкой на внешние факторы – страна окружена кровожадными врагами – и таким образом постепенно подводили его к необходимости сделать, так сказать, военно-оборонительные выводы; таким образом, еще не поименованный подсудимый предстает чуть ли не в образе командира иностранной дивизии коммандос, свирепствующей в нашей милой отчизне.

Представитель суда, в свою очередь, говорит о правосудии, его задачах и недостатках; услуга практически никогда не оказывается безвозмездно. При этом особо подчеркивается, что в какой бы степени не было судебное законодательство согласовано с социалистической системой, право в современном государстве не позволяет с легкостью осуждать каждого, кто заслуживает кары по политико-идеологическим мотивам, но только по четко зафиксированным, ясным юридическим правилам, не являющимися ни новыми, ни национальными; они – международные, исторически обоснованные, и потому требуют щепетильного исполнения. Только после этого в случае необходимости можно приступать к обсуждению конкретных мер, вплоть до подбора членов предстоящего судебного заседания.

Если совещание не пришло к единому мнению, на следующий день назначается новое, если надо – и на послезавтра, пока представитель суда во имя высших целей не согласится с вынесенными рекомендациями. И только приняв их как свои собственные, он сможет предложить, скажем, имена остальных двух заседателей, которые смогут также во имя тех же высших целей без сопротивления и даже с энтузиазмом воспринять партийную директиву. Настоящие заказчики никогда не появляются перед непосредственными исполнителями.

Он знал, что нечто подобное происходит в том или ином виде перед политическими, а также уголовными процессами, вызвавшими идеологическую или политическую оценку. Но во всех ли?

Этого он не мог выяснить. Разве некоторое количество мелких процессов не оставляют на усмотрение судов, чтобы те смогли продемонстрировать свою дисциплинированность? Он предполагал, что стремление установить полный контроль существует, одновременно не сомневался, что на практике трудно выстроить настолько совершенную систему, которая действует автоматически. Потому что в расстроенной, рассыпающейся действительности подчиняется только тот, кто находится под прямым и непрерывным надзором, и автоматического послушания добиться нелегко, в результате чего нередко могут возникать сбои. Кроме того, немалую роль играет и далекое эхо сербской демократичности в политике и судебной системе девятнадцатого и начала двадцатого века, которое, каким бы скромным оно не было, еще не угасло окончательно.

Во всем этом он увидел возможность помочь своему молодому клиенту.

7

С председателем окружного суда Драгишей Митровичем, которому предстояло судить Андрея, Петрониевич рассчитывал справиться легче, чем с помощником прокурора. Но встретиться с ним так же ненавязчиво было гораздо сложнее.

Судья был в уважаемом возрасте, здоровье у него пошатнулось, так что в ресторан «Влтава» на улице Толбухина, где он прежде регулярно, по субботам и воскресеньям, сиживал с коллегами и адвокатами, захаживал намного реже. Все свободное время он использовал, чтобы с младшей дочерью, зятем и их детьми проводить в летнем доме в селе Бабе на Космае. Готовился к пенсии и все меньше интересовался тем, что творится вокруг.

Это был – как доносили Светику – один из тех старых, опытных судей, которые слушаются. Некогда, в плену или во время ссоры с русскими в девятьсот сорок седьмом, он совершил поступок, который партия и полиция расценили как нелояльный. И похоже, именно тогда он принял узы послушника, от которых так и не смог избавиться. Только пятнадцать лет тому назад он вступил в партию, которую в своей жизни, как знали его ближайшие приятели, он воспринимал как твердое чужеродное тело, свинцовая тяжесть которого давит и жмет его время от времени возникающими воспоминаниями о былом якобы грехе. Она годами держит его в окружном суде на коротком поводке, особенно с того момента, когда стал его председателем, превратившись в ретранслятора приказов центрального комитета. А в последние два десятилетия его судейская личность просто деградировала.

