Третья весна

– Некоторые наши коллеги, в первую очередь те, что начали профессиональную карьеру еще до войны, не понимают, в какую эпоху мы теперь живем и каковы ее требования, и потому полагают, что могут вести свои дела так, как в прежние времена.

Он ясно дал понять, на чьей стороне их партизанская контора и что, по их мнению, следует предпринять.

Вскорости комитет провел еще несколько подобных собраний, на которых Петрониевичу также давали слово. (Каждый раз газеты упоминали его имя и кратко цитировали отдельные положения речи.) Вскоре Адвокатская палата потерпела поражение, а Светик стал членом нового правления. Радован же, как обычно, сумел извлечь из этого пользу для фирмы, а презрение и негодование коллег сумел переключить на личность его неопытного и не слишком молодого коллеги, заработав тем самым лишние очки.

Вечно голодный в детстве – отец, железнодорожный чиновник, умер в середине тридцатых, а мать во время оккупации, – во времена всеобщей нищеты молодости имевший некоторые преимущества, в среднем возрасте уже умеренно обеспеченный пенсионер, Светик после женитьбы на Милесе ощутил, а с приходом на Симину улицу отчетливо почувствовал огромную силу денег. Петрониевичи владели целым этажом на Добрачиной улице, а также двумя квартирами в Славии и Неимаре, записанными на сына Милесы Драголюба и еще кое-кого, большой летней квартирой в Ровинье и летним домом в Златиборе[12]. За собой же он сохранил государственную квартиру напротив «Мадеры», которую они сдавали внаем.

А потом – деньги. Денег у них было достаточно, в том числе и на обычных банковских счетах. В конторе же Светислав активно занимался обменом динаров на доллары, которые вносил в Белграде на несколько валютных счетов. Вскоре он с удивлением узнал, что у Милесы и Драголюба есть свои тайные счета в Женеве. (Разумеется, он моментально открыл там и свой.

С женой они даже в квартире разговаривали об этом шепотом.) В первые годы брака эти суммы исчислялись десятками тысяч, а несколько позже более крупными цифрами.

– А Радован? – спросил он однажды шепотом.

– И он, конечно, – ответила Милеса. – У него в несколько раз больше.

Когда он впервые узнал, каким богатством обладают члены семьи, то впал в полное недоумение: не ошибка ли это, и не потеряют ли они в один прекрасный день всё? Но их состояние было надежно обеспечено всеми необходимыми юридическими документами, и Светик почувствовал, что он наконец стоит на твердой, непоколебимой почве. И понял, что ничто более не может сотрясти его существование. И он самоотверженно и самоуверенно, как будто так всегда и было, отдался жизни, которая теперь принадлежала ему.

15

Так на пятьдесят втором году жизни Светислав Петрониевич стал успешным и известным столичным адвокатом, фамилия которого два-три раза в год обязательно появляется в газетах, сотрудником еще более успешной и знаменитой адвокатской конторы. Он прослыл политическим активистом и в правящих кругах считался нашим человеком, на которого можно положиться. Светислав был членом городского партийного бюро, а среди номенклатуры ходил слушок о том, что вскоре он войдет в состав республиканского ЦК. Ему дважды предлагали перейти на работу в Верховный суд или в прокуратуру Сербии. Предложения льстили, однако, посоветовавшись с Милесой и Радованом, он с благодарностью отказался от них. Конечно, эти должности были куда как почетнее, однако деньги, с властью которых он только успел познакомиться, там были бы совсем не такие.

Он прекрасно знал себе цену, и, посещая ресторан писательского клуба на Французской улице, постоянным посетителем которого стал – променяв его на былые ежедневные посещения трактиров, – он вернулся к своим привычкам тридцатилетней давности.

