Тайна Клумбер-холла

– Ты ничего не слышишь? – спросила она.

Я напряг слух, но безуспешно.

– Подойди к двери, – вскричала она дрожащим голосом. – А сейчас слышишь что-нибудь?

В глубокой ночной тишине я отчетливо различил приглушенное мерное постукивание, беспрерывное, но очень слабое и тихое.

– Что это? – спросил я, понижая голос.

– Это стук подметок человека, бегущего к нашему дому, – отвечала сестра, и, вдруг утратив последние остатки самообладания, рухнула на колени у стола и начала молиться вслух с неистовым жаром, продиктованным сильным, непреодолимым страхом. Время от времени она срывалась на полуистерические всхлипы.

Теперь уже я мог различить звук, доносящийся извне, достаточно ясно, чтобы убедиться, что Эстер не подвела ее чуткая женская интуиция, и это действительно был бегущий человек.

По мере его продвижения по проезжей дороге стук подметок становился всё громче и отчетливей. Должно быть, это гонец со срочным сообщением, подумалось мне, поскольку на своем пути он не делал остановок и передышек.

Быстрый, гулкий топот внезапно сменился приглушенным шорохом. Он, очевидно, достиг места, где на днях на участке площадью в сотню ярдов или около того был насыпан песок. Через несколько мгновений, однако, бегун вновь выбрался на твердую почву. Его летящие шаги всё приближались и приближались.

Он сейчас уже должен быть в самом начале переулка, подумал я. Побежит ли он дальше по дороге? Или свернет в Брэнксом?

Едва эта мысль успела промелькнуть в моем сознании, как изменившийся звук шагов возвестил о том, что бегущий человек завернул за угол, и пунктом назначения, стало быть, является дом лэрда.

Бросившись к воротам, я достиг их как раз в тот момент, когда ночной посетитель стремительно распахнул калитку и без сил упал в мои объятья. В лунном свете я разглядел, что это не кто иной, как Мордаунт Хэзерстоун.

– Что случилось? – вскричал я. – Что-то не так, Мордаунт?

– Мой отец!.. – выдохнул он. – Отец!

Мордаунт потерял шляпу, пока бежал. Глаза его расширились от ужаса, а лицо было бледным, как у покойника. Он сжал мои плечи, и я явственно ощутил, как дрожат и трясутся его руки от сильного нервного возбуждения.

– Вы слишком измучены, – сказал я, проводив его в гостиную. – Передохните немного, прежде чем начнете говорить. Ну же, старина, успокойтесь, мы ваши лучшие друзья, и мы с вами.

Я уложил гостя на нашу старенькую софу, набитую конским волосом, а Эстер, чьи страхи улетучились, как ветер, едва только потребовалось перейти к практическим действиям, плеснула в стакан немного бренди и подала Мордаунту. Спиртное произвело на него благотворное действие, ибо румянец стал возвращаться на его бледные щеки, а в глазах появилось осознанное выражение.

Мордаунт сел прямо и взял обе руки Эстер в свои. Он был похож на человека, который только что пробудился от дурного сна и желает удостовериться в том, что на самом деле находится в безопасности.

– Ваш отец? – заговорил я. – Что с ним?

– Он ушел!

– Ушел! Как!

– Да, он ушел, и с ним капрал Руфус Смит. Мы их больше никогда не увидим.

– Но куда они направились? – вскричал я. – Это недостойно вас, Мордаунт. Какое право мы имеем здесь рассиживаться, позволяя нашим личным чувствам захватить нас, в то время как еще есть шанс выручить вашего отца из беды. Поднимайтесь, старина! Давайте последуем за ним. Скажи мне только, в каком направлении он скрылся.

– Всё бесполезно, – отвечал юный Хэзерстоун, закрыв лицо ладонями. – Не упрекайте меня, Уэст, вы ведь не знаете всех обстоятельств. Что можем мы противопоставить ужасным и неведомым силам, которые действуют против нас? Этот дамоклов меч уже довольно долго висел над нами, и вот теперь он обрушился на наши головы. Господи, спаси нас и помилуй!

– Да скажи же, во имя неба, что стряслось? – потребовал я, приходя в возбуждение. – Никогда не следует отчаиваться.

