Тайна Клумбер-холла

3 октября. Великолепные вести с фронта получены сегодня. Баркли, офицер Мадрасской кавалерии, прискакал верхом и привез депеши. Поллок победоносно вступил в Кабул шестнадцатого числа прошлого месяца, и, что еще лучше, леди Сейл спасена Шекспиром и сейчас находится в безопасности в британском лагере вместе с другими освобожденными заложниками58. Te Deum laudamus59!

Хорошие вести, они знаменуют окончание всех этих бесчинств. Теперь остается лишь разграбить захваченный город. Надеюсь, Поллок не отличается излишней щепетильностью и не станет трусливо подчиняться истерической правящей партии Англии. Город должен лежать в руинах, а поля следует посыпать солью. И, самое главное, нужно смести с лица земли резиденцию правителя и царский дворец. Пусть же Бернс, Мак-Нафтен и многие другие храбрые ребята узнают, что если их соотечественники и не смогли их спасти, то могут, по крайней мере, отомстить за них.

Незавидная участь – застрять в этой богом забытой долине, в то время как другие стяжают славу и приобретают бесценный боевой опыт. Я по-прежнему нахожусь в стороне от военных действий, если не считать нескольких хороших стычек. Однако кое-какая польза от нас всё же есть.

Один из наших лейтенантов-туземцев сегодня привел горца, который сообщил, что туземцы сосредоточили свои силы в Терадском ущелье, в десяти милях от нас, и намереваются напасть на следующую конвоируемую колонну. Мы не можем полагаться на информацию, полученную из такого источника, но, может, статься, какая-то доля истины в этом есть. Я внес предложение расстрелять нашего осведомителя в качестве превентивной меры на случай, если этот предатель ведет двойную игру и собирается доложить врагам о нашем положении. Элиот запротестовал.

На войне как на войне, и следует учитывать любую возможность. Я категорически против полумер. Сыны Израилевы были, пожалуй, единственным народом, который когда-либо доводил войну до ее логического завершения, за исключением разве что Кромвеля в его Ирландской кампании. В конце концов мы с Элиотом нашли компромиссное решение: человек этот будет содержаться под стражей, и если его информация окажется ложной, то мы его тотчас же казним. Я всё же надеюсь, что нам предоставляется неплохой шанс показать, на что мы способны.

Не сомневаюсь, что на бравых парней с передовой не замедлит пролиться обильный дождь из наград, вплоть до Крестов Виктории, и рыцарских званий, в то время как нас, бедняг, вообще оставят без внимания, хотя на нас лежит гораздо большая ответственность и неизмеримо больший груз забот. У Элиота вот, к примеру, ногтоеда.

Последняя проходящая колонна оставила нам большой пакет с соусами, но эти люди как-то позабыли добавить продукты, которые можно было бы этим соусом приправлять, поэтому мы передали пакет нашим индийским конникам. Теперь они наливают соус в свои жестяные кружки и пьют его, словно это ликер.

По сведениям, следующая колонна ожидается с равнин в течение ближайших двух дней.

На кубке Калькутты я выиграл, поставив на Клеопатру. Ставка девять к четырем.

4 октября. Я думаю, горцы и впрямь замышляют недоброе. Двое наших лазутчиков нынче утром подоспели с сообщением о скоплении горцев в местечке под названием Терадское ущелье. Возглавляет их старый мошенник Земаун, а я-то еще посоветовал правительству вручить ему телескоп в награду за его нейтралитет! Впрочем, мало будет ему проку от этого телескопа, попадись он мне в руки!

Колонна ожидается завтра утром, и до ее прибытия нам нечего опасаться нападения на наши отряды, ведь эти молодчики воюют ради грабежа, а не ради славы, хотя, надо отдать им должное, проявляют изрядное мужество, когда бросаются в атаку.

Я придумал превосходный план, и Элиот горячо его поддержал. Клянусь Юпитером, если всё пойдет, как задумано, то это станет самой блестящей военной хитростью, о какой я когда-либо слышал!