Он родился в семье старых юристов, в которой еще дедушка был судьей белградского апелляционного суда. Он в мельчайших деталях помнил процессы тридцатилетней давности, достаточно много знал и о довоенных, и даже о тех, что проходили в девятнадцатом веке. Обладая такими знаниями, опираясь на рутинный опыт, с уголовными делами он справлялся на удивление хорошо. Понятно, что годы, знания и опыт заставляли его разбираться с все более сложными случаями. А участие в таких процессах, особенно в должности председателя суда, вынуждало его демонстрировать только жалобный испуг, если не сказать хуже, и печальное отсутствие характера.

Даже по достижении серьезного возраста и близящегося ухода на пенсию, вместо того чтобы, как ожидалось, если не почувствовать себя свободным, то, по крайней мере, перестать панически бояться, Драгиша Маркович воспитал в себе настоящую, ничуть не уступающую радарам чувствительность, фиксирующую малейшие опасные вибрации. И, потея от пронизывающего страха, был в состоянии вывалить беспорядочную груду самой разнообразной и бессмысленной партийной фразеологии. Если не очень переживал, то довольствовался Марксом и марксизмом; если же страх был велик, то бесконтрольно молол языком о решениях того или иного партийного съезда, обильно приправляя свою речь цитатами нашего товарища президента. Однажды, когда партийная метла в очередной раз чистила органы правосудия, он дергался при каждом шорохе на улице и потому решил выступить с оригинальным заявлением.

– Мы, работники социалистического правосудия, – сказал он, – на самом деле не можем, как нам недавно рекомендовал товарищ Тито, вечно придерживаться закона как пьяный забора.

В канцелярии Радована, не высказываясь о нем как о юристе – хотя привычно говорили: «Он хороший человек!» – очень любили работать с ним в суде. Драгиша был для них благонамеренным судьей, умеющим сотрудничать и с защитой, и с обвинением.

Однако большинство прокурорских и адвокатов, признавая абстрактные знания судьи, не ценили его. Они рассматривали его как добряка, который не ориентируется в тонкостях, что, в общем-то, было не совсем точно, они, как правило, не стеснялись лично оскорблять и старались избегать общения, моля бога не допускать никаких официальных контактов с ним. Потому что, по их мнению, в сложных процессах Драгиша Митрович мог выглядеть хуже какого-нибудь неграмотного, упертого партизана, спустившегося с гор, который тридцать лет после победы все еще сражается с четниками и смысл своей жизни видит только в защите системы.

Также было известно, что Драгиша любит футбол и болеет за клуб «Црвена звезда», любит пропустить стаканчик и быстро напивается, обожает глупые анекдоты и от души хохочет над ними, обожает «Тоску», которую прослушал раз тридцать, и плакал на каждом спектакле. Знали и то, что как человек он искренно мечтал благожелательно относиться ко всем, что и делал на самом деле, но только до тех пор, пока ему не прикажут или пока сам не почует опасность, и тут же поведение его изменялось. И тогда своим добродушным, слегка в нос, баритоном, говорил: «Ну, ей-богу, думать надо было, что творишь!»

И отстегивал тебе такой срок, что у тебя волосы на голове дыбом вставали. При этом он в частном порядке мог и пожалеть осужденного и даже опечалиться его судьбой, словно он никогда в жизни не видел его, даже мимоходом на улице.

На самом деле Драгиша все свои приговоры, среди которых было и несколько смертных, рассматривал как нечто, с ним не связанное, лично прикрываясь их видимой законностью. Потому что правила юридической науки для этого юриста были всего лишь иллюстрацией и способом осуществления некой далекой и очень важной идеи, находящейся вне его кругозора и к которой он не имел никакого собственного отношения.

В личном общении он все время считал, что все вокруг него – правы. Поэтому во время процессов он не мог выяснить, чье профессиональное мнение и чья мораль преобладает, и даже ценой ужасной внутренней борьбы не мог решить, чью сторону следует занять. А поскольку в каждом серьезном деле был подвержен чужому влиянию и давлению, то решительно, без колебаний, вставал на официальную точку зрения. И как не мог воспротивиться вынесенному до суда политическому приговору, так не мог не страдать жесточайшим образом, узнав, как честит его по окончании процесса осужденный. «Ну что я ему такого сделал? – восклицал он в слезах. – Я ведь только придерживался закона!»