– До рассвета мы всё равно ничего не сможем предпринять, – отвечал Мордаунт. – Когда рассветет, мы сможем попытаться обнаружить какие-нибудь следы. Сейчас это безнадежно.

– А как насчет Габриелы и миссис Хэзерстоун? – спросил я. – Мы ведь могли бы увезти их из Клумбер-холла, не мешкая? Ваша бедная сестра, должно быть, обезумела от ужаса.

– Она ничего не знает, – отозвался Мордаунт. – Она спит в другой части дома, и ничего не видела и не слышала. Что до моей бедной матушки, то она уже так долго живет в беспрерывном ожидании катастрофы, что произошедшее не явилось для нее неожиданностью. Она, конечно же, охвачена горем, но предпочла бы, я думаю, побыть одна. Ее спокойствие и самообладание должны служить мне достойным примером для подражания, но я от природы чрезмерно впечатлителен, и эта катастрофа, свалившаяся на нас после длительного периода напряженного ожидания, на какое-то время совсем лишила меня рассудка.

– Коль скоро мы не сможем ничего предпринять до утра, – сказал я, – у вас есть время, чтобы рассказать, что же, собственно, произошло.

– Я так и сделаю, – ответил Мордаунт, поднимаясь и протягивая трясущиеся руки к огню. – Вам уже известно, что у нас на протяжении многих лет были причины страшиться ужасного возмездия, которое должно было настигнуть моего отца за некий проступок, совершенный им в молодости. Этот проступок он совершил совместно с человеком, известным как капрал Руфус Смит, и сам факт, что этот последний разыскал отца накануне роковой даты, послужил нам предостережением. Мы поняли, что страшный час приближается, и что пятое октября этого года, – очередная годовщина со дня преступления, – станет на сей раз и днем возмездия. Я поведал вам о наших страхах в письме, и, если я не ошибаюсь, у вас, Джон, был разговор с моим отцом на эту тему. Когда вчера утром я увидел, что отец надел старую военную форму, которую он хранил со времен Афганской войны, я уже не сомневался, что наши дурные предчувствия оправдываются, и конец близок.

Днем отец показался мне гораздо более спокойным, чем когда-либо на протяжении всех этих лет. Он свободно говорил о своей жизни в Индии и о приключениях, пережитых им в молодости. Около девяти вечера он попросил нас подняться в наши комнаты, а затем запер нас, – предосторожность, которую он часто принимал, будучи снедаем дурными предчувствиями. Он всегда старался, бедный, всеми путями оградить нас от того проклятья, что нависло над его собственной несчастной головой. Перед тем, как расстаться с нами, отец нежно обнял матушку и Габриелу, после чего последовал за мной в мою комнату. Ласково пожав мне руку, он вручил мне небольшой пакет, адресованный вам…

– Мне? – перебил его я.

– Вам. Я выполню свое поручение и передам его вам, как только закончу свой рассказ. Я умолял отца позволить мне остаться с ним, чтобы я смог разделить с ним любую опасность, в чем бы она ни заключалась, но он отверг мое предложение с неумолимой непреклонностью и попросил меня не добавлять ему хлопот и не вмешиваться в ход событий. Видя, что мое упрямство лишь усугубляет страдания отца, я в конце концов позволил ему закрыть дверь и услышал, как поворачивается ключ в замке. Я всегда буду корить себя за недостаточную настойчивость. Но что можно поделать, когда ваш отец отвергает вашу помощь и сотрудничество? Вы же не можете заставить его принять их!

– Я уверена, вы сделали всё, что было в ваших силах, – сказала сестра.

– Отнюдь, дорогая Эстер, но, видит бог, было очень трудно решить, как следует поступить. Отец покинул мою комнату, и я слышал, как его шаги удалялись вдаль по коридору. Это было около десяти вечера или немного позднее. Какое-то время я расхаживал взад-вперед по комнате, а потом, поставив лампу у изголовья кровати, лег не раздеваясь и читал сочинение Фомы Кемпийского54, от всего сердца молясь, чтобы ночь прошла без происшествий.