В наши намерения входит сделать вид, будто мы собираемся спуститься в долину, чтобы встретить колонну и перекрыть вход в ущелье, откуда якобы ожидается нападение. Очень хорошо. Сегодня, как только стемнеет, мы совершим ночной переход и доберемся до лагеря. Здесь я спрячу в фургонах человек двести моих солдат и опять начну подниматься в горы.

Наши закадычные враги, узнав, что мы вознамерились идти на юг, оставив колонну, двигающуюся с севера, без прикрытия, натурально устремятся к ней, воображая, что мы уже в двадцати милях к югу от них. И мы преподадим им такой хороший урок, что в следующий раз они скорее будут помышлять о том, чтобы остановить молнию, нежели станут препятствовать движению продовольственных колонн войск Ее Величества королевы Великобритании. Я весь как на иголках в ожидании предстоящей операции.

Элиот так искусно замаскировал два своих орудия, что они больше всего похожи на тележки уличных торговцев фруктами, чем на что-либо иное. У противника могут зародиться подозрения, если он увидит артиллерийские орудия, подготовленные к бою. Артиллеристы спрячутся в тех фургонах, что поближе к орудиям, и будут готовы в любую минуту снять орудие с передка и открыть огонь. Пехота будет прикрывать их с флангов и с тыла. А наших благоразумных, достойных доверия сипаев мы посвятили в подробности плана, который не собираемся претворять в жизнь. (Nota bene: если хочешь, чтобы о какой-либо новости трезвонили по всей провинции – всего лишь шепни ее на ушко под большим секретом своему преданному слуге-туземцу и возьми с него клятву не разглашать тайну).

8:45 вечера. Прямо сейчас выступаем навстречу колонне. Да пребудет с нами удача!

5 октября. Семь часов вечера. Io triumphe60! Нас бы увенчать лаврами – Элиота и меня! Кто может сравниться с нами в качестве истребителей разбойничьего сброда?

Я вернулся только что, изнуренный и усталый, покрытый бурыми пятнами крови, но прежде чем умыться и переодеться, я взялся за дневник, дабы запечатлеть на бумаге летопись наших ратных подвигов, – пусть даже, описанные в моем личном дневнике, они никогда не станут достоянием общественности. Я опишу все эти события подробно, готовясь занести их в точно таком виде и в официальное донесение, которое мы с Элиотом составим, когда он вернется. Билли Доусон как-то сказал, что существует три сравнительных степени правдивости сообщений: уклончивость, ложь и официальное донесение. Однако мы никак не можем преувеличить наши достижения, ибо к ним просто невозможно ничего прибавить.

Действуя по плану, мы выступили в назначенный час и достигли лагеря, расположенного в долине. Колонну эскортировали лишь две слабые роты пятьдесят четвертого полка, – слабые не сами по себе, просто против неожиданного, стремительного нападения диких горцев они едва ли смогли бы что-нибудь сделать. Но с нашим подкреплением, под нашей охраной, вполне можно было бросить вызов этим мошенникам.

Командовал войсками молодой Чемберлен – славный малый. Мы скоро разъяснили ему положение дел, и всё было готово для выступления на рассвете. Правда, фургоны были настолько переполнены, что нам пришлось выгрузить несколько тонн фуража, дабы высвободить место для моих сипаев и для артиллерии.

Около пяти утра мы, как говорят в Африке, «засели в засаде», а в шесть колонна двинулась дальше. Конвоиры беспечно рассредоточились так, что колонна выглядела беззащитной и словно сама приглашала противника напасть на нее.

Вскоре я смог убедиться, что поднятая тревога в этот раз не была ложной, и что местные племена и впрямь замышляют недоброе.

С моего наблюдательного поста под парусиновым тентом одного из фургонов я мог разглядеть головы туземцев в тюрбанах, – они внезапно появлялись из-за скал и оглядывали нас, – а еще я замечал редких лазутчиков, спешащих на север с вестями о нашем приближении.