По этой причине Драгиша Митрович ощущал собственное существование как нескончаемую вину, возникшую еще до рождения и которая продлится после смерти. Повсюду – во взглядах, жестах, словах, звуках – он видел давление, требование, угрозу, неудовольствие, презрение, и потому все труднее было ему переносить ответственность. А болтовня о футболе с приятелями, особенно пропитанная сальными шуточками, и легкое расслабление алкоголем казались ему бальзамом на его многочисленные незаживающие раны.

И когда после таких приятных минуток в кафе он возвращался домой под кайфом и еще в дверях слышал злое фырканье жены и видел ее надутые губки, молча просачивался мимо и скрывался в ванную. И сразу же запирался в ней. Разглядывал глянцевую фарфоровую плитку на стенах, пестрые лохматые полотенца на крючках и ряды бутылочек и баночек на полочках и разводил руками. «И все это вам дал я!» – шептал в отчаянии. После этого наполнял ванну и, нырнув в ее приятное тепло, иногда досыта плакал.

Не секрет, что он боялся оставить службу и уйти на пенсию исключительно из-за боязни попасть в беду по случаю всеобщей неуверенности и падающего курса динара. При этом не был чужд мечты о том, что, отслужив им еще немного, мог получить право на привилегированную национальную пенсию. И тем самым можно было бы легче избежать нищеты.

Уже в четырнадцать лет его называли «дядюшкой Драгишей», так его называл и Светик Петрониевич, который был немногим младше, и он давно забыл, когда в последний раз засматривался на девушек, зато бесконечно рассказывал внукам скучные анекдоты с бородой. Раннюю старость и ранее слабоумие воспринимал равнодушно, чуть ли не с весельем, и с удовольствием хвастал своей рассеянностью, забывчивостью и неловкостью, воспринимая их как причину скорого ухода со службы. «Осталось годика три-четыре!» – восклицал он, подняв вверх указательный палец.

И тогда, наверное, наступит счастливое время, когда все наконец-то станут довольны им.

8

Светик не хотел встречаться с судьей Митровичем в его кабинете, поскольку это могло выглядеть слишком официально, и, кроме того, не было желательным присутствие свидетелей. Поэтому, по старой своей привычке, устроил засаду перед Дворцом юстиции.

– Товарищ судья! Дядюшка Драгиша! – крикнул он из машины, увидев его. – Хочешь, подвезу?

Проехав метров сто по невыносимо шумной Сараевской улице, предложил ему попить где-нибудь кофе, а еще лучше опрокинуть перед обедом по рюмке ракии.

– Знаю я, – откликнулся судья, растянув в улыбке толстые губы, в уголках которых собирались пузырьки пены, – чего ты хочешь. Наверное, просить будешь за этого твоего, который молчать не может, этого Толстого или там Гоголя, не знаю, кто из них. Так вот, Светик, ей-богу, не получится ничего. Чего ему не хватало, скажи мне, ведь все у него в жизни было!

Они остановились у «Газели», напротив Министерства железнодорожного транспорта.

Уже после второго стаканчика судья захмелел и, выпучив за толстыми линзами очков глаза и наморщив мелкий ноздреватый нос, принялся весело похохатывать.

– Опять я напился! – воскликнул он радостно. – Опять супружница меня поносить станет!

Он смеялся, вытирая выступившие на глазах слезы, как будто кто-то из приятных ему молодых людей порадовал его новым остроумным анекдотом. И даже снял очки, чтобы удалить платком веселые слезы.

– А ты, – спросил, – ты женат? Дети есть?

Светик решил не объяснять, кем ему приходится Драголюб, и просто кивнул головой.

Старик смотрел на него увлажнившимися глазами, склонив голову к нечистой скатерти.

