Помоги проекту - поделись книгой:
Слепушкин не без воздействия ранних ревнителей официозной народности всячески стремится представить крестьянина прежде всего как верного «царева слугу» и благонамеренного помещичьего холопа. Неудивительно, что крестьяне у него толкуют по преимуществу о царях и о походах. У Кольцова крестьянин изображен с его личными, будничными, естественными думами и заботами. Не как «царев слуга» и помещичий раб интересует Кольцова крестьянин, а как человек. Еще отчетливее эта разница обозначается в стихах, посвященных земледельческому труду. Труд у Слепушкина — веселый и радостный, но в чем источник этой радости? В «Сельской песне» Слепушкин пишет:
Дружная и радостная работа у крестьян спорится оттого, что «добрый сельский господин» о них заботится и печется. Таким образом, герои Слепушкина находят радость в милостях царей и помещиков, готовых облагодетельствовать своих послушных и благонамеренных мужичков.
По-иному разрабатывал эту тему Кольцов. Источник поэтических эмоций Кольцова — в самой радости труда, в осознании своей силы, в чувстве единства с природой. Крестьянин, простой человек из народа во всем многообразии его повседневных трудовых, материальных и духовных интересов — вот кто стоит в центре поэзии Кольцова.
Поэтизация труда нашла свое выражение и в самом характере изображения природы у поэта. Кольцов умел блестяще передавать в пейзажных стихотворениях и тонкие предметные детали окружающей обстановки и настроение, возникающее под влиянием тех или иных картин природы.
Но самым существенным у Кольцова является то, что природа воспринимается им в тесной и неразрывной связи с нуждами, радостями и горестями крестьянина, с его мыслями об урожае, с его трудовыми заботами. Природа выступает не как объект пассивного созерцания, а как арена трудовой деятельности человека. Характерно в этом смысле стихотворение «Урожай». Оно открывается картиной природы — картиной, полной жизни и движения. Заря, вспыхнувшая «красным полымем», разгоревшийся день, который сгустил туман в тучу черную, буйные ветры, понесшие ее во все стороны света белого, и, наконец, благодатный дождь — все это нарисовано Кольцовым с большой поэтической силой. Изображение природы естественно переходит в житейские размышления крестьян:
И дальше говорится об этих трудовых думах, заботах и радостях, вызванных обильным урожаем.
Эту особенность кольцовского творчества высоко ценили Щедрин и Глеб Успенский. Говоря о кольцовском пейзаже, Успенский замечает: «Здесь все просто, обыкновенно, взята одна только нива желтеющая, на которой сосредоточены все заботы земледельца, сосредоточены все его думы».[28]
По выражению Салтыкова-Щедрина, Кольцов показывает природу так, что «везде человек на первом плане; везде природа служит ему, везде она его радует и успокаивает, но не поглощает, не порабощает его. Тем именно и велик Кольцов, тем и могуч талант его, что он никогда не привязывается к природе для природы, а везде видит человека, над нею парящего».[29]
Поэтизация крестьянского труда была значительным завоеванием демократической литературы. Вместе с тем в критике неоднократно указывалось, что трагическое положение закрепощенного русского крестьянства, классовые противоречия крепостнической России не находили у Кольцова непосредственного художественного отклика. В известной мере это верно. Некоторая приглушенность политической темы у Кольцова объясняется и общей обстановкой николаевской реакции и атмосферой кружка Станкевича с его абстрактнофилософскими умозрительными интересами. Но мнение это полностью признать справедливым нельзя. Вопрос о социальном содержании кольцовской поэзии значительно сложнее, чем это представлено во многих работах о поэте.
Н. К. Пиксанов убедительно показал, что тема социальной несправедливости и политической свободы была вовсе не чужда Кольцову.[30] Эту тему он прослеживает на всем протяжении поэтической деятельности Кольцова — от стихотворения «Сирота» (1827) и до одного из последних стихотворений — «Доля бедняка» (1841).