Наконец я забылся тревожным сном, когда громкий звенящий звук внезапно ворвался в мои уши и разбудил меня. Я сел в постели, совершенно сбитый с толку, но вокруг вновь царила полная тишина. Лампа горела тускло, а часы показывали, что время близится к полуночи. Двигаясь ощупью, я нашарил спички и чиркнул одной из них, намереваясь зажечь свечи, когда тишину прорезал пронзительный, безумный вопль, прозвучавший так громко и отчетливо, как будто раздался в той же комнате, где находился и я. Мои окна выходят на главный фасад, в отличие от окон комнат моей матушки и сестры, так что только я мог, находясь у себя, обозреть подъездную аллею.

Открыв окно и распахнув ставни, я выглянул наружу. Вы знаете, что посыпанная гравием подъездная аллея непосредственно перед домом расширяется, образуя просторную площадку. И прямо в центре этой площадки, разглядывая наш дом, стояли трое мужчин.

Луна освещала их полностью, заставляя белки их воздетых горе глаз зловеще поблескивать. В свете луны я смог разглядеть, что все трое смуглолицы и темноволосы, – такой тип часто встречается среди сикхов и африди. Двое из них были худы, с лицами аскетов, на которых ясно читалось страстное нетерпение, а третий отличался величественной королевской осанкой, благородными чертами лица и ниспадающей на грудь бородой.

– Рам Сингх! – воскликнул я.

– Как, вы их знаете? – в величайшем изумлении вскричал Мордаунт. – Вы их встречали?

– Я знаком с ними. Это буддистские жрецы, – ответил я. – Но продолжайте.

– Они выстроились в ряд, – продолжал Мордаунт, – и стояли, вздымая руки вверх, а затем опуская их вниз. Губы их всё время шевелились, словно повторяя слова молитвы или заклинания. Внезапно они перестали жестикулировать, и в третий раз ночную тишину нарушил дикий, яростный, какой-то сверхъестественный вопль, – тот самый вопль, что пробудил меня ото сна. Никогда я не забуду этот ужасный пронзительный крик, прорвавшийся сквозь безмолвие ночи, и с каждым мгновением всё нарастающий и усиливающийся. Он до сих пор звучит у меня в ушах.

Когда же этот крик постепенно стих, раздался резкий скрип и лязг отодвигаемых засовов и скрежет поворачиваемого в замке ключа, после чего заскрипела отворяемая дверь и послышался торопливый топот. Из своего окна я увидел отца и капрала Руфуса Смита, в безумной спешке выбегающих из дому. Оба были одеты небрежно, как будто облачались второпях. Оба забыли надеть головные уборы. Они вели себя, как люди, подчиняющиеся внезапно возникшему непреодолимому импульсу. Трое незнакомцев даже не прикоснулись к ним, тем не менее все пятеро дружно помчались прочь по главной аллее и вскоре исчезли из виду, скрывшись среди деревьев. Я уверен, что при этом не было никакого явного насилия, никакого видимого принуждения. И всё же я убежден, что мой бедный отец и его спутник оказались беспомощными узниками, – убежден, как если бы собственными глазами видел на них кандалы.

Все эти события разворачивались очень быстро. От первого вопля, прервавшего мой сон, до последнего мимолетного взгляда на бедных узников, мелькнувших в свете луны средь древесных стволов, прошло едва ли более пяти минут. Таким неожиданным было всё это, и таким странным, что когда приблизилась драматическая развязка, и отец с капралом Руфусом Смитом и тремя чужестранцами ушли, я был готов поверить, что вижу какой-то ужасный ночной кошмар, или что у меня галлюцинации. У меня совершенно отсутствовало ощущение реальности происходящего, и в то же время происходящее было слишком живым, чтобы списать это всё на счет разыгравшегося воображения.

Я всей тяжестью навалился на дверь моей спальни в надежде выломать запоры. Какое-то время дверь не желала поддаваться, но я вновь и вновь бросался на нее, пока наконец не раздался треск, и я не очутился в коридоре.

Моя первая мысль была о моей бедной матушке. Я кинулся к дверям ее комнаты и повернул ключ в замке. И едва я открыл дверь, как матушка выбежала в коридор в халате и предостерегающе подняла кверху палец.

