Третья весна

Он окольными путями дал ему знать – нет, это была не жалоба, скорее, мимоходом выраженное сожаление, – что в его тюрьме царят слишком строгие, бездушные порядки. Что во всей тюрьме двойные стены и полы, что не дает возможности хоть как-то контактировать с соседями по несчастью. Никому никогда, добавил он, не удалось бежать из нее. А потом, наверняка зная о Светином прошлом и, скорее всего, желая поиздеваться над ним, спросил:

– А правда ли, что чиновники СУПа[14], проектируя эту тюрьму, пригласили в качестве консультантов знаменитых революционеров, чтобы те поделились своим тюремным опытом, в первую очередь для пресечения контактов между арестантами? И эти измученные люди, чьи честные лица мы так часто видим на экранах телевизоров, участвовали в этом деле?

Вопрос этот, как счел Светислав, относился к банальным антисоциалистическим провокациям, рассчитанным на расшатывание устоев общества, и не стал зацикливаться на нем, ответив, что это, скорее всего, выдумки.

– Ну, если и выдумка, – не прекращал парень, упершись в него близоруким взглядом – очки у него отобрали, – то придумано очень неплохо!

В тот раз Светислава удивила его действительно настоящая юность. Он знал, сколько лет было Андрею, но это было абстрактное знание, сопряженное с опасностью, которой мальчишка подвергался; тюремное заключение как бы прибавляло ему серьезности и зрелости. А когда он увидел его своими глазами – небольшого росточка, неприглядного, близорукого, с какой-то кошачьей усмешечкой, маменькиного сынка с плохим аппетитом, – то не на шутку удивился. Какие политические идеи могут обуревать этого уродца? Этот недоросток – который безуспешно пытался сотворить из редких волосенок на лице некое подобие бороды, – скорее всего, врет: вряд ли ему исполнилось девятнадцать. И это о нем писали газеты, что он представляет опасность для общества! Давний Миша Булочка по сравнению с ним был настоящим мужчиной, там было на что посмотреть!

Позже, когда они ближе познакомились и между ними даже возникли приятельские отношения, как это нередко случается с адвокатами и подзащитными, Светислав нашел в себе силы признать, что не имеет никакого смысла подвергать сопливого мальчишку долгому и суровому наказанию каторгой за его горячечные детские порывы, которые, как правило, с возрастом приводят к совсем иным результатам. Нет, адвокату вовсе не было так легко примириться с самим собой!

Так вот Светислав Петрониевич, попавший в любовное рабство, колеблясь и путаясь, вновь подчиняясь своим прошлым настроениям и фантазиям, отправился хожеными в прежней жизни дорогами.

В те месяцы сам он казался себе молодым, увлекающимся, талантливым белградским адвокатом, выступлений которого все ожидают с трепетным вниманием. В тяжелом политическом процессе он ловко, красноречиво и отважно защищает обвиняемого Андрея, спортсмена из Чуприн. И тот сразу после оглашения оправдательного приговора, с согласия отца, старого офицера, предлагает своему спасителю в жены невысокую, но прекрасную двадцатидвухлетнюю блондинку, свою сестру Миру. При всем этом присутствует многочисленная взбудораженная публика, в которой затерялась глазастая заплаканная дама, которую, кажется, зовут Горданой. А взволнованный защитник, который так блистательно проявил себя во время процесса, онемел от неожиданности и, привыкнув к блестящим столичным победам, ожидает финала. («Вот как это делается в Белграде!» – слышится шепот из публики.) Миновало мгновение страшного неведения, и вдруг к нему тянется нежная красивая рука, которую он обожает до потери сознания.

Вокруг них физически ощутимо распространяется волна трогательных, блаженных улыбок…

4

Впервые вступивший в противоречие со своими убеждениями, Светислав Петрониевич, пожалуй, прежде ни один судебный процесс не вел с такой чистой адвокатской совестью, с деятельной заботой о клиенте и юридическими ухищрениями. Решительный и одновременно неспешный, проницательный, но склонный положиться на кривую, которая вывезет, лукавый и опытный, однако готовый в любой момент заявить, что сделал все, что мог — теперь он тщательно отслеживал каждую мелочь, подготавливая почву для успешной защиты и улучшения условий пребывания подзащитного в тюрьме. При этом, конечно же, старался, чтобы обо всем этом ненавязчиво проинформировать Миру.

Он в значительной мере облегчил жизнь заключенному, который постоянно жаловался и что-нибудь выпрашивал. Уже сам факт участившихся посещений как бы намекал тюремщикам на наличие у адвоката серьезных связей в СУПе и следственных органах, которым он постоянно предъявлял претензии, что заставляло надзирателей, конвоиров и прочих служащих, как правило, неспособных ни к какому другому роду деятельности и потому весьма дисциплинированных и грубых, исполнять свои обязанности в привычном режиме.

Он непозволительно часто приносил Андрею передачи и деньги для покупок в тюремном магазинчике, устраивал свидания с семьей, несколько раз требовал изменить меру пресечения – и хотя адвокат каждый раз получал отказ, настойчивость производила определенное впечатление на прокурорских. Светислав добился права на ограниченное пользование книгами и передавал ему заказанные тома из рук в руки, а в конце пребывания в Пашино Брдо обеспечил ему письменные принадлежности – парень, похоже, баловался литературой – и беседовал с ним о следствии и предстоящем обвинении. А когда подошло время процесса, договорился с ним о согласованной линии поведения в суде.

Заметив, что Андрей сильно близорук, Светислав прямо спросил его:

– Надеюсь, если я через знакомого прокурора добьюсь для тебя разрешения носить очки, ты не станешь глупить и резать себе вены…

– Да ну еще! – отмахнулся парень с детской улыбкой на лице.

Уже после второй встречи ему вернули очки и – поскольку его сразу после ареста остригли наголо – избавили от дальнейших парикмахерских пыток.

После первого свидания с семьей Светислав выхлопотал для него особое свидание с сестрой. Оно тоже должно было стать семейным, но поскольку во время первого свидания мать непрерывно рыдала – на что никто из тюремщиков даже не обратил внимания, – адвокат воспользовался этим предлогом, чтобы от имени семьи выступала только Мирьяна. Когда свидание закончилось, они вдвоем, как бы без предварительного сговора, отправились в соседний Душановац[15], и в тихом трактирчике целый час просидели за кофе и кока-колой.

Так началось их знакомство. Позднее Светиславу казалось, что уже тогда они обменивались многозначительными взглядами.

Он не скрывал от родителей, что парень попал по полной программе. И это не было обычным адвокатским оправданием на случай провала в суде. Автор листовки «Не могу молчать!» вскоре был обвинен во враждебной пропаганде и в соответствии со статьей 133 Уголовного кодекса мог схлопотать до десяти лет каторги. Правда, время было довольно вегетарианское, и ни на партийных собраниях, ни в газетах не разворачивались кампании против врагов, однако Петрониевич был человеком опытным и прекрасно понимал, что обстоятельства могут измениться в любую минуту, и потому вплоть до начала процесса с опаской листал ежедневные газеты. Ведь на несчастную голову Андрея в любой момент могли обрушиться ястребы.

Он уже не мог равнодушно относиться к подзащитному, и у него даже схватывало от боли живот, когда он думал о том, что суд мог отсчитать парню от звонка до звонка семь или хотя бы пять полных лет. А такой срок не каждому дано выдержать без серьезного ущерба для личности и здоровья.

Обвиняемый был отважен и упрям – все это от избалованности, порой со злостью думал Светислав, – и адвокат опасался, что он может начудить на процессе. И тогда все старания защитника пошли бы насмарку. Потому он и начал с ним такой разговор:

– Понимаешь, я обязан добиться от тебя чего-нибудь похожего на раскаяние. Не замыкайся в себе, – уговаривал Светислав, – ничего страшного, если чуток соврешь судьям. Они ведь именно этого ждут от тебя!

Как ни странно, юноша не отверг с порога эту идею.

– А что мне это даст? – хмуро спросил он.

– Ну, деятельное раскаяние на суде считается в соответствии с законом смягчающим обстоятельством, они обязательно примут его во внимание. Кроме того, оно вообще производит хорошее впечатление. К тому же раскаяние освобождает судей от обвинений в том, что они вынесли слишком мягкий приговор. Так что в этом случае ты получишь не выше пяти, а то и всего четыре.

– Года?

– К сожалению, года.

Андрей охватил голову руками, его лицо искривила гримаса.

– Четыре года! – с ужасом произнес он.

Он провел в тюрьме два с половиной месяца, и, похоже, только сейчас понял, что ему предстоит. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

– Что будет в случае отказа?

Светиславу не хотелось прибегать к затасканным адвокатско-полицейскими приемчикам, убеждая, что думать следует прежде всего о своей судьбе, а не о друзьях-приятелях, которых Андрей имел в виду. Их его раскаяние точно разочарует. Но он не знал, что еще предложить парню.

– Хочешь, – продолжил он, – я поговорю с твоими товарищами? Скажем, объясню им, что мы с тобой о раскаянии и не думали, но после встречи с ними я просто обязан буду, по долгу службы, просить тебя об этом.

Таким образом, уже во второй или в третий раз, вновь с помощью Мирьяны, он встретился кое с кем из его компании.

Они сидели в кафе «Три табачных листа»[16] на улице Князя Милоша, напротив Пионерского парка, пили кофе, какие-то обыкновенные напитки и болтали по-дружески. Светислав, жестом подзывая официанта, незаметно вынул из кармана бумажник, не переставая думать о том, у кого из этих ребят было что-нибудь с красавицей-блондинкой. А когда они пустились в деловые разговоры, он, вновь повторяя свое «по долгу службы», спросил ребят:

– Как вы думаете, облегчится ли положение вашего товарища, если он на суде раскается в содеянном? Естественно, в умеренной форме?

Молодые люди умолкли. Со скрипом откинувшись на спинки стульев, они опустили головы, стараясь избежать его взгляда – совсем как в школе, не зная, что ответить на вопрос учителя.

Наконец один из них, что выглядел постарше и посерьезнее, заговорил. Юноша с красивым, открытым лицом, с густой черной бородкой и широкими борцовскими плечами вполне мог быть соперником Светислава, и потому он внимательно прислушался. Цедя слова сквозь стиснутые зубы, парень неохотно произнес:

– Лучше бы он продолжал молчать в тряпочку. И вообще рот не открывал бы.

Итак, номер не прошел. Ничего иного Светислав от них и не ожидал. Тем не менее, прощаясь, он с сожалением думал об их незрелости и пришел к выводу, что они просто не в состоянии оценить по заслугам его усилия.

После этого он старался заставить Андрея держаться на суде скромно. Пусть он выступит в самом начале и в самом конце, когда ему предоставят последнее слово. Когда в начале процесса его спросят, понятно ли ему обвинение, ответить следует положительно; да, он написал письмо – во время суда следовало избегать слова «листовка». С юридической точки зрения это ничего не меняет, но психологически воздействует сильнее. А в последнем слове следует сказать, что он полностью разделяет позицию адвоката и ему больше нечего добавить.

– А я в своих выступлениях косвенным образом выскажу нечто вроде сожаления, эдакое туманное, расплывчатое покаяние в содеянном. И пусть тогда твои товарищи наседают на меня, если им уж так хочется кого-нибудь задавить.

5

Перед началом процесса Светислав Петрониевич провернул рискованное, настоящее чекистское мероприятие.

Он слышал, что в клубе Городской скупщины часто бывает Владо Маркович, помощник окружного прокурора в Белграде, который на процессе будет представлять обвинение.

Этот симпатичный тридцатипятилетний пижон с сильным черногорским акцентом принадлежал к числу бойцов, усиленно атакующих кресла в правительстве. В прокуратуре он быстро добился определенных успехов и благодаря партийной работе, поддержке земляков и громким речам за десять лет вырос от ассистента до руководителя. Всегда отлично подготовленный, циничный и надменный, самоуверенный и беспощадный, в судах он был трудным соперником. Но был он и тщеславен словно павлин, и – адвокат это чувствовал – в глубине души труслив, и если бы пришел к выводу, что мелкое дело Андрея никак не способствует его карьере, но даже может навредить – он нацелился высоко, и не хотел пачкать руки по мелочевке, – то мог бы стать и посговорчивее. Кроме того, адвокат мог бы ему вложить мысль о том, что это – наше дело, так сказать, семейное, которое требует осторожного, внимательного подхода. Одно время Светиславу хотелось представить отца Андрея черногорцем, но полковник был родом из Бачвы, и его произношение достаточно сильно отличалось от черногорского, так что номер не прошел бы.

Светислав время от времени стал посещать клуб Городской скупщины. В первый вечер он не обнаружил там помощника окружного прокурора. На второй вечер он минут десять посидел за его большим столом, ни слова не произнеся о предстоящем процессе: он знал, что тот не пойдет на такой разговор сразу. Но в третий вечер, когда они как бы случайно встретились, Светислав бросил ему между делом:

– Так что, Владо, скоро в суде встретимся?

Этот намек был настолько прозрачен, что вызвал у готового ко всему молодого человека тонкую, едва заметную улыбку.

– Да ну? – отозвался он. – Чего это ты вдруг вспомнил?

Светислав сделал вид, что не замечает усмешки:

– Смотрю я, хоть ты и моложе меня, да забывчив не по годам. Давай напомню тебе.

Владо развалился в мягком кресле, чертя полупустым стаканом на низком столике мокрые круги. Пил он, разумеется, черногорскую лозовачу[17].

– Говоришь, я моложе? – спросил он сквозь легкий смех. Для него молодость и старость означали служебное положение, но не возраст. Он знал, где некогда служил адвокат, знал, что тот отказался от хороших должностей в Верховном суде Сербии и в прокуратуре – может, отказался именно от должности помощника прокурора, – и не очень-то понимал мотивы этого поступка. Он чувствовал к нему некоторое уважение, смешанное – вот еще один выпавший из обоймы! – с легким презрением.

Петрониевич неожиданно перешел на черногорский диалект.

– Ей-бо, – произнес он, – в наших старых краях умели делать разницу. Ты, похоже, быстро забыл про это.

Владо возмущенно поднял брови:

– Глянь-ка! Теперича, похоже, все сербиянцы, как только продувать начинают, с ходу в черногорцы записываются!

Светислав огорченно покачал головой:

– Ни-ни, ей-бо! Мы не сдаемся. Мы крепче, чем ты мыслишь. Но кое-кто помнит, откуль им старики родом.

– А откуль ты сам-то?

– Я-то, – ответил адвокат, – из Чуприн. Но деда мой в конце девятнадцатого века от Даниловграда переселился. Джуркович звался. Там еще свояков у меня полно. А фамилию в Сербии сменил. Може, причина какая была.

Взгляд Владо смягчился:

– Не ведал я то. Никогда ты о том не толковал. А и удивился же я, когда ты этого почал защищать.

Светислав остановил проходившего мимо официанта и заказал себе кофе, решив ничем не угощать собеседника – знал, что самодовольный фраер откажется, – и продолжил, подделывая диалект:

– Был бы ты адвокат и явился бы к тебе командир роты со Сремского фронта, коий любил тебя и, может, голову твою спас, и умолил бы тебя сыночка спасти, коего схватили за вражескую пропаганду, неуж ты бы ему отказал?

Светислав знал, что молодежь умеет вдохновляться рассказами старых вояк, даже если те всю войну провели на батальонной кухне. Но этот не отреагировал.

– Ах, так оно! – всего лишь произнес.

– Так вот я и надеюсь, – продолжил Светислав с улыбкой, – что ты в зале суда не будешь таким, каким умеешь быть!

Все еще казалось, что помощника прокурора их разговор не слишком интересует. Но комплименты адвоката пришлись ему по душе, и он опять иронично улыбнулся:

– Каким же таким я умею быть?

Светислав, состроив на лице доверительное выражение, нагнулся над столом:

– Противоречивым, – произнес с улыбкой. – Опасным!

Это не могло не понравиться молодому помощнику, и он не стал скрывать удовольствия. Громко засмеялся и, поднеся к губам стакан, невольно стукнул его краем о зубы.

– Думаешь, я опасен? – кокетливо сказал он, сделав хороший глоток.

Петрониевич широко развел руки, как бы констатируя несомненный факт, которому он просто не мог ничего противопоставить:

– Я ведь хотел попросить тебя не слишком уж настаивать на том, что ты написал в обвинении. Скажем, чтобы ты вслед за мной квалифицировал текст не как листовку, а как письмо, – тут молодой человек опять приподнял брови, – и что в нем нет ничего такого, что можно было бы трактовать как враждебные выпады против государства, представляющие для него серьезную опасность.

Владо весело спросил:

– Всего-то? – звучало в его голосе убеждение, но и мелочное самолюбие, привычка к номенклатурным играм и чиновничьей торговле. – А эпитеты? Ты точно знаешь, к кому они относятся? Как ты думаешь, кого он обозвал кичливым императором?

Светислав прямо над столиком раскрыл ладони, как бы желая показать, что ему нечего скрывать:

– Эпитеты? Так ведь они могут относиться к любому из его приятелей. Владо, в письме нет ни одного имени! Может, суд учтет это?

Помощник с некоторым удивлением кивнул головой:

– Я, Светик, не знаю, что именно суд сочтет важным. Зато знаю, что там важно для прокурора.

– Даже если времена сейчас спокойные и нет никакой нужды лизать горячую сковородку? – Молодой человек и на это кивнул. – Ведь и мы в УДБА когда-то считались с такими вещами. Слушай, мужик, его отец – полковник запаса, у него те еще знакомства, и он уже навестил кое-кого. Так вот, никто не сулил его сыночку серьезного приговора.

С этими словами молодой карьерист должен был считаться, если только они не были адвокатским блефом. Поэтому он не спешил бежать впереди паровоза.

– Светик, – произнес он мягко, – ты ведь знаешь, к кому я прислушиваюсь, – Светислав понятия не имел. – Шеф мне ничего такого не говорил.

– Скажет, – убежденно продолжил адвокат. – Скажет еще. К тому ж, земеля, мы с тобой на этом дельце еще встретимся.

Владу такая торговля нравилась. Услуга за услугу – оно того стоит. Однако на адвоката, особенно сербиянца, выдающего себя за черногорца, полагаться нельзя. И он опять усмехнулся:

– И ты вечно просишь меня об услуге, за которую вовек и рассчитаться не сможешь, – он опять, несколько нервозно, хлебнул из стакана. – Скажи мне, ежели бы тебе тогда, в УДБА, попался вот такой же парнишка, что бы ты с ним сотворил, а? Чего бы он от тебя получил?

Светислав посерьезнел. Такого подвоха от помощника следовало ожидать!

– Ну-у, – нерешительно протянул он, – наверняка бы ему досталось на орехи.

– Даже если б ты схотел ему помочь?

Светислав кивнул утвердительно:

– Даже если б схотел. Но – времечко-то другое было!

Помощник прокурора жестом остановил его:

– Что это все вы, бывшие, каетесь да лепечете, что время другое было? А нынче-то что за время? Революция-то продолжается!

Но Петрониевич не позволил сбить себя с толку:

– О ту пору, Владо, я был сильно молодым и мелкой сошкой. А ты нынече – помощник столичного окружного прокурора, и на процессе будешь обвинителем. Так что разница большая.

Некоторое время оба молчали, спокойно разглядывая друг друга. Ни один, ни другой не были уверены в том, что они добились своего. Неужели молодой помощник прокурора хотя бы несколько смягчился и на процессе будет не таким суровым? Или же адвокат наконец понял, что все его старания смягчить участь парня, который слишком уж провоцировал свою судьбу, пошли прахом и дело следует пустить на самотек?