Протест против социальной несправедливости, против экономического неравенства, сочувствие горестной доле бедняка безусловно звучат в ряде стихотворений Кольцова. Так, в стихотворении «Плач» (1829) поэт сетует на то, что среди людей «любви и братства нет», что они
В стихотворении «Терем» (1829) парень, влюбленный в девушку, охвачен печалью: не быть ему суженым, он бедняк, он «без хаты», а соперник его богат.
Мотив социального протеста звучит в стихотворении «Земное счастие», написанном в 1830 году:
В стихотворении «Неразгаданная истина» поэт говорит о деспотах, проливавших кровь народа:
Горячее сочувствие простому народу, горестной доле бедняка звучит в известном стихотворении «Раздумье селянина» (1837). В стихотворении «Бедный призрак» (1838) поэт говорит об одинокой и печальной старости бедняка, который провел всю свою жизнь в поисках счастья, да так и не нашел его.
В стихотворении «Тоска по воле» Кольцов пишет:
В «Русской песне» («Не на радость, не на счастие...») (1840) разрабатывается мотив противоречия между страстной жаждой счастья и страхом перед грозным призраком нищеты.
И хотя в «Доле бедняка» (1841) Кольцов при окончательной обработке стихотворения несколько смягчил краски, но и в нем демократические мотивы звучат ярко и сильно.
В поэзии Кольцова выразилось осознание человеком из народа своих прав на широкую, разумную и свободную жизнь. Один из первых в русской литературе Кольцов показал крестьянина не как объект жалости и сентиментального воздыхания, но и как мыслящего и чувствующего человека. Борьба за личное счастье, борьба за полноту жизни — один из лейтмотивов поэзии Кольцова. Не случайно сильную и страстную любовь, как наиболее яркое проявление человеческого чувства, поэт противопоставлял пошлости прозаических будней.
В поэзии Кольцова сказалось чувство протеста против мертвящих оков душной и тягостной крепостнической действительности. В целом ряде стихотворений, где с огромным эмоциональным подъемом поэт рисует своих удальцов, тоскующих по вольной и широкой жизни, этот мотив выражен очень ясно.
Вульгарные социологи, причислявшие Кольцова к идеологам мещанства и кулачества, видели в его стихах только мотивы домовитой бережливости и патриархальной благонамеренности. Легко заметить, насколько это далеко от истины.
Пользуясь сокровищницей народного творчества, Кольцов создал ряд глубоких образов-обобщений, созвучных наиболее передовым мотивам современной ему литературы. Разве образ сокола, стремящегося разорвать постылые и тягостные путы, не перекликался с бунтарскими мотивами поэзии Лермонтова? Было бы наивно думать, что Чернышевский сравнивал Кольцова с Лермонтовым только потому, что они были современниками. Не надо забывать, что Чернышевский писал о сходстве «энергии лиризма» у этих двух поэтов. Кольцовский образ сокола многое говорил уму и сердцу передовых людей демократии. Недаром о нем вспоминает Белинский в своих письмах.
Тургенев рассказывает в «Записках охотника» об умираютщем студенте Авенире Сорокоумове (рассказ «Смерть»), который с восторгом отзывался о поэзии Кольцова: «На коленях у Авенира лежала тетрадка стихотворений Кольцова, тщательно переписанных; он с улыбкой постучал по ней рукой. «Вот поэт», — пролепетал он, с усилием сдерживая кашель, и пустился было декламировать едва слышным голосом:
«Младенчески чистой душе» бездомного горемыки, как называл своего героя Тургенев, по всей видимости, много говорил глубокий и сильный кольцовский образ.
Весьма знаменательно, что этот образ сокола, уже в ином аспекте, возродился как символ революционной героики в замечательном произведении Горького.
Значение поэзии Кольцова состояло и в том, что в ней нашли свое выражение черты нового положительного героя.