Лишь когда мы достигли Терадского ущелья – мрачного прохода, обрамленного гигантскими утесами, – африди стали появляться большими отрядами, хотя они так хитро скрывались, что, не будь мы настороже, то могли бы спокойно проследовать прямиком в расставленную ими западню. Едва колонна остановилась, горцы, поняв, что обнаружены, открыли по нам ожесточенный, но неприцельный огонь.

Я просил Чемберлена выставить людей для ведения перестрелки и дать им распоряжение медленно отступать к фургонам, дабы завлечь африди. Наша военная хитрость удалась как нельзя лучше.

Как только красные мундиры принялись медленно, но верно отступать, неизменно держась под прикрытием, вражеские отряды последовали за ними с пронзительными ликующими воплями. Они перепрыгивали с уступа на уступ, потрясая в воздухе своими кривыми саблями и завывая подобно стае демонов. Их искаженные яростью черные гротескные физиономии, их свирепые жесты, их развевающиеся одежды являли собой превосходную композицию для любого живописца, возжелавшего изобразить на холсте концепцию Мильтона об армии нечестивых.

Они нажимали на нас со всех сторон, и наконец, полагая, что победа уже у них в кармане, осмелели, покинули свои укрытия в скалах и стремительно обрушились на беззащитную колонну бесчинствующей, неистово завывающей толпой с зеленым знаменем пророка Магомета в авангарде.

Пробил наш час, и мы блистательно воспользовались представившейся возможностью.

Из каждой щели фургонов на неверных посыпался град пуль, и с каждым выстрелом их шайка всё больше редела. Сорок, а то и шестьдесят человек рухнули, как подстреленные кролики. Оставшиеся отступили было, застигнутые врасплох, но затем, возглавляемые своими командирами, вновь сплотились для стремительного натиска и бросились вперед.

Однако этим неорганизованным людям не стоило даже и пытаться противостоять нашему прицельному огню. Их главари пришли в замешательство, а все прочие после минутного колебания развернулись и кинулись обратно к скалам.

Настал наш черед перейти в активное наступление. Орудия были сняты с передков и заряжены картечью, в то время как пехота наступала на противника ускоренным маршем, разя и пристреливая всякого, кто попадался ей на пути.

Никогда еще я не видел, чтобы преимущество в битве переходило от одной стороны к другой столь стремительно и бесповоротно. Неохотное отступление превратилось в поспешное бегство, которое вскоре стало бегством беспорядочным и паническим, и вот уже от сплоченного отряда туземцев не осталось ничего, кроме разбросанной, деморализованной толпы, в диком смятении несущейся к родным цитаделям в поисках укрытия и защиты.

Сейчас, когда они находились в моей власти, я отнюдь не склонялся к тому, чтобы позволить им так дешево отделаться. Напротив, я намеревался преподать им хороший урок, чтобы в будущем самый вид красного мундира внушал им благоговейный трепет.

Наступая беглецам на пятки, мы последовали за ними в Терадское ущелье.

Отрядив Элиота и Чемберлена с ротой солдат для защиты моих флангов, мы с сипаями и отрядом артиллерии рванулись вперед, не давая противнику времени, чтобы опомниться и возобновить борьбу. Однако здесь мы оказались в невыгодном положении из-за нашей стесняющей движения европейской униформы, а также из-за отсутствия навыков скалолазания, так что настигнуть горцев мы бы не смогли, если бы не счастливая случайность.

От главного коридора ответвлялся еще один, более узкий проход, и некоторые из беглецов в спешке и замешательстве устремились туда. Я видел, как шестьдесят или семьдесят горцев свернули в этот проход, и я уже решил было оставить их в покое и продолжить преследование главного отряда, но тут ко мне подбежал один из моих разведчиков и доложил, что узкое ущелье – cul-de-sac61, и что у тех африди, которые в него свернули, нет никаких шансов выбраться наружу, минуя наши войска.