– Не шуми, – сказала она. – Габриела спит. Их вызвали на улицу?

– Да, вызвали, – отвечал я.

– Да свершится воля божья! – вскричала матушка. – Твой бедный отец в мире ином будет счастливее, нежели в этой жизни. Благодарение небу, Габриела спит. Я подмешала ей в какао хлорал.

– Что же мне делать? – встревожено вопрошал я. – Куда они ушли? Чем я могу им помочь? Мы не можем позволить отцу уйти от нас таким образом, предоставив этим людям возможность делать с ним всё, что заблагорассудится! Я поскачу в Уигтаун и вызову полицию!

– Всё, что угодно, только не это, – убежденно сказала матушка. – Твой отец заклинал меня ни в коем случае не привлекать полицию. Сынок, мы больше никогда его не увидим. Ты, наверное, удивляешься, видя сейчас мои сухие глаза, но если бы ты знал, как знаю я, какой покой он наконец обретет после смерти, ты бы тоже не стал сильно скорбеть о нем. Всякие поиски будут тщетны, я это чувствую, и всё же мы должны организовать поиски. Только их следует провести без огласки, насколько это возможно. Лучшее, что мы можем сделать для твоего отца, – это исполнить его волю.

– Но ведь дорога каждая минута! – кричал я. – Даже теперь он еще, быть может, зовет нас в надежде, что мы вырвем его из когтей этих темнокожих демонов!

Мысль об этом сводила меня с ума, и я кинулся вон из дома, выбежал на дорогу, но здесь мне пришлось остановиться, ибо я понятия не имел, в каком направлении повернуть. Передо мной простиралась широкая заболоченная пустошь, поросшая вереском, и на всём этом огромном пространстве не было ни малейших признаков движения. Я прислушался, но ни один звук не нарушал безмолвие ночи. Вот тогда-то, мои дорогие друзья, когда я стоял, не ведая, в каком направлении бежать, ужас и отчаяние охватили меня. Я чувствовал, что пытаюсь бороться против сил, о которых мне ровным счетом ничего не известно. Всё происходящее было таким странным, таинственным и ужасным!

Мысль о вас, друзья мои, и о том облегчении, которое могут принести мне ваши мудрые советы и ваша помощь, стала для меня лучом надежды. В Брэнксоме, по крайней мере, я рассчитывал получить сочувствие, а еще, быть может, и советы по поводу того, что же мне следует предпринять и в каком направлении лучше действовать, ибо мой собственный бедный разум находится в таком смятении, что я не могу доверять собственным суждениям. Матушка изъявила желание побыть в одиночестве, сестра спала, а мне казалось, будто нет никакого смысла предпринимать что-либо до зари. Учитывая все обстоятельства, стоит ли удивляться, что я поспешил к вам со скоростью, какую только способны были развить мои ноги, – это было так естественно. У вас ясная голова, Джек, скажите же, старина, скажите мне, что я могу сделать? Эстер, что я могу сделать?

Он поворачивался то к Эстер, то ко мне с умоляюще протянутыми руками и горящими от страстного нетерпения глазами, в которых застыл немой вопрос.

– Вы ничего не сможете сделать, пока не рассеется тьма, – ответил я. – Мы должны сообщить о случившемся в уигтаунскую полицию, но нам не стоит отправлять им телеграмму до того, как мы сами начнем поиски. Так мы удовлетворим требования закона и одновременно проведем наше собственное частное расследование, как того желает ваша матушка. У Джона Фуллартона, что живет у холма, есть собака – помесь шотландской овчарки с борзой, – так она ничем не уступит доброй ищейке. Если мы пустим этого пса по следу генерала, пес разыщет его, пусть даже придется бежать до самого Джон-о'Гротса55.

– Это так ужасно – сидеть здесь и спокойно выжидать, в то время как отец, быть может, нуждается в нашей помощи.

– Боюсь, от нашей помощи ему при любых обстоятельствах будет мало проку. Здесь замешаны силы, природа которых находится за пределами человеческого разумения. Кроме того, у нас нет выбора. У нас определенно нет никаких догадок относительно того, в каком направлении нам следует двигаться, а бесцельно бродить по вересковым пустошам в темноте – значит понапрасну тратить силы, которые можно было бы с большей пользой применить с наступлением утра. Рассветет около пяти. Через час или около того мы вместе отправимся к холму, чтобы взять собаку у Фуллартона.