Проблема положительного идеала в 30-х годах и в начале 40-х годов была весьма актуальна. Это было время, когда дворянская революционность уже изживала себя, а революционность демократическая, разночинская еще не утвердилась в русской общественной мысли. Лишь позднее Белинский и Герцен заложат фундамент революционно-демократического мировоззрения.
Но уже в 30-х годах начали созревать элементы этого нового миросозерцания. И естественно, что в это время возникает вопрос о чертах нового героя — человека из народа, который должен был отличаться от дворянского героя предшествовавшего периода русской литературы.
Поэзия Кольцова тем и важна была для передовой русской общественной мысли, что в ней отражены были черты, близкие этому формирующемуся революционно-демократическому мировоззрению.
Герой Кольцова, человек из народа, воплощал в себе огромную силу духа, энергию, волю, стремление к широкой и вольной жизни. Революционная демократия видела в нем отражение духовной мощи трудового народа, выражение неких очень важных и обнадеживающих черт русского национального характера.
Идеологи официальной «народности» пытались доказать, что отличительные черты русского народа — смирение и кротость, безропотная покорность судьбе, религиозный фатализм. Наиболее Откровенные защитники абсолютизма и крепостного рабства шли дальше и силились представить крестьянина так, будто он только и мечтает о власти царя и помещика и готов благословлять ее. Правда, в поэзии Кольцова отразилась некоторая отсталость крестьянского миросозерцания. Но его герои свидетельствовали о том, насколько лживы реакционные представления о народе. Его бедняки, которые задумываются над причинами нищеты и неравенства, его удальцы, которые страстно и неудержимо стремятся к воле, сознают свое человеческое достоинство и не желают мириться с горестной долей, — знаменовали пробуждение народного самосознания, нарастание элементов протеста.
Характерно, что стихотворения поэта с вольнолюбивыми мотивами преследовались реакционными кругами. Мракобес Б. М. Федоров в своем доносе в III Отделение обвинял «Отечественные записки» в том, что они печатали и расхваливали «безнравственные» песни Кольцова «Тоска по воле» и «Расчет с жизнью».[31] В 1864 году Совет по делам книгопечатания по представлению Московского цензурного комитета запретил печатать стихотворение «Еще старая песня» («В Александровской слободке...») на том основании, что оно профанирует принцип монархической власти, а в 1887 году цензура высказалась против помещения в школьной хрестоматии стихотворения «Ночлег чумаков», так как в нем «с сочувствием говорится о песнях, воспевающих старинную украинскую вольность».[32]
Напротив, именно вольнолюбивые мотивы поэзии Кольцова вызывали сочувственное внимание революционно-демократической критики. На них прямо указывал Герцен в знаменитой своей работе «О развитии революционных идей в России»: «Но можно ли сомневаться в существовании находящихся в зародыше сил, когда из самых глубин нации зазвучал такой голос, как голос Кольцова?»[33] Напряженные духовные искания поэта отразились и в его «думах». По своей художественной ценности думы, разумеется, не могут идти в сравнение с песнями. Но все же надо сказать, что несколько пренебрежительное отношение к «философствованию» Кольцова представляется необоснованным. Его обычно рисуют неуклюжим в серьёзных интеллектуальных вопросах. Вряд ли это так. Кольцов обладал острым и пытливым умом. Нельзя, далее, забывать, что поэт серьезно и упорно занимался самообразованием. Этот «полуграмотный прасол», самоучка тонко и глубоко понимал Шекспира и Лермонтова, Пушкина и Жуковского, в эстетических вопросах даже сам Белинский прислушивался к его мнению. Вспомним хотя бы тот факт, что Белинский не без воздействия Кольцова изменил свое мнение о произведениях известного в те годы беллетриста П. Н. Кудрявцева.
Еще до знакомства со Станкевичем и Белинским Кольцов в ранних своих стихотворениях задумывался над общими вопросами жизни. Свидетельством этому могут служить такие стихи, как «Плач» (1829), «Ответ на вопрос о моей жизни» (1829), «Земное счастие» (1830). Сближение с кружком Станкевича открыло перед Кольцовым совершенно новую для него сферу духовной жизни — область философских интересов. Именно в «думах» поэта отразились философские искания кружка Станкевича, идеалистические по своему существу.