Нам предоставлялась отличная возможность посеять ужас в рядах туземцев. Оставив Элиота и Чемберлена продолжать преследование главного отряда противника, я вместе с сипаями вступил в узкий проход, и мы медленно продвигались вперед, вытянувшись цепью и рассредоточившись по всем закоулкам. Даже шакал не прошмыгнул бы мимо нас незамеченным. Бунтовщики были точно крысы, угодившие в капкан.

Ущелье, в котором мы очутились, было самым мрачным и величественным из всех, что я когда-либо видел. С обеих сторон вздымались голые отвесные скалы высотой в тысячу футов, а то и более. Они громоздились друг на друга так плотно, что внутрь ущелья проникала лишь очень узкая полоска дневного света. Свет к тому же затеняли перистые пальмовые листья и кусты алоэ, нависшие над краями глубокой расселины.

У входа между стенами ущелья было не менее двухсот ярдов, но по мере нашего продвижения вглубь проход постепенно сужался, и в конце концов половине роты пришлось двигаться сомкнутым строем.

В этом странном ущелье царил полумрак, а тусклый рассеянный свет придавал вырисовывающимся вдали базальтовым скалам неясные, фантастические очертания. Здесь не было проложено троп, дно ущелья оказалось на редкость неровным, но я проворно двигался вперед, велев своим ребятам держать пальцы на спусковых крючках, ибо я разглядел, что мы приближаемся к месту, где два утеса сходятся, образуя острый угол.

Наконец мы достигли этого места. Огромные груды валунов высились с обеих сторон прохода, за ними-то и спрятались наши беглецы, явно полностью деморализованные и не способные оказать сопротивление. Они оказались беспомощными узниками, и вопрос о том, чтобы позволить им уйти, даже не поднимался. Необходимо было быстро расправиться с ними, другие варианты не обсуждались.

Взмахнув саблей, я повел своих людей в наступление, когда нас остановило самое необычайное и драматическое вмешательство в ход битвы, которое мне приходилось пару раз видеть на сцене «Друри-лейн»62, но никогда – в реальной жизни.

В стене утеса, вблизи груды камней, где горцы устроили свой последний привал, виднелся вход в пещеру, более похожую на логово какого-то хищного зверя, нежели на человеческое жилище.

Из сводчатого прохода внезапно появился старец. Он был стар настолько, что все долгожители, которых мне когда-либо доводилось встречать, в сравнении с ним казались сущими цыплятами. Его волосы и борода были белы, как снег, и ниспадали, закрывая ему спину и грудь. Его морщинистое лицо было темным, цвета эбенового дерева. Старик представлял собой нечто среднее между обезьяной и мумией, и так тонки и прозрачны были его иссохшие конечности, что казалось бы непостижимым, как в нем еще теплится жизнь, если бы не его блестящие глаза, сверкающие от возбуждения, подобно двум бриллиантам в оправе из красного дерева.

Этот призрак стремительно выбежал из пещеры и, бросившись между беглецами и нашими ребятами, величественным и властным взмахом руки повелел нам двигаться назад, точно какой-нибудь император, отдающий приказание своим подданным.

– Кровавые разбойники! – вскричал он громовым голосом, изъясняясь на безукоризненном английском языке. – Это место предназначено для молитвы и медитации, а не для убийств. Ступайте прочь, иначе гнев богов падет на вас!

– Отойди-ка в сторонку, старик! – вскричал я. – Тебе не поздоровится, если ты не уйдешь с дороги!

Я видел, что горцы собираются с силами, и что некоторые из моих сипаев дрогнули, как будто устрашившись этого нового противника. Разумеется, мне нужно было действовать без промедления, если я желал, чтобы операция завершилась успешно.