– Через час! – простонал Мордаунт. – Каждая минута кажется вечностью!

– Прилягте на софу и отдохните, – сказал я. – Лучшее, что вы можете сделать сейчас для вашего отца, – это собраться с силами, ведь нам, быть может, предстоит долгий и утомительный путь. Но вы упоминали о пакете, который генерал адресовал мне.

– Вот он, – отозвался Мордаунт, доставая из кармана маленький плоский пакет и передавая его мне. – Здесь вы, без сомнения, найдете объяснение всему, что до сих пор казалось таким загадочным и непостижимым.

Пакет со всех сторон был запечатан черным воском с оттиском, изображающим летящего грифона, который, как я знал, был на гербе генерала. Кроме того, для большей сохранности посылка была обернута широкой полосой клейкой ленты, которую я разрезал своим перочинным ножом. Поперек оберточной бумаги отчетливым почерком было начертано: «Дж. Фотергиллу Уэсту, эсквайру», а ниже: «Вручить вышеуказанному джентльмену в случае исчезновения или кончины генерал-майора Дж. Б. Хэзерстоуна, отставного офицера Индийской армии, кавалера ордена Бани, награжденного Крестом Виктории и пр. и пр.»

Наконец-то я узнаю зловещую тайну, тень которой омрачала нашу жизнь! Теперь в моих руках находится разгадка.

Дрожащими от нетерпения пальцами я сломал печати и снял обертку. Внутри оказалось письмо и небольшой сверток выцветшей бумаги. Я подвинул поближе лампу и распечатал письмо. Оно было датировано предыдущим днем, и вот что оно гласило:

Мой дорогой Уэст!

Сейчас я удовлетворю ваше вполне естественное любопытство относительно предмета, о котором мы с вами неоднократно беседовали прежде, но я воздерживался от подробных объяснений ради вашего же блага. По собственному печальному опыту мне известно, как выбивает из колеи и лишает присутствия духа ожидание катастрофы, которая вот-вот должна случиться, и которую вы не в силах ни отвратить, ни ускорить.

Хотя это затрагивает лишь меня одного, как человека, непосредственно замешанного в дело, я все-таки отдаю себе отчет в том, что симпатия, которую я заметил в вас, равно как и ваше уважение к отцу Габриелы, заставят вас чувствовать себя несчастным, едва вы осознаете всю безнадежность, и в то же время неопределенность ожидающей меня участи. Я боялся смутить ваш разум, вот почему я вынужден был хранить молчание. Это оказалось непросто, ибо моя изоляция от внешнего мира угнетала меня не меньше, чем неминуемость гибели.

О том, что изнурительное ожидание подходит к концу, и час возмездия близится, возвещают многие приметы. Главной среди них является присутствие буддистов на нашем побережье, о чем вы сообщили мне нынче утром. Почему мне было позволено прожить почти сорок лет с того дня, как я совершил проступок, – не знаю, это выходит за пределы моего разумения. Но, вероятно, тем, кто определяет мою участь, известно, что жизнь в постоянном ожидании возмездия стала для меня тяжелейшим из всех возможных наказаний.

Не было ни одного дня, ни одной ночи, когда мои мучители позволили бы мне забыть, что я отмечен, как их будущая жертва. Их проклятущий астральный колокол, этот зловещий предвестник конца, на протяжении четырех десятков лет звонил регулярно, напоминая мне, что нет на земле такого места, где я мог бы чувствовать себя в безопасности и надеяться избегнуть неминуемой кары. О покой, благословенный покой, который должна принести с собой смерть! Я не знаю, что ждет меня по ту сторону могилы, но по крайней мере я избавлюсь от этого ужасного колокола, будь он трижды неладен!

Мне нет нужды вновь описывать это отвратительное дело и вдаваться в подробности событий от 5 октября 1841 года, когда роковое стечение обстоятельств повлекло за собой смерть Гхулаб-Шаха, буддистского адепта. Я просто вырвал страницы из своего старого дневника. В них вы и найдете мой неприкрашенный отчет об этом деле.

Несколько лет назад сэр Эдвард Элиот, командующий артиллерийских войск, предоставил газете «Звезда Индии» независимое интервью, – в этом интервью, однако, имена участников были скрыты.

У меня есть причины полагать, что многие люди, даже те, кто хорошо знает Индию, подумали, будто сэр Эдвард Элиот преувеличивает, или что описанные им события являются плодом его воображения. Несколько выцветших листков со старыми записями, которые я посылаю вам, докажут, что это не так. А нашим ученым мужам следовало бы узнать хоть что-нибудь о могущественной силе природы и тех ее законах, которые человек может поставить себе на службу, но которые тем не менее неведомы европейской цивилизации.

Я не собираюсь ныть и жаловаться, но я не могу отделаться от чувства, что мне в этом мире была уготована слишком тяжкая участь. Бог свидетель, я не способен лишить жизни беззащитного человека, а тем более старика. По крайней мере, находясь в холодном состоянии рассудка. Но, должен заметить, от природы я всегда был вспыльчив и упрям, и в моменты, когда кровь приливает к голове, я не ведаю, что творю. Ни капрал, ни я никогда бы не прикоснулись к Гхулаб-Шаху, если бы не видели, что его сородичи начинают собираться с силами за его спиной. Ладно, ладно, это всё уже в прошлом, и незачем говорить об этом. Есть ли на свете другой бедняга с такой же злосчастной судьбой, как у меня!

Я написал это краткое дополнение к отчету и собираюсь приложить его к дневнику. Эта информация предназначена вам и всем, кто когда-либо заинтересуется моим делом.

А теперь прощайте! Будьте Габриеле хорошим мужем, и, если ваша сестра окажется достаточно отважной, чтобы связать себя брачными узами с семьей, находящейся под властью дьявола, благословите ее. Я оставляю своей жене достаточно средств, чтобы она жила в достатке, не испытывая неудобств. Когда же она присоединится ко мне, я желал бы, чтобы мое имущество было поровну разделено между моими детьми. Если вы узнаете, что я ушел, не сожалейте ни о чем, но возрадуйтесь за

Вашего злосчастного друга,

Джона Бертье Хэзерстоуна.

Я отложил в сторону письмо и взял в руки сверток голубой бумаги большого формата, в котором заключалась разгадка тайны. Внутренний край его был неровный и потрепанный, с обрывками ниток и остатками клея, прилипших к нему и свидетельствующих о том, что листы были вырваны из объемистого тома, имевшего переплет. Чернила, которыми была написана рукопись, уже порядком выцвели, но по верхнему полю первой страницы шла отчетливая надпись, сделанная, очевидно, в более позднее время, которая гласила: «Дневник лейтенанта Дж. Б. Хэзерстоуна. Долина Тхал, осень 1841 г.» Ниже была приписка: «Эти выдержки из дневника содержат отчет о событиях первой недели октября вышеуказанного года, включая стычку в Терадском ущелье и смерть человека по имени Гхулаб-Шах».

Этот рассказ сейчас лежит передо мной, и я перепишу его слово в слово. Если в нем и будут содержаться сведения, не имеющие прямого отношения к делу, то я вот что скажу: полагаю, лучше опубликовать рассказ с не имеющими отношения к делу подробностями, нежели сократить и урезать отчет, а потом подвергнуться обвинениям за самовольно внесенные изменения.

Глава 15

Дневник Джона Бертье Хэзерстоуна

Долина Тхал, 1 октября 1841 г. Пятый Бенгальский и тридцать третий Королевский полки нынче утром выступили на передовые позиции. Позавтракали с «бенгальцами». Последние новости из Англии: были предприняты две попытки покушения на жизнь королевы какими-то полупомешанными субъектами по имени Френсис и Бин.

Всё предвещает суровую зиму. Граница снегов опустилась на тысячу футов, но перевалы будут открыты еще несколько недель. Впрочем, даже если они окажутся заблокированы, у нас в стране устроено столько интендантских складов, что у Поллока и Нотта не возникнет затруднений, и они продержатся. Их не постигнет участь армии Эльфинстоуна56. Одной такой трагедии достаточно навек.

Командующий артиллерии Элиот и я несем ответственность за сохранность коммуникаций на протяжении двадцати миль, а то и больше, от устья впадины до этой стороны деревянного моста через Лотар. По ту сторону моста сохранность коммуникаций обеспечивает стрелковая часть Гуденафа, а подполковник Сидней Герберт, командующий инженерных войск, ведет общее наблюдение за обоими участками.

Наши отряды недостаточно сильны для успешного выполнения возложенной на нас задачи. В моем распоряжении полторы роты нашего полка, а также эскадрон индийской кавалерии, от которой вообще мало проку в горах. У Элиота есть три орудия, но некоторые из его солдат слегли с холерой, и я сомневаюсь, что сейчас он сможет пустить в ход больше двух орудий. (Примечание: от холеры помогает стручковый перец – испытанное средство).

С другой стороны, каждая продовольственная колонна обыкновенно принимает меры защиты, выставляя охрану, хотя это зачастую оказывается до нелепости безрезультатным. Эти долины и эти ущелья, ответвляющиеся от главного прохода, кишмя кишат африди и патанами – они ловкие грабители и к тому же рьяные религиозные фанатики. Я удивляюсь, как это они еще не атаковали наши конвоируемые колонны. Они могли ограбить их и скрыться в своих неприступных горных цитаделях, прежде чем мы сумели бы вмешаться или настигнуть этих разбойников. Только страх удерживает их от нападения.

Будь моя воля, я у входа в каждое ущелье повесил бы по одному из этих бандитов в качестве предостережения всем прочим. Они с виду кажутся воплощением дьявола: крючковатые носы, толстые губы, густые гривы спутанных волос и сатанинские усмешки.

Сегодня нет новостей с фронта.

2 октября. Я и впрямь должен попросить Герберта прислать мне на подмогу как минимум еще роту. Я убежден, что в случае серьезного нападения коммуникации могут быть перерезаны.

Я получил нынче утром два срочных сообщения из двух разных пунктов, отстоящих друг от друга на шестнадцать миль. Сообщают, что по всем признакам вероятность нападения местных племен очень высока.

Элиот с одним орудием и отрядом кавалерии направился к отдаленному ущелью, в то время как я с отрядом пехоты поспешил к другому ущелью, однако мы обнаружили, что тревога ложная. Я не нашел никаких следов присутствия горцев, и хотя неверные встретили нас разрозненными выстрелами, мы не сумели захватить в плен ни одного из этих мошенников.

Ох и не поздоровится им, попадись они мне в руки! Я бы устроил им такую быструю казнь, на какую только и вправе рассчитывать горцы-грабители, попавшие в руки судьи из Глазго. Эти беспрерывные ложные тревоги могут ничего не значить, но вполне могут и оказаться свидетельством того, что горцы сплотились и разработали какой-то план.

У нас довольно давно не было вестей с фронта, но сегодня обоз с ранеными принес известие, что Нотт взял Газни. Надеюсь, он хорошенько взгреет всякого черномазого мошенника, попавшего ему в руки.

И никаких вестей от Поллока.

Прибыл дивизион со слонами из Пенджаба, с виду в очень хорошем состоянии, и с ним несколько выздоравливающих солдат, собирающихся вернуться в свои полки. Я не знаю никого из них, кроме гусара Мостина и юного Блейксли, который был у меня на посылках в Чартенхаусе, и которого я с тех пор ни разу не видел.

До одиннадцати часов – пунш и сигары al fresco57.

Сегодня пришло письмо из Дели от фирмы «Уиллс и Кº» касательно оплаты их «маленького счета». Думал, что участие в военной кампании освобождает человека от подобной докуки. Уиллс в своем письме заявляет, что поскольку письменные напоминания об оплате оказались тщетными, ему придется повидать меня лично. Если он и впрямь собирается нагрянуть ко мне сейчас, то он, несомненно, наглейший и упрямейший из всех портных, кого я знаю.

Кроме того, получил сообщение в пару строк из Калькутты от Дейзи, и еще письмо из Хобхауза, в котором сообщается, что Матильда получит все деньги по завещанию. Я этому рад.