«Думы» были посвящены довольно широкому кругу философских проблем. В них Кольцов пытается поставить вопросы о цели поэтического творчества, о границах человеческого познания, о тайнах жизни и смерти, о вере и знании и т. д.
В «думах» следует отметить важную черту — страстное стремление к духовному самоопределению, стремление личности осмыслить мир и свое место в нем, разрешить для себя ряд вопросов и сомнений. В думах наличествует религиозный элемент, однако нельзя сводить всю философскую лирику Кольцова к одной только религиозности, как это делала реакционная критика. Весьма симптоматично, что у Кольцова прорываются взгляды, никак не гармонирующие с представлением о его религиозности. В думе «Вопрос» он говорит о бессмертии души, но и в этом стихотворении видно, как «сила жизненности» поэта приходит в столкновение с религиозной мистикой:
В думе «Молитва» он пишет:
Поэзии Кольцова, несмотря на то, что в ней немало говорится о горемычной доле, в высокой степени присущи жизнеутверждающие, оптимистические ноты. В стихотворении «Последняя борьба» поэт восклицает:
Недаром Белинский так ценил в поэзии Кольцова «высокую мысль борьбы с жизнью и победы над ней!»
Страстная влюбленность в земную, реальную, материальную жизнь с большой силой выразилась в стихотворении «Из Горация», являющемся вполне оригинальным произведением поэта. В этом стихотворении Кольцов полемизирует с самим собой, со своими собственными былыми идеалистическими представлениями. «Из Горация» было написано в 1841 году, а за четыре года до этого в думе «Две жизни» Кольцов развивал мысль о призрачности земного существования, жизни «земного праха», которая кратка, «как блеск звезды падучей», и о вечной и неумирающей жизни «земного духа». «Две жизни» представляют собой перевод на поэтический язык ходовых религиозных воззрений о двойственности мира и о бессмертии души. Прямо противоположные мысли утверждает Кольцов в стихотворении «Из Горация». Он пишет:
Он сомневается:
Отвлеченной мечтательности и аскетическим настроениям Кольцов теперь противопоставляет красоту земной жизни с ее чувственными радостями и удовольствиями.
В начале 40-х годов прогрессивные деятели русской общественной мысли во главе с Белинским развертывают напряженную борьбу с романтическим идеализмом и мистическими настроениями, отвлекавшими общество от решения острейших практических проблем современности.
Стихотворение «Из Горация» знаменовало, по словам Белинского, «решительный выход из туманов мистицизма и крутой поворот к простым созерцаниям здравого рассудка» (IX, 541). В мировоззрении Кольцова этих лет можно, стало быть, отметить тенденции, сближавшие его с передовой общественной мыслью 40-х годов. Интересные данные по этому вопросу можно почерпнуть из книги де Пуле о Кольцове.
В журнале «Дело» де Пуле был зло охарактеризован как «воронежский француз» или «французский воронежец», избравший своей специальностью «розыски о поведении и благонадежности некоторых писателей».[34] Книга де Пуле «Алексей Васильевич Кольцов в его житейских и литературных делах и в семейной обстановке» направлена против Белинского и проникнута консервативным духом, но в ней есть ценный фактический материал, который позволяет говорить о
По свидетельству сестры поэта А. В. Андроновой, в последние минуты своей жизни Кольцов «страдал не только физически, но и морально: его мучила не осуществленная им мечта стать выше той сферы, в которую поставила его судьба, и сделаться проповедником новых идей...»[36] Преодолевая мещанские предрассудки, освобождаясь от мистических представлений, Кольцов действительно усваивал новые идеи великого революционного демократа Белинского.
Новаторство Кольцова проявилось не только в содержании его поэзии, но и в ее художественных особенностях.