Я бросился вперед, увлекая за собой отряд белых артиллеристов, державшихся подле меня. Старик метнулся к нам, воздев руки, словно надеялся таким образом нас остановить, но на пустые увещевания уже не было времени, и я пронзил его своей саблей в тот самый момент, когда один из артиллеристов ударил его по голове прикладом карабина. Старик тотчас же рухнул, как подкошенный, а горцы, увидев его падение, издали протяжный нечеловеческий вопль, – вопль ужаса и отчаяния.

Сипаи, еще так недавно собиравшиеся отступить, вновь бросились вперед, как только досадная помеха была устранена. Не потребовалось много времени, чтобы закрепить нашу победу. Едва ли хоть один из людей противника сумел выбраться живым из этого ущелья.

Разве Ганнибал или Цезарь смогли бы совершить нечто большее? Мы понесли незначительные потери – трое убитых и около пятнадцати раненых. Захватили их знамя, эту зеленую тряпку с запечатленным на ней изречением из Корана.

После битвы я хотел найти тело старика, но оно таинственным образом исчезло. Понятия не имею, куда оно подевалось. Старик сам повинен в собственной смерти! Он был бы сейчас жив, если бы не препятствовал «офицеру при исполнении им служебных обязанностей», как выражаются констебли у нас в Англии.

Разведчики доложили мне, что старика звали Гхулаб-Шах, и что он был одним из высочайших и святейших людей среди буддистов. В округе за ним закрепилась слава предсказателя и чудотворца, вот почему гибель его вызвала такой переполох среди горцев. Кроме того, разведчики поведали мне, что старик жил в этой самой пещере, когда еще Тамерлан переправлялся через горы этим путем в 1399 году; и присовокупили к данному потрясающему факту целую кучу подобного вздора, еще более невероятного.

Я заходил в пещеру. И как это человек, пусть даже самый что ни на есть необыкновенный, смог бы прожить в ней хотя бы неделю? Это загадка для меня, ибо пещера, немногим более четырех футов в высоту, оказалась самым мрачным и сырым гротом, какой я когда-либо видел. Всю обстановку составляли деревянная скамья и грубо сколоченный стол, на котором были рассыпаны пергаментные свитки, испещренные иероглифами.

Что же, этот человек отправился туда, где сможет узнать, что мирные проповеди и добрая воля ценятся выше всей его языческой учености. Пусть же покоится с миром!

Элиот и Чемберлен не смогли настичь главный отряд противника – так и знал, что они не смогут! – и, таким образом, все почести достались мне. Меня, должно быть, повысят в звании, а возможно даже, – кто знает? – обо мне упомянут в правительственном бюллетене. Какая удача! Я думаю, Земаун после всего передаст подаренный ему телескоп мне. А сейчас надо перекусить, я просто умираю от голода. Слава – замечательная штука, но ею одной сыт не будешь.

6 октября, 11 часов утра. Попытаюсь спокойно и скрупулезно, насколько это возможно, изложить то, что случилось этой ночью. Я никогда не имел склонности к фантазиям и галлюцинациям, так что могу ручаться за достоверность своих ощущений, хотя вынужден признать, что если бы кто-нибудь рассказал мне о подобных вещах, я не поверил бы. Я еще мог бы заподозрить, что мне заморочили голову, если бы я не услышал впоследствии этот колокол. Однако расскажу по порядку, что же все-таки произошло.

Мы с Элиотом до десяти вечера сидели в моей палатке и курили сигары. Затем я совершил обход вместе со своим лейтенантом-туземцем и, убедившись, что всё в порядке, вернулся в палатку немногим позднее одиннадцати.

Я заснул почти тотчас же, поскольку после дневных трудов и ратных подвигов устал, как собака, но вскоре меня разбудил какой-то шорох. Оглядевшись, я заметил, что у входа в палатку стоит человек, облаченный в восточные одежды. Он стоял неподвижно, устремив на меня взгляд, в котором застыло торжественное и суровое выражение.

Моя первая мысль была, что это гази или афганский фанатик прокрался в палатку с намерением зарезать меня, и с этой мыслью я собрался было вскочить с кушетки и принять все меры для самозащиты, но тело отчего-то отказывалось повиноваться мне. Необъяснимо!