Если входные двери были еще закрыты, он с нетерпением, долго стучал в стекло. (Когда-то в чуприйские двери, если их не распахивали услужливые милиционеры, он колотил ногой.) Едва дождавшись, когда ему откроют, Светислав входил в здание, широко распахнув створки дверей. После этого, небрежно кивнув головой толстому гардеробщику Пере (иной раз и это забывая сделать), он размашисто бросал на столик перед ним легкое пальто из верблюжьей шерсти. В подвальный зал ресторана он спускался, не удосужившись взять в гардеробе номерок, причесываясь и мальчишески припрыгивая на ходу.

Порог среднего из трех небольших залов он перешагивал быстро, не оборачиваясь. (Если кто захочет поздороваться с ним – пусть сам подходит.) Там его встречали позвякивание приборов, многоголосый гул и табачный дым. У стойки при входе он останавливался точно как детектив Спенсер Трейси в довоенном американском фильме: склонив набок голову, возможно, из-за своего опущенного плеча, заложив правую руку за спину, хмуро поводил глазами вправо-вперед-влево и влево-вперед-вправо. Потом, разглядев свою компанию, состоящую из журналистов, дипломатов, судей, кое-каких политиков и хозяйственников, добрая половина которых прошла прекрасную школу УДБА, Светислав широкими шагами, будто опаздывая на поезд, спешил к своему стулу. Едва приземлившись на него, начинал здороваться с приятелями.

С момента поступления в контору на Симиной улице он сильно изменился не только в манере одеваться – теперь он и выглядел, и вел себя так, будто стал моложе на десять лет. В юности губы его были пухлыми, кожа – молочно-белой, а волосы – соломенного цвета, почти белые, – потому и прозвали его в Чуприи Русским, но в столице он избавился от этой клички. Теперь он стал бледным блондином с редкой щетиной на лице, и, несмотря на более чем зрелый возраст, выражение лица имел детское, почти как у грудничка. (Он ненавидел это свое лицо.) Теперь он позволил своим все еще густым волосам упасть на шею и прикрыть уши. Потом отпустил усы – и тогда стало видно, что левый ус у него намного светлее правого, почти белый, что женщинам казалось очень интересным, – а также рыжеватую с проседью бородку, не забывая тщательно выбривать шею и щеки.

От постоянной дневной спешки – для развлечений он оставлял вечер и ночь, правда, редко задерживаясь после полуночи – Светислав хорошо похудел, хотя от бывшей туберкулезной рыхлости у него осталось не так уж и мало жирка на талии. Но ему удавалось скрывать это, как и опустившееся плечо, с помощью хорошо скроенных пиджаков. У Светислава образовалась коллекция весьма элегантной одежды и обуви, в основном светлых тонов, которую он неустанно пополнял, а в течение нескольких лет он поменял и три белых, больших и тоже элегантных импортных автомобиля. И днем, и ночью он гонял их на большой скорости.

После десятилетнего молчания он возобновил связи с полицией. Между тем новые люди – Марич давно пропал куда-то, полковник Йова Веселинович застрелился, Холера, который здорово помогал ему, сбежал во внешторговскую контору, а в шестьдесят шестом вовсе ушел на пенсию и начал скучную спокойную жизнь – так вот, новые люди прибегали к его помощи редко, только в исключительно важных случаях.

Он питал слабость к пиару и журналистам, на которых он украдкой смотрел как на ниспосланных ему с неба счастливчиков. В то же время писателей, с которыми познакомился в литературном ресторане, он на дух не переносил. Светислав считал их противниками, заменив этим более современным выражением прежних врагов, и, хотя редко, но все же признавал, что с ними следует разговаривать по-другому. Не очень известных и нищих презирал, полагая, что иного они и не заслуживают, на знаменитых и обеспеченных клеветал, утверждая, что они добились своего мошенническим путем.

В ресторане клуба литераторов он чувствовал себя как дома, фамильярничая с хозяевами Иво и Будой. (Если он хотел сказать Милесе, что будет ужинать в клубе, то говорил ей: «Сегодня ужинаю у Иво».) Если вдруг какой-нибудь подвыпивший поэт начинал шуметь или даже читать стихи, Светислав хватал хозяина за рукав и сердито отчитывал его:

– До каких пор ты будешь позволять этим идиотам портить нам аппетит?

Он частенько сидел с журналистами, советуя им писать все как есть, по правде. Совсем как в прежние времена, когда он, будучи не в духе, разочарованно отмахивался ладонью:

– Откуда вам знать, как все оно было!

Его сильно задевало то, что он еще ни разу не появился на телевидении, и потому не упускал ни малейшей возможности отметиться на страницах газет. При этом он обязательно поминал адвокатскую контору Миоковичей, чем доставлял особое удовольствие Радовану. Свою чуприйскую скороговорку он с помощью Милесы успешно сменил на белградский выговор и принял беспрецедентные меры для того, чтобы не ошибаться в ударениях – очень часто ему приходилось выступать публично. Правда, время от времени он увлекался и слишком налегал на мораль и патриотизм.

Благодаря этому прославился один из Светиных ответов на вопрос о предстоящей реформе банковской системы. Он совсем не разбирался в этих делах, но краем уха слышал, что новации исходят из ЦК партии, однако некоторые специалисты все еще колеблются. И, не желая упускать случая, свое заявление он начал следующими словами: «На подобные вопросы я всегда отвечаю так: я всегда с Тито и с партией, ныне, присно и вовеки веков!» Он и сам не мог понять, с чего он вдруг заговорил церковными формулировками.

Когда он после этого заявления явился в контору, то сначала увидел мрачное лицо Милесы – она проснулась и ушла из дома раньше его, – а потом из соседнего кабинета донесся насмешливый голос Радована:

– Слушай, Петрониевич, а ты еще с кем-нибудь общаешься, кроме Тито и партии?

После этого он несколько вечеров обходил стороной железные ворота клуба на Французской улице.

16

В течение нескольких последних лет Светислав Петрониевич внезапно и с удивлением стал замечать, что им интересуются женщины.

Время от времени, понимая, что этого не было тогда, когда ему это было надо, он иронически задавался вопросом: «Может, для них наиболее привлекательна та часть моего тела, что зовется бумажником?» Тем не менее, хотя и с большим опозданием, он познакомился с молодыми представительницами женского пола. И это доставило ему неизмеримое удовольствие.

Сначала счастье улыбнулось ему в образе возбуждающе привлекательной тридцатилетней стенографистки, которая заменяла в конторе заболевшую пожилую даму. Она с удовольствием демонстрировала в кабинете свои красивые ноги, и Светислав небезосновательно подозревал, что пару лет тому назад ею попользовался Радован; но теперь у них романа точно не было. Он не упускал возможности дарить ей недешевые сувениры, в результате чего эта необязательная приятная связь растянулась на целых шесть месяцев.

Пропуском в женское общество клуба ему служил сын Милесы, Драголюб, которого он старался воспринимать как ровесника, а не как пасынка. Весь в мать, низкорослый и непривлекательный, этот холостяк тридцати пяти лет, занятый в расплывчатом мире кино, частенько сиживал с особами соответствующего пола. И тогда Светислав, находясь при нем – а дважды и вместе с ним, – дожидался, когда в поздний ночной час, как они любили говорить, свалится подпившая молодая или средних лет интеллектуалка, которая сидением в знаменитом богемном кабаке подменяла свои нереализованные творческие амбиции. Под предлогом необходимости еще немножко выпить на ночь глядя он уводил их в контору или в ближайшую гостиницу «Унион» на Косовской улице.

А раза два-три в ночном канцелярском покое он отмечал успешный бракоразводный процесс с новоиспеченной холостой дамой (контора занималась такими делами только в исключительных случаях и только по рекомендации весьма влиятельных друзей), не только балуясь отменными напитками, но и валяясь с ней на грязноватом ковре или скользя на большом письменном столе Радована. Такие вещи он воспринимал как прибавку к положенному гонорару, и обычно подобные связи, возникшие на профессиональном поле, он быстро обрывал.

Каждое такое событие Светислав в своих воспоминаниях украшал цветистыми подробностями с праздничными флажками-триколорами. «Вот как имеют баб партизаны!» – любил он иногда похвастать в своей компании.

Но если Светислав на какое-то время утрачивал присущую самодостаточность, то не забывал добавить еще пару-тройку нежных слов благодарности. Потому что он всегда относился к дамам с благодарностью и нежностью.

Вот таким образом после долгих лет скитаний, кратких и длительных остановок, Светислав Петрониевич в зрелые годы оказался наконец на прямой, залитой солнцем своей юности дороге к цели, к которой он всегда стремился и которая, как он был уверен, по праву принадлежит ему. Он неудержимо и ненасытно спешил навстречу будущему, совсем как его новенький белоснежный автомобиль.

И тут он, в свои юношеские пятьдесят четыре, совершенно неожиданно, ни с того ни с сего, внезапно влюбился. Любовь эта чем-то напоминала прежнюю Гордану из Чуприн, она была манящей, злой, банальной и извращенной и возникла на его пути как огромный, ужасающе неподъемный, смертельный груз в тарахтящей на крутом спуске телеге. Он едва успел зажмурить глаза в предсмертном восторге.

И когда она ударила, проломив тонкий лед под ногами Светислава, несмотря на смертельный страх, кровь и боль, слезы и унижение, он одновременно ощутил радость, чистый чувственный экстаз от того, что он жил и что ему, избранному, на мгновение представилась возможность вкусить от этой жизни.

Часть вторая

1

Примерно в три пополудни Светислав Петрониевич с машинисткой спешил подготовить кое-какие документы к завтрашнему заседанию суда, чтобы наконец отправиться на обед: Милеса уже покинула контору. И тут в кабинет вошла супружеская пара.

Женщина лет пятидесяти, небольшого роста, с мелкими чертами лица и острым, как у курицы, носиком, казалась испуганной. Мужчина выглядел несколько старше. Среднего роста, крепко сбитый, с густыми и волнистыми седыми волосами, в светло-голубом костюме, он держал в руках модную мужскую сумку на ремешке. Что-то особое было в его фигуре, и Светислав было решил, что он, наверное, флотский офицер, и впоследствии это частично подтвердилось.

Они спросили Радована, и Светислав указал им на открытые двери, ведущие в соседний кабинет. С его места было прекрасно слышно, о чем говорили в кабинете, и потому Радован, беседуя с важными посетителями, плотно прикрывал двери.

Посетители вошли в кабинет, поздоровались, и мужчина представился:

– Я полковник в отставке.

Потом он добавил, что пришли по причине, которую назвал весьма деликатной. Их сын двадцати одного года от роду, студент факультета социологии, две недели тому назад был арестован за политику, что ему, как бывшему партизану и офицеру, особенно неприятно. Похоже, продолжил он, сын написал некую листовку политического содержания, размножил ее и отослал по разным адресам.

– Похоже, написал, – донесся равнодушный голос Радована, – или все-таки написал?

– Написал, – подтвердил отец.

Такими делами – Светислав точно знал – контора не занималась.

– А почему вы, – продолжил Радован, голос которого перекрывал стрекот пишущей машинки, – пришли именно к нам? В Белграде полным полно скучающих адвокатов!

– Потому что я прочитал в газетах, – отвечал полковник, – что вы тоже были в партизанах и что у вас, как и у меня, есть сын; и я думаю, что с ним тоже могла приключиться такая беда.

Если упоминание о газетах могло понравиться Радовану, то второе вряд ли растрогало его.

– Мне жаль, – решительно отвечал он, – но мы очень загружены работой, и я не могу взяться за это дело. А что касается моего сына, товарищ полковник, то с ним ничего подобного не может случиться. Я воспитал его должным образом.

На короткое время в кабинете воцарилась неприятная тишина. Потом мужчина с сумкой обратился к женщине с птичьим лицом:

– Дай-ка мне. – И она достала из своей сумочки большой розовый конверт; его Светислав увидит немного позже. – Прошу вас, подумайте. Мне хочется, чтобы его защищали адвокаты нашего движения, а не какие-то там… Я не хочу, чтобы о нас плохо думали. Здесь все материалы. Мы зайдем завтра, в это же время.

Конверт лег на стол Миоковича, и супруги вышли.

Светислав закончил диктовать машинистке и вошел к патрону, не скрывая удивления:

– Надо же, именно к нам приперлись!

Дуайен молча махнул рукой и отодвинул конверт на край стола. На Симиной улице такие дела никого не интересовали. Каждый идет по самостоятельно избранному пути!

На следующий день Светислав был в конторе один, когда вновь появился полковник с женой. Однако на этот раз с ними была молодая красивая блондинка небольшого роста, с несколько крупноватой головой. Сразу стало понятно, что это их дочь – было в ее лице нечто отцовское.

Светислав подумал: «А ведь симпатичная!»

Не обнаружив в кабинете Радована, полковник недоуменно огляделся.

– Товарища Миоковича нет?

– Нет, – недовольно ответил Светислав; ему не хотелось самому отказывать просителю.

Он вошел в кабинет Радована и обнаружил розовый конверт на том же месте, что и вчера: похоже, его даже и не открывали. Светислав не хотел, чтобы контора и он сам предстали перед девушкой в неприглядном виде, хотя все уже заметили, что к документам даже не прикасались. Он взял конверт в руки и вынул из него нечетко отксеренный лист и несколько газетных вырезок. Но очки для чтения остались в его кабинете – у него развилась дальнозоркость.

Светислав не знал, как ему поступить. Было очевидно, что они не возьмутся за это дело. Но если уж приходится отказывать людям, то пусть они сочтут, что адвокаты все-таки просмотрели бумаги.

И тут мужчина с сумкой заговорил:

– А вас, товарищ Петрониевич, это тоже не заинтересовало?

Светиславу доставил неожиданное удовольствие тот факт, что полковнику была известна его фамилия. Он предложил им присесть, а сам отправился к своему столу за очками. Потом сел в кресло Радована и принялся просматривать бумаги.

Листовка представляла собой запоздалое эхо студенческих волнений шестьдесят восьмого – никто на Симиной улице не принимал близко к сердцу те события – причем текст не блистал стилем и уж вовсе не казался политическим откровением. Однако заголовок, отличающийся недвусмысленностью и отсутствием оригинальности, тянул по меньшей мере на два года каторги: «Не могу молчать!».

– Товарищ полковник, – произнес Светислав, снимая очки, – вы понимаете, что я не могу с этим согласиться?

Мужчина с сумкой пошевелил пальцами, а женщина с птичьим лицом промолвила:

– Мы нуждаемся в помощи…

И тут вмешалась девушка. Позже он поймет, что у нее было свое мнение о таких адвокатских конторах, которые, как она полагала, только и занимались тем, что поддерживали режим, и не желал спускать им этого. Она опустила ладонь на левое бедро и скрестила под стулом красивые ноги – ах, что за коленки; только бы и любовался ими! – и упрямство вспыхнуло в ее зеленых глазах:

– Хотелось бы знать, какие именно дела вы считаете достойными?

Светислав дернулся, будто ему засветили кулаком в лоб. Он улыбнулся – позднее он признается ей, что попытался пустить в ход свой линялый шарм, которого у него, может, и вовсе не было – и ответил:

– К сожалению, адвокаты вынуждены отстаивать банальные истины. Причем такого рода, которые нравятся социалистическому государству. А вот такие дела, – он двумя пальцами приподнял конверт, – социалистическому государству не могут нравиться. Еще ему не нравятся те, кто считает себя правозащитниками, а также частные лица, которые этими делами занимаются. Конечно, это банальная истина, совсем как та, что мы живем не во Франции или в Англии, а в Югославии.

– Мы – не государство, – упрямо продолжила девушка. – Мы – просто люди.

– Однако вы не можете не понимать, – ответил он, – что наше государство никогда не согласится с тем, чтобы ваш брат Андрей легально писал и распространял подобные листовки. С этим оно никогда не согласится. И я говорю вам это, предвидя возможное решение суда. Чтобы вас не разочаровал приговор.

Таким образом, он взялся защищать молодого Андрея. И при этом – что уж тут скрывать? – думал не о нем, а о его сестре Мирьяне, которая была на год старше брата.

Ко всему, что он потом сделает для арестованного парня, он подходил с одной меркой – что об этом думает красавица-блондинка и нравятся ли ей его адвокатские подвиги. В деле ее брата она стала для Светислава единственной целью, солнцем, за которым он, словно подсолнух, будет неуклонно поворачивать голову. А поскольку он хотел, чтобы все его действия совершались с ее предварительного одобрения – он желал как бы постоянно консультироваться с представителями поколения Андрея, – сами собой находились многочисленные предлоги для их встреч, что, несомненно, радовало беспечных родителей.

2

Конечно же, на следующий день после этой встречи состоялся разговор с Радованом. На широком лбу шефа выступили мелкие капельки пота.

– Ты не уважаешь традиции нашей фирмы! – гремел патрон. – Ты, новичок, считаешь, что у тебя есть право не уважать их! Думаешь, если ты не был ее создателем, то можешь быть губителем? Как ты посмел вляпать нас в это говно! Что скажут наши товарищи в ЦК? Распоясавшиеся пацаны едва ждут, чтобы их посадили – а нынешние тюрьмы не чета тем, вашим! А нам приходится из-за них таскать из огня каштаны! Пусть сидят, если им это так нравится!

Светиславу пришлось употребить былое комсомольское красноречие, чтобы умилостивить шефа. Они показались ему такими беспомощными – отвечал он и разве что только не вращал глазными яблоками, – наверное, они получили отлуп во многих конторах, так что он просто не мог выставить их вон. Кстати, они пришли на прием к шефу, так почему же он не отказал им сам, лично? Это простое, как и всякое другое, дело, и суть его ни в коей мере не отражает личные убеждения защитника, по крайней мере, это должно быть ясно любому асу юриспруденции. Если бы это было не так, то и убийца, и защищающий его адвокат выглядели бы в глазах судьи преступниками. Парень, похоже, и вправду нарушил закон, но, может, он просто запутался, а на деле-то он вполне может быть нормальным и законопослушным. Ведь мы даже еще не видели его! И никто не имеет права вот так, не глядя, умывать руки. Кроме того, в любой момент можно бросить это дело, если захочется.

– Ты, кретин, – произнес недовольный, но побежденный Радован, который не был пугливым, когда речь шла о хороших деньгах, – ты просто не представляешь, как там, – и он указал куда-то рукой, – отнесутся к этому. Они думают, что все прочие только и делают, что создают проблемы, и с большим удовольствием жили бы сами по себе, в государстве без граждан. Ты наивный провинциальный идиот!

Но Светислав думал вовсе не об этом. Ему и дела не было до арестованного Андрея, просто он не хотел разочаровывать прекрасную блондинку. Да и зачем, думал он, подводить политико-идеологическую базу под еще не начавшуюся любовную интрижку, фундаментом которой послужило мелкое политическое преступление? Он-то ведь остается ровно таким, каким и был! Он-то рассматривает это дело как частное лицо и полагает, что имеет право считать именно так.

Тем не менее, когда три месяца спустя проводились выборы городских законодателей, его имя из списка кандидатов было вычеркнуто. Никто ничего ему не сказал, просто вычеркнули, и всё. А вскоре после этого по какому-то мелкому поводу ему влепили строгий партийный выговор с последним предупреждением. Тем самым отпали варианты продвижения по политической линии.

Адвокатская контора также претерпела известные неудобства, однако они не смогли всерьез поколебать ее авторитет. Потому что Радован немедленно предпринял действия партийно-политического и юридического характера, чтобы отвергнуть любые сомнения в неблагонадежности.

Это произошло частично потому, что и в конторе на Симиной улице, и в семейном гнездышке Милесы Добрачиной улице до самого конца и думать не смели, что защита Андрея вызвана идеологическими или эротическими мотивами. Все понимали этот поступок как запоздалый скоевский, провинциальный ляп их странного сотрудника и мужа, которого все же и там, и тут уважали и даже, можно сказать, любили.

3

Был ли Петрониевич влюблен в тот момент, когда согласился защищать молодого Андрея Поповича?

Нет, определенно так сказать было нельзя, девушка тогда ему просто ужасно понравилась. Кроме того, будучи настоящим провинциалом, он долго не мог поверить в то, что Мирьяна может принадлежать ему. Какой житель маленького городишки мог бы себе позволить влюбиться в девушку на тридцать два года моложе себя, особенно если бы он счел свой поступок жизненно важным? И если кто-нибудь посмел бы ему только намекнуть, что он взялся за защиту не только из профессионального чувства долга или из сочувствия к юноше, а чтобы отнять у него сестру, он бы жестоко пристыдил такого человека.

Поэтому его теплые чувства к Мирьяне, с первой их встречи и на протяжении последовавших нескольких месяцев, были отмечены отчаяньем от того, что девушка, совсем как некогда Гордана в Чуприн, никогда и ничего не узнает о том, что творится у него в душе. «Будто меня и нет вовсе, – думал он, – ее взгляд пронзает меня, как луч света тонкую дымку, которая мешает смотреть. Она глядит на меня, но ни малейшего понятия не имеет о моих страданиях. Разве она может почувствовать, что для меня теперь важнее всего в жизни?» Подобные чувства надолго затормозили его действия.

Не последнюю роль в этом сыграл опыт, приобретенный в писательском клубе, на потертом конторском ковре и в гостинице «Унион». Она позволила Светиславу упереть в нее взгляд, но точно так же быстро дала понять, что какой-либо иной контакт между ними просто невозможен. «Может, нынешняя молодежь, – размышлял он про себя, – и в самом деле любит точно так же, как мы, люди постарше, но не стремятся подарить свою любовь первому встречному». Все это достаточно долго мешало ему целиком отдаться любовному безумию, заставляя Светислава страдать молча.

Если бы все шло так, как он привык, и между ними случилась бы короткая необязательная связь, то он, может, и не влюбился бы в нее, и в душе осталась бы тактильная нежность наряду с волнительными воспоминаниями. Но все получилось иначе – намного тяжелее и опаснее.

Точно так же он и думать не смел, что Андрей и Мирьяна каким-то образом смогут повлиять на его образ мыслей. Он ничуть не стыдился своего прошлого, мало того, в это мгновение оно казалось ему – наконец-то! – мощным голосом в хоровом пении, прославляющем светлое будущее.

Итак, согласившись защищать молодого человека, он, по крайней мере на первых порах, попытался понять и разобраться в его политических заблуждениях. (Когда несколько позже он обнаружит, что Мирьяна разделяет взгляды брата, он решит, что девушка намного легкомысленнее и наивнее своего брата, и в чувствах своих стал решительно отделять брата от сестры). Во время первой встрече в Центральной тюрьме в Пашино Брдо[13] он не особо напрягался, чтобы предстать в образе адвоката, сочувствующего юному бунтовщику. Однако на встречу он отправился с внутренним убеждением в том, что его подзащитный наказан за дело: Светислав считал, что каждый, кто ссыт против ветра, рано или поздно столкнется с крупными неприятностями. Но с течением времени понял, что, начав это дело без особого душевного напряга, он все-таки вступил в некий спор с самим собой.

Что же ему поведал этот парень на первой встрече?