Прежде всего здесь следовало бы отметить то, на что в свое время обратил внимание Чернышевский. Характеризуя место Кольцова в истории русской литературы, Чернышевский подчеркнул свойственную его поэзии «энергию лиризма».
В чем же состояла эта «энергия лиризма»? Лирике Кольцова в целом была чужда пассивная созерцательность. Поэзия его проникнута бурными и сильными чувствами.
Еще в раннем стихотворении «Ответ на вопрос о моей жизни» (1829) Кольцов так определял своего лирического героя:
Этим бурным эмоциональным тоном окрашено немало стихотворений Кольцова. Поэзия его лишена какой бы то ни было мелодраматической аффектации. Но герои его отличаются не унылым бессилием и безропотной покорностью судьбе, им свойственны пламенные страсти, и в радости и в горе они раскрывают свои могучие душевные силы. В стихотворении «Измена суженой» рассказывается о том, что герой узнает об измене своей возлюбленной; и вот в каких образах передаются его переживания, исполненные большой эмоциональной силы:
Или:
Глубокий и напряженный лиризм кольцовской поэзии никогда не вырождался в слезливую чувствительность. «Чувство его, — писал Белинский, — всегда глубоко, сильно, мощно и никогда не впадает в сентиментальность, даже и там, где оно становится нежным и трогательным» (IX, 536).
Далее следует отметить ту черту, которую, условно говоря, можно определить как объективацию лирических жанров, как внесение в них эпико-драматического элемента.
Конечно, у Кольцова имеется много стихотворений, непосредственно выражающих чувства и мысли автора. Но наряду с ними в его поэзии мы видим значительное число лирических стихотворений другого типа. Поэт выступает в них как бы не от своего имени, а от имени того или другого «объективного» героя, и они становятся тогда лирическими монологами уже не автора, а персонажа.
Так, например, в стихотворении «Люди добрые, скажите» перед нами монолог девушки, покинутой возлюбленным. Обращаясь к «людям добрым», она просит сообщить ей, где ее милый:
В стихотворении «Совет старца» уже самое название определяет характер произведения. Умудренный печальным опытом старости, человек взывает к молодежи:
Простые, повседневные, будничные заботы, думы, переживания, чувства и мысли крестьянина выражены в лирическом монологе, который так и называется «Размышления поселянина». Дерзновенные мечты молодого удальца, преисполненного бурных сил, чувствующего избыток могучей энергии, переданы в стихотворении «Удалец».
Подобных примеров в лирике Кольцова много. Они демонстрируют ту особенность, на которую мы указывали: поэт предоставляет возможность самому персонажу высказаться, выразить свой внутренний мир.
Иной раз эпический элемент настолько усиливается, что стихотворение полностью приобретает повествовательный характер. Лирический монолог уступает место стихотворному рассказу о горестных переживаниях молодой крестьянской девушки («Молодая жница») или же колоритному повествованию о веселом и обильном пиршестве в деревне («Сельская пирушка»).
Эта особенность творчества Кольцова, идущая в основном от народной поэзии, представляется весьма существенной. Она придавала лирической поэзии и большее разнообразие и большую жизненную конкретность, она давала возможность шире и многостороннее отразить жизнь народа.
Отличительной чертой поэзии Кольцова является и ее близость к народному творчеству. Жанр русской песни складывался у Кольцова под могучим воздействием народной поэзии.
С народной поэзией, и с русской и с украинской, Кольцов знакомился непосредственно из уст самого народа, во время деловых поездок по деревням и селам. Это знакомство с фольклором усилилось в ту пору, когда он, по совету своих друзей, стал собирать песни и пословицы.
В лучших своих созданиях Кольцов возрождает высокие традиции фольклора, чистоту и ясность образов, глубокую содержательность, целостность эмоционального колорита.