Мною овладела непреодолимая слабость, я чувствовал полный упадок сил. Даже если бы я увидел кинжал, нацеленный мне прямо в грудь, у меня не достало бы сил, чтобы отвести удар. Полагаю, присутствие этого незнакомца с мрачным лицом подействовало на меня так же, как на несчастную птичку действует гипнотический взгляд змеи. Ясно осознавая происходящее, я тем не менее чувствовал в теле странное оцепенение, как если бы я по-прежнему спал.

Я закрывал глаза, пытаясь убедить себя, что это всего лишь иллюзия, но стоило мне открыть их, как я опять видел странного человека, буравившего меня всё тем же застывшим угрожающим взглядом.

Молчание становилось невыносимым. Я почувствовал, что должен преодолеть свою слабость и попытаться хотя бы обратиться к незнакомцу. Меня отнюдь нельзя назвать нервным человеком, и прежде я не понимал, что имел в виду Вергилий, когда писал: «adhaesit faucibus ora»63. В конце концов я ухитрился выдавить несколько слов, вопрошая незваного гостя, кто он такой и что ему нужно.

– Лейтенант Хэзерстоун, – медленно и мрачно произнес он, – сегодня вы совершили самое гнусное святотатство и тягчайшее преступление, какое только может совершить человек. Вы убили одного из трижды благословенных и священных людей, адепта высшей ступени посвящения, шедшего по избранной стезе в течение многих лет. Число этих лет превышает число месяцев, которые вы прожили на земле. Вы оборвали его жизнь в тот момент, когда его труды близились к высшему расцвету, и когда он почти достиг следующей ступени высшего знания, которая еще на один шаг приближает человека к создателю. Тому, что вы сотворили, нет оправдания и нет прощения, вы убили его, когда он вступился за беззащитных людей, обреченных на гибель. Так внемлите же мне, Джон Хэзерстоун!

Много тысяч лет назад ученые, занимающиеся оккультными науками, открыли, что краткого срока человеческого существования недостаточно, чтобы достичь высочайших ступеней духовного развития. Поэтому исследователи той эпохи направили всю свою энергию главным образом на изучение способов продления отпущенного людям века, что открыло бы больший простор для самосовершенствования.

Изучая таинственные законы природы, они сумели укрепить свои организмы против болезней и старости. Им только оставалось защитить себя от нападения нечестивцев и гнусных убийц, которые во все времена готовы истреблять всех, кто мудрее и благороднее их самих. Прямых средств защиты от подобных людей изобретено не было, зато удалось приспособить для этой цели оккультные силы таким образом, что страшная и неминуемая кара обрушивалась на всякого, кто дерзнул бы покуситься на жизнь высочайшего.

Существовало непреложное, не подлежащее обжалованию предписание, которое гласило: любой, кто прольет кровь святого брата, достигшего определенной ступени посвящения, обречен на смерть. Закон этот действителен и по сей день, и сейчас вы, Джон Хэзерстоун, полностью в его власти. Перед силами, которым вы бросили вызов, беспомощны даже короли и императоры, так на что же надеяться вам?

В прежние времена закон вступал в силу незамедлительно, так что убийца погибал одновременно со своей жертвой. Впоследствии было решено, что столь скорое возмездие не дает преступнику возможности осознать чудовищность совершенного им злодеяния.

Тогда было предписано, что в подобных случаях возмездие вверяется в руки чела, или ближайших последователей святого человека, и в их воле отсрочить либо ускорить свершение правосудия, с непременным условием, чтобы кара настигла преступника в одну из последующих годовщин совершенного преступления.

Почему наказание должно быть приурочено именно к этой дате, – этого вам узнать не дано. Достаточно знать только то, что вы – убийца Гхулаб-Шаха, да будет трижды благословенно его имя, и что я – старший из трех чела, уполномоченных покарать вас за его гибель.

Между нами нет личной ненависти. Поглощенные нашими учеными занятиями, мы не имеем ни досуга, ни наклонности для того, чтобы поддаваться личным чувствам. Но закон неумолим, и мы не можем смягчить наказание, равно как и вы не можете его избежать. Рано или поздно мы явимся и потребуем вашу жизнь взамен той, которую вы отняли.

Та же участь отпущена и злополучному солдату Смиту. Вина его не так велика, как ваша, но он тем не менее навлек на себя ту же кару, подняв свою кощунственную длань на избранника Будды. Если ваше земное существование и затянется, то для того лишь, чтобы у вас было время покаяться в совершенном злодеянии и в полной мере ощутить всю тяжесть предназначенного вам наказания.

И дабы вам не удалось выкинуть случившееся из головы и позабыть обо всём, наш колокол – астральный колокол, природа которого является одной из наших оккультных тайн, – будет неизменно напоминать вам о том, что было, и о том, что вас ожидает. И днем, и ночью вы будете его слышать, и станет он для вас знамением, свидетельствующим о том, что вы вольны ехать куда угодно и делать что угодно, но никогда вы не спрячетесь от возмездия духовных учеников Гхулаб-Шаха.

Больше вы меня не увидите, проклятая душа, до того самого дня, когда мы придем за вами. Живите в страхе и в ожидании смерти, что во сто крат тяжелее, нежели сама смерть.

С угрожающим взмахом руки зловещая фигура повернулась и покинула мою палатку, растворившись во мраке ночи.

В то самое мгновение, когда этот человек скрылся из виду, с меня спало оцепенение, и я обнаружил, что могу двигаться. Вскочив на ноги, я опрометью бросился к выходу и выглянул из палатки. В нескольких шагах от меня, опираясь на мушкет, стоял часовой из сипаев.

– Презренный пес! – произнес я на урду. – Что ты имеешь в виду, позволяя всяким подозрительным личностям проникать ко мне в палатку и беспокоить меня?

Часовой в изумлении уставился на меня.

– Сагиба кто-то побеспокоил? – спросил он.

– Вот только что, сию минуту. Ты должен был его увидеть, когда он выходил из моей палатки.

– Разумеется, почтенный сагиб ошибся, – уважительно, но твердо отвечал часовой. – Я стою здесь в течение целого часа, и всё это время из палатки никто не выходил.

Приведенный в замешательство и озадаченный, я присел на край кушетки, гадая, уж не привиделось ли мне всё это, и нельзя ли объяснить подобную галлюцинацию нервным возбуждением, охватившим меня после стычки в ущелье. И тут меня застигло врасплох новое диво. Прямо над моей головой раздался странный звук – пронзительный, звенящий, похожий на тот звон, который производит пустой стакан, если по нему постучать ногтем, только гораздо громче и сильнее.

Я взглянул вверх, но ничего не увидел.

Я тщательно исследовал всё внутри палатки, но так и не обнаружил возможного источника столь странного звука. В конце концов, изнемогая от усталости, я оставил в покое эту загадку, растянулся на кушетке и моментально провалился в сон.

Когда же утром я пробудился, то склонен был приписать ночное приключение своему разыгравшемуся воображению, но вскоре мне пришлось расстаться с этой утешительной мыслью, ибо не успел я подняться, как в уши мне опять ударил тот же самый звук, всё такой же громкий. Природа его по-прежнему была необъяснима, я никак не мог понять, что это за звук и откуда он исходит. До сих пор мне не доводилось слышать ничего подобного.

Быть может, в угрозах моего ночного посетителя все-таки что-то было, и сейчас я слышал тот самый предостерегающий колокол – напоминание, о котором он говорил? Но, разумеется, это невозможно. Хотя манеры незнакомца производили глубокое впечатление, которое не поддается описанию.

Я попытался изложить на бумаге всё, что он сказал, со всей возможной скрупулезностью. И всё же боюсь, что многое я пропустил. Чем же всё это закончится? Я должен обратиться к религии, окропить лицо святой водой… И ни слова Чемберлену и Элиоту. Они сказали, что я нынче утром выгляжу, как привидение.

Вечером. Сравнил свои наблюдения с наблюдениями стрелка Руфуса Смита из артиллерии, который ударил старика по голове прикладом карабина. Он пережил то же самое приключение, что и я. И он тоже слышал колокол. Что всё это значит?

10 октября (четыре дня спустя). Господи, помоги нам!

Такой лаконичной записью и заканчивался дневник генерала Хэзерстоуна. После четырех дней полного молчания, этот крик отчаяния поведал мне о расшатанных нервах и сломленном духе писавшего гораздо яснее, нежели любые более пространные повествования. К страницам, вырванным из дневника, булавкой был приколот дополнительный отчет, очевидно, составленный генералом в более позднее время.

С этого самого момента, – сообщалось в нем, – не было ни одного дня и ночи, что обошлись бы без вторжения ужасного колокола, за которым неизменно следовали тягостные размышления. Время и привычка не принесли мне облегчения; напротив, с течением лет мои физические силы всё более истощались, а нервы становились всё менее устойчивыми к продолжительному напряжению.

Я был разбит и душой, и телом. Я жил в постоянном ужасе, непрерывно напрягая слух в ожидании ненавистного колокола, избегал общаться со своими товарищами из-за боязни, что им откроется мое тяжкое положение; жил, не ведая покоя, и не надеясь обрести покой на этом свете. Один господь знает, как я желал умереть, и всё же, когда наступала очередная годовщина, пятое октября, я был вне себя от ужаса, поскольку не знал, какое еще таинственное и жуткое испытание приготовлено для меня, не знал, в каком обличье явится ко мне смерть.

С того дня, как я убил Гхулаб-Шаха, минуло сорок лет, и сорок раз я уже морально проходил через весь ужас смерти, так и не достигнув, впрочем, благословенного покоя, который должен был последовать за нею.

Не было никакой возможности узнать, в каком обличье мой зловещий рок настигнет меня. Я заточил себя в этой глухой деревне, окружил свой дом высокими преградами, потому что в минуты слабости инстинкт самосохранения побуждал меня принять все меры для защиты, но в глубине души я знал, и знал слишком хорошо, насколько тщетны все эти потуги. Эти люди должны вот-вот прийти за мной, ибо я старею, и если они не поторопятся, природа их опередит.

К чести своей должен сказать, что я ни разу даже не прикоснулся ни к бутылочке с опиумом, ни к синильной кислоте. А ведь в моей власти было таким образом расстроить планы моих оккультных преследователей. Но я всегда придерживался мнения, что человек должен идти по избранной стезе и не имеет права покинуть свой пост в этом мире до тех пор, пока он не будет снят с этого поста самим господом богом. Однако я со спокойной совестью подвергал себя опасности, и во время восстаний сикхов и сипаев сделал всё возможное, чтобы геройски пасть в бою. Смерть тогда не пощадила многих молодых парней, стоящих в самом начале жизненного пути, которым бы жить да жить, а меня обошла стороной. Меня награждали крестами, почести сыпались на меня, как из рога изобилия, но всё это не приносило мне никакой радости.

Что же, такое везение не могло быть случайным, в этом, несомненно, заложен глубокий смысл.

Чтобы возместить мои страдания, провидение ниспослало мне верную и преданную супругу. Я открыл ей свою ужасную тайну еще до свадьбы, и она великодушно согласилась разделить мой жребий. Ей удалось наполовину уменьшить тяжесть бремени, лежащего на моих плечах, но при этом она, бедняжка, сама согнулась в три погибели под непосильной ношей и загубила таким образом собственную жизнь.

Мои дети тоже служили для меня утешением. Мордаунт знает об этом деле всё, или почти всё. Габриелу мы держали в неведении, хотя и не смогли скрыть от нее, что со мной не всё ладно.