– Так что ты знаешь, что такое брак, – и грустно, вместе с тем добродушно, улыбнулся. – И когда в один прекрасный день, мой Светик, мы сыграем в ящик, вспомнит ли хоть кто-нибудь о том, что мы скончались, так и оставшись непонятыми? Что мы тоже, – и стукнул себя в грудь невольно сжатым кулаком с коротким скрюченным большим пальцем, – может быть, несли в себе нечто важное для всего человечества, нечто, что следовало бы узнать, и что вот оно, никем не понятое и не растолкованное, отправилось кормить червей? И никто никогда не узнает и не прочитает этого!

В те дни Петрониевич головокружительно прогрессировал в своей чувственной истории с Мирьяной, и она все сильнее давила на него и все активнее разоряла. Он не успевал разобраться в том, куда все это его заведет, не мог толком понять, что на самом деле думает эта девушка, серьезны ли ее чувства или же она издевается над стариканом, и никак не мог набраться храбрости, чтобы серьезно поговорить с ней или хотя бы поделиться с кем-нибудь своими сомнениями.

На службе и дома, откуда он постоянно стремился сбежать, его преследовал недовольный внимательный взгляд Милесы. Он почти жалел ее, словно она была ему сестрой, но не решался ни сблизиться с ней, ни искренне во всем признаться. И, понимая свою вину, старался искупить ее нелепыми дорогими подарками. (К великому своему удивлению, обнаружил, что ей это нравится.)

Время от времени он осознавал свое положение как крайне банальное и тривиальное, и потому не мог как бы со стороны не увидеть себя погрязшим в страсти, неуверенности, страданиях и муках. И тогда начинал терзаться пустыми раздумьями о том, достоин ли он этой боли, не говоря уж о любви. И это уничтожало его.

Потому-то слова судьи так задели Светика, словно сидевший напротив дядюшка ударил кулаком в грудь не себя, а его. Ведь он тоже не мог ничего рассказать о себе, ни одной душе! И никто и никогда ничего не узнает о нем!

У него перехватило дыхание, и он машинально ухватился за стоявшую на столе рюмку. Руки его дрожали.

Теперь, решил он, не смогу его попросить. Но только не об этом! Не думай о Мирьяне!

Какое-то время они молча допивали, уставившись в скатерть. И, не сговариваясь, заказали новую порцию.

Светик почувствовал, что его тоже забирает спиртное, и это ему не понравилось, как не понравилось и то, что Драгиша так быстро опьянел. Потому что сейчас он может согласиться с чем угодно, но завтра же обо всем забудет.

И потому внезапно почти грубо спросил:

– Дядюшка Драгиша, а тебе кто-нибудь уже говорил об этом деле?

Судья простодушно ответил:

– Ну да, говорили. Скрывать от тебя не стану. Сказали мне кое-что.

Эти слова вернули Светика к действительности. Хватит, подумал он, довольно жалеть себя! Вечно я готов жалеть себя!

– И что же тебе сказали?

– Ну, знаешь, как это бывает – ты, мол, опытный судья, знаешь свое дело, и так далее. Ничего особенного.

– Ничего больше?

– А чего еще больше? Ты, Светик, извини, он твой подзащитный, я понимаю, что ты должен за него бороться, но мы тоже должны очищаться. Он нападал на самоуправление, нападал на социализм, нападал на нашего товарища Тито. Вы ведь когда-то таких расстреливали. Вот и сейчас получит по полной. И пусть задумается. Времени у него хватит.

Светик не был готов столкнуться с такой откровенностью и внезапно утратил отвагу. Вдруг ему показалось, что все его старания потеряли смысл. Потеряла смысл его запоздалая любовь, потеряла смысл борьба за несчастного, томящегося в тюрьме, потеряли смысл его хитроумные подходы к судье и прокурору.

– Да ты что, дядюшка Драгиша, – страдальчески и безнадежно возразил он, – не нападал он на товарища Тито! Где это написано? Да что же вы, люди, шьете ему что ни попадя!

Драгиша виновато посмотрел на него.

– Как не написано? – взволнованно спросил он. – Так наверно написано.

Светик упрямо крикнул:

– Да не написано! Нигде не написано! – А письмо Андрея написано так неразборчиво, что с равным успехом можно было утверждать и одно и другое. – Сам-то ты читал его письмо?

Председатель суда даже привстал со стула, словно собирался смыться.

– Как это – не читал? – неуверенно произнес он. Впрочем, утверждать это с уверенностью он не стал бы. – И товарищи, Светик, то же самое говорят. Товарищи из УДБА располагают сведениями, что он ругал товарища Тито.

Петрониевич замахал руками. Возникла причина забыть о собственных бедах, и это вдохновило его.

– Какие еще товарищи? Дядюшка Драгиша, ты здесь для того, чтобы самому все прочитать, не их это дело! Для этого есть мы – ты, помощник прокурора Владо Маркович и я, – и мы прекрасно видим, что там есть, и ничего не выдумываем. И ответственность ложится на нас. А не на тех, что в сторонке стоят.

Судья озабоченно посмотрел на него.

– Это точно. Здесь ты, Светик, прав. Ответственность ложится на нас. И в первую очередь на меня.

– Ты, дядюшка Драгиша, только что сказал: «Вы бы, удбовцы, расстреляли его». А тех, что нам приказывали, не вспоминаешь. Так и про тебя завтра скажут: Это судья Митрович сделал, мы в решения суда не вмешивались. И если мы сейчас молодого человека подпишем…

Драгиша воздел ладонь и погрозил указательным пальцем.

– Это точно. Это, чтоб ты знал, совершенно то-о-оч-но. А назавтра все это на меня повесят, – он с трудом подбирал слова, и в отчаянии и злости сжимал губы.

Воздел и другой указательный палец. – А ведь это, как ты, Светик, говоришь, мо-ло-дой человек. Ре-бе-нок. И, говорят, сим-па-тич-ный.

Он горестно качал головой, глаза увлажнились.

– Точно! – воскликнул адвокат. – Очень симпатичный! Я его, во всяком случае, знаю. Прекрасный студент. Из уважаемой партизанской семьи. Отец его с первых дней воевал, полковник, был моим командиром на Сремском фронте.

Увлекшись – как можно дальше от своих проблем! – он уже позабыл, где правда, а что он только что выдумал.

Расстроенный судья ритмично покачивал головой.

– Вот, и это еще. На Сремском фронте.

– И он, дядюшка Драгиша, пишет. Это, так сказать – литература. Не станем же мы молодежь отправлять на каторгу – из-за какого-то там романа?

Драгиша как бы очнулся.

– Пишет? – спросил он почти испуганно.

– Пишет, – подтвердил Светик, хотя не был в этом уверен.

Судья продолжал свое:

– Так ведь он об этом когда-нибудь и напишет. И фамилия моя окажется – в романе!

Он уперся ладонями в стол, словно готов был сорваться с места и убежать.

Петрониевич решил, что несколько переборщил.

– Да нет, не переживай. Не напишет, если мы по-человечески будем себя вести. Мы, дядюшка Драгиша, должны показать молодежи, что мы тоже люди. Они станут презирать нас, если мы этого не сделаем.

Было похоже, что судья только сейчас пришел в себя. Он крепко сжал адвоката за локоть.

– Но я, Светик, – проговорил он, выпучив глаза, – не могу оправдать его! Я не могу выпустить его!

– Знаю, знаю, – попытался оборвать его Петрониевич. – И если оправдаешь, то суд следующей инстанции отменит приговор. Но ты можешь смягчить его.

Тот еще сильнее стиснул локоть адвоката.

– Понимаешь, что они со мной сделают? – Со слезами в глазах он смотрел на него сквозь очки. – Знаешь, что они могут сделать? – оглянувшись, он тихо продолжил: – Они могут – убить меня! Они могут – всех моих перебить! Детей! Внуков!

Он уже видел всю свою родню, и себя в том числе, в лужах крови, и не мог удержать слез.

– Да нет! – вполголоса воскликнул Светик. – Нет, дядюшка Драгиша! С чего бы?