Когда мы говорим о поэзии Кольцова и об устном народном творчестве, разумеется, надо иметь в виду, что песни Кольцова не были слепым копированием народных песен. Фольклорные темы и мотивы Кольцов подверг художественной обработке, использовал их в соответствии со своими поэтическими заданиями. И глубоко прав был Белинский, когда он говорил о Кольцове как о продолжателе высоких и подлинных традиций народной поэзии: «Кроме песен, созданных самим народом и потому называющихся «народными», до Кольцова у нас не было художественных народных песен, хотя многие русские поэты и пробовали свои силы в этом роде...» (IX, 81).
Преобладающее большинство тем и мотивов кольцовских песен находит себе соответствие в произведениях фольклора. Несчастная любовь девушки, горе женщины, выданной замуж за немилого, любовь доброго молодца, молодеческий разгул удальца, горькая доля бедняка, житейские радости и неудачи, чувство слияния с природой, тема одиночества, скорбь об утраченной молодости, — в разработке всех этих тем Кольцов перекликается с мотивами народной поэзии.
Как и в народной поэзии, у него господствует трезвое и жизнеутверждающее отношение к действительности.
Кольцов широко пользуется приемами фольклорной поэтики. Фразу он строит, избегая подчинения предложений: «Суму дадут — не спорь с судьбой»; «А тряхнул кудрями — в один миг поспело». Кольцов часто прибегает к постоянным эпитетам, столь характерным для народной поэзии: «сине море», «ярый воск», «буйные ветры», «красная девица», «удалый молодец», «сыра земля», «добрый конь». У него часты эпитеты, выраженные именами существительными: «душа-девица», «земля-матушка», «вещун-сердце», «Волга-матушка». Отдельные его стиховые формулы представляют собой перефразировку пословиц; так в «Песнях Лихача Кудрявича» встречаются вариации пословицы: «От радости кудри вьются, от горя секутся». Символы, устойчивые в фольклоре, встречаются и в стихах Кольцова («Перстень», «Кольцо»).
Из народной поэзии Кольцов взял не только некоторые особенности речевой структуры и отдельные эпитеты, не только напевность, но и такие символические образы, как, например, образ сокола, рвущего свои путы.
Кольцовские сравнения и по своим конструктивным принципам и по содержанию близки к фольклору. Встречаются у него сравнения при помощи творительного падежа: «хмелем кудри вьются», «соловьем залетным юность пролетела, волной в непогоду радость прошумела», «красным полымем заря вспыхнула»; часто пользуется он в сравнениях союзом «что»: «грудь белая волнуется, что реченька глубокая — песку со дна не выкинет». Обильно представлены в его стихах такие характерные стилевые приемы народной песни, как уменьшительные слова, параллелизмы, тавтологические выражения и т. д.
Можно найти у Кольцова почти текстуальное повторение образов и мотивов народных песен. Вот, например, образ степи («Косарь»):
В народной песне читаем:
Или такая контрастная формула у Кольцова:
Эти стихи опять-таки явно перекликаются с народной песней:
Весь поэтический строй кольцовских песен, если даже отдельным художественным средствам и нет прямой аналогии в фольклоре, основан на народной песенной поэтике. Синтаксические и образные параллелизмы, повторения, обращения и восклицания, постоянные эпитеты — все это поэтом использовано и в картине нарастающей грозы («Урожай»), и в стихах об утраченной молодости («Горькая доля»), и в стихах о горемычной доле женщины, выданной за немилого старого мужа. В целом эти стилевые особенности, нисколько не стирая индивидуального своеобразия творчества Кольцова, сближают его очень явственно и ощутимо с народной поэзией.
Широко пользуясь богатствами народной поэзии, Кольцов, однако, не был имитатором фольклора; он творчески перерабатывал народно-поэтические элементы в соответствии со своими внутренними потребностями и замыслами. Полнее, богаче, тоньше раскрыт в его стихах интимный мир героев, их душевные переживания вообще. По справедливому замечанию Белинского «русские песни, созданные народом, не могут равняться с песнями Кольцова в богатстве языка и образов, — чисто русских» (IX, 535).
Поделиться книгой: