Тайна Клумбер-холла

Тогда я поднял вверх над забором свою трость, чтобы показать им, откуда идет звук. Генерал тотчас же двинулся в мою сторону с видом человека, который готов ко всему и вполне владеет собой, но его спутник схватил хозяина за запястья и принялся настойчиво отговаривать его от столь опрометчивого поступка.

Только когда я прокричал свое имя и уверил их, что пришел один, они решились наконец приблизиться. Удостоверившись в том, что у забора действительно я, генерал нетерпеливо подбежал ко мне и приветствовал меня со всей возможной сердечностью.

– Это и впрямь очень любезно с вашей стороны, Уэст, – сказал он. – Лишь в такие времена, как теперь, можно определить, кто настоящий друг, а кто нет. Пусть я не могу просить вас пройти в дом и погостить у нас, но тем не менее я очень рад вас видеть.

– Я беспокоился, – сказал я, – поскольку вот уже какое-то время от вас нет никаких известий. Как вы поживаете?

– Неплохо, если учесть все обстоятельства. Но завтра мы будем поживать еще лучше… завтра мы станем совсем другими людьми, а, капрал?

– Да, сэр, – отозвался капрал, вскинув вверх руку в военном салюте. – Завтра у нас всё будет надежно, как в банке.

– Мы с капралом нынче немного обеспокоены, – пояснил генерал, – но нет сомнений, что всё пройдет благополучно. В конце концов, есть бог на небе, и всё в руках провидения. А вы что поделываете, а?

– У нас было много хлопот в последнее время, – ответил я. – Полагаю, вы ничего не слышали о грандиозном кораблекрушении?

– Ни словечка, – апатично отозвался генерал.

– Я думаю, шум ветра помешал вам услышать залпы сигнальных ракет. Огромный барк из Индии потерпел крушение у берегов бухты позапрошлой ночью.

– Из Индии! – вскричал генерал.

– Да. К счастью, команду удалось спасти, и все они уже отправились в Глазго.

– Все отправились в Глазго! – повторил генерал; лицо его стало совсем бескровным, как у покойника.

– Все, за исключением трех странных личностей, которые называют себя буддистскими жрецами. Они решили задержаться в наших краях на несколько дней.

Не успели мои уста произнести последние слова, как генерал рухнул на колени и воздел свои длинные тонкие руки к небесам.

– Да будет воля твоя! – вскричал он срывающимся голосом. – Помилуй, господи, да будет воля твоя!

В щель в заборе я мог видеть, что лицо капрала Руфуса Смита вмиг приобрело болезненно-желтый оттенок. Он вытирал испарину, выступившую на лбу.

– Хорошенькое везение, нечего сказать! – проговорил капрал. – После всех этих лет, когда я только-только получил наконец приличную должность… и вот на тебе!

– Всё это пустяки, старина, – молвил генерал, поднимаясь с колен и расправляя плечи, точно человек, старающийся взять себя в руки. – Встретим неизбежную опасность мужественно, как подобает британским солдатам. Вы помните битву при Чиллианвале, когда мы делали переход от вашей батареи к нашему каре, и кони сикхов ринулись на наши штыки? Тогда мы не отступили, не отступим и сейчас. Мне кажется, что я чувствую себя лучше, чем когда-либо за все эти годы. Неопределенность – вот что убивало меня.

– И этот адский звон-перезвон, – сказал капрал. – Что же, мы встретим гибель вместе – в этом есть некоторое утешение.

– Прощайте, Уэст, – обратился ко мне генерал. – Будьте Габриеле хорошим мужем, и дайте кров моей бедной супруге. Я не думаю, что она долго будет вас стеснять. Прощайте! Благослови вас господь!

– Послушайте, генерал, – сказал я, беспардонно отламывая кусок доски, чтобы общаться через забор было легче. – Эта история слишком уж затянулась. К чему все эти намеки, недомолвки и загадки? Пришло время поговорить начистоту. Чего вы боитесь? Выкладывайте! Вас напугало появление этих индусов? Если так, то я могу, пользуясь авторитетом моего отца, приказать арестовать их как бродяг и мошенников.

– Нет, нет, так не годится, – отрицательно покачав головой, ответил генерал. – Вы узнаете всю эту скверную историю довольно скоро. Мордаунту известно, где лежат бумаги, могущие пролить свет на это дело. Вы можете обратиться к нему завтра.

– Но, разумеется, – вскричал я, – если опасность столь близка, то можно и нужно предпринять хоть что-нибудь, чтобы ее предотвратить. Если бы только вы рассказали мне, что именно вам угрожает, я бы знал, как действовать.

– Мой дорогой друг, – отозвался генерал, – сделать ничего нельзя, поэтому успокойтесь, и пусть всё идет свои чередом. Это было безумием с моей стороны – пытаться укрыться за преградами из дерева и камня. Бездействие угнетало и пугало меня, это факт, и я чувствовал, что принимать какие-то меры предосторожности всё же лучше, чем пребывать в пассивном смирении. Мы с моим товарищем по несчастью очутились в таком положении, в каком, наверное, еще не доводилось находиться ни одному из смертных. Нам остается только уповать на безграничную милость всевышнего и верить, что наши страдания в этом мире зачтутся нам, когда мы предстанем перед судом божьим. А теперь я вынужден вас покинуть, мне необходимо уничтожить кое-какие бумаги и привести в порядок дела. Прощайте!

С этими словами генерал просунул руку в проделанную мною брешь в заборе. Простившись со мной торжественным рукопожатием, он повернулся и решительным шагом направился к дому, сопровождаемый зловещим хромоногим капралом.

Я возвратился в Брэнксом, необычайно встревоженный разговором с генералом, и крайне озадаченный тем, какой оборот принимало это дело.

Теперь было очевидно, что подозрения моей сестры оказались верны. Между прибытием в наши края трех индусов и таинственной опасностью, нависшей над башнями Клумбер-холла, была некая странная, но очень близкая связь.

Рам Сингха с его благородными чертами, мягкими, изысканными манерами и мудрыми речами, трудно было сопоставить с какими-либо насильственными действиями, и всё же теперь, размышляя об этом, я вынужден был признать, что за его смуглым челом и пронзительными темными глазами вполне могли скрываться неведомые мне мятежные мысли.

Я чувствовал, что из всех людей, каких мне доводилось встречать в жизни, Рам Сингх был одним из тех, чью неприязнь я желал бы навлечь на себя всего менее. Но каким образом двое мужчин, столь непохожих друг на друга, как капрал артиллерии, этот старый сквернослов и горький пропойца, с одной стороны, и прославленный генерал англо-индийских войск с другой стороны, сумели одинаково навлечь на себя жуткий гнев этих странных индусов, потерпевших кораблекрушение у наших берегов? И если угроза была чисто физического свойства, то почему генерал отказался принять мое предложение взять буддистских жрецов под стражу? Хотя я должен признать, что действовать в столь негостеприимной манере в нашей и без того унылой и мрачной местности для меня значило бы поступиться всеми моими принципами, но тем не менее я готов был это сделать. Почему же генерал отказался?

На все эти вопросы не было ответа, и всё же торжественные прощальные слова генерала и пугающая серьезность, написанная на лицах этих старых солдат, не позволяли мне считать их страхи беспочвенными.

Это была загадка… абсолютно неразрешимая загадка!

По крайней мере, мне было ясно одно: по причине своей недостаточной осведомленности об этом странном деле, а также повинуясь весьма недвусмысленному запрету генерала, я никак не мог вмешаться в ход событий. Оставалось только ждать и уповать на то, что эта опасность, в чем бы она ни заключалась, минует Клумбер-холл, а если даже и нет, то пусть хотя бы моя дорогая Габриела и ее брат не пострадают!

Я шагал по тропинке, погруженный в свои мысли, и, дойдя до калитки в воротах, ведущих в Брэнксом, необычайно удивился, услышав голос отца, – похоже, пожилой джентльмен был поглощен довольно оживленной и возбужденной беседой.

Отец был обыкновенно столь отрешен от любых будничных забот и столь погружен в свои ученые занятия, что было трудно вовлечь его в какую-нибудь обыденную светскую беседу. Сгорая от любопытства, я пожелал узнать, что же заставило отца изменить своим привычкам, тихонько отворил калитку и, обойдя лавровые кусты, обнаружил старого джентльмена сидящим, к моему величайшему изумлению, в компании того самого человека, который занимал мои мысли, – буддиста Рам Сингха.

Отец и Рам Сингх сидели на садовой скамейке, и сын Востока как раз изрек несколько веских утверждений, подкрепляя каждый пункт выразительным взмахом своих тонких смуглых пальцев, в то время как мой отец, широко раскинув руки, с лицом, искаженным гримасой недовольства, очень громко протестовал и приводил свои аргументы, опровергающие точку зрения оппонента.

Они оказались настолько поглощены этим спором, что я не меньше минуты простоял на расстоянии вытянутой руки от них, прежде чем мое присутствие было обнаружено.

Заметив меня, жрец поспешно поднялся и приветствовал меня с той же возвышенной учтивостью и с тем же полным достоинства изяществом, которые еще вчера произвели на меня неизгладимое впечатление.

– Вчера я дал себе слово, – сказал он, – что не откажусь от удовольствия повидаться с вашим отцом. Как видите, слово свое я сдержал. Я даже дерзнул поинтересоваться взглядами вашего отца на связь между корнями санскрита и хинди, и в результате мы спорим уже битый час, но ни один из нас так и не смог переубедить другого. Я не претендую на столь глубокие теоретические познания, какими обладает тот, кто сделал имя Джеймса Хантера Уэста повседневным словом в устах восточных ученых мужей, но я в свое время уделил значительное внимание именно этому вопросу, и я действительно вправе утверждать, что знаю: взгляды вашего отца по этому вопросу ошибочны. Я уверяю вас, сэр, что около семисот лет назад, а то и позднее, на санскрите говорила большая часть населения Индии.

– А я вас уверяю, сэр, – с жаром возразил отец, – что в те дни этот язык уже был мертвым и позабытым, и лишь ученые использовали его для написания научных и религиозных трудов, – совсем как латынь использовалась в средние века у нас в Европе, хотя европейцы давным-давно перестали на ней говорить.

– Если вы обратитесь к пуранам47, то обнаружите, – сказал Рам Сингх, – что эта теория, хотя и считается общепринятой, на самом деле несостоятельна.

– А если вы обратитесь к «Рамаяне»48, и особенно к каноническим трактатам по буддизму, – воскликнул отец, – то обнаружите, что эта теория неопровержима!

– Но вспомните Куллаваггу49, – убежденно промолвил наш посетитель.

– А вы вспомните правителя Ашоку50! – торжествующе выкрикнул отец. – Когда за триста лет до нашей эры – до нашей эры, обратите внимание! – он распорядился, чтобы заповеди Будды были высечены на скалах, какой язык при этом использовался, а? Был ли это санскрит?.. Нет! А почему это был не санскрит? Да потому, что подданные Ашоки из низших слоев общества не поняли бы на этом языке ни единого слова! Ха-ха! В этом и заключалась главная причина. И как же вы сумеете отмахнуться от наскальных эдиктов Ашоки, а?

– Он использовал разные диалекты, – отвечал Рам Сингх. – Но энергия слишком тонкая материя, чтобы расточать ее, неумеренно швыряя на ветер. Солнце прошло через зенит, и я должен возвратиться к своим спутникам.

– Мне жаль, что вы не привели их с собой познакомиться с нами, – учтиво произнес отец.

Он, как я заметил, испытывал неловкость и явно задавался вопросом, не переступил ли он в своей пылкой дискуссии ту черту, за которой заканчивается радушное гостеприимство.

– Дела мирские их не заботят, – отвечал, поднимаясь, Рам Сингх. – Они стоят на более высокой ступени посвящения, чем я, и более чувствительны к пагубным влияниям. Вот уже шесть месяцев они поглощены размышлениями о таинстве третьего воплощения, и эти размышления продолжаются с некоторыми перерывами с тех самых пор, как мы покинули Гималаи. Мы с вами больше уже не увидимся, мистер Хантер Уэст, и потому я должен попрощаться с вами. У вас будет счастливая старость, как вы того и заслуживаете, а ваше исследование восточных языков окажет продолжительное влияние на науку и литературу вашей страны. Прощайте!

– И со мной вы тоже больше не увидитесь? – спросил я.

– Если только вы не соблаговолите пройтись со мной вдоль морского побережья, – ответил Рам Сингх. – Но вы уже выходили из дому этим утром и, возможно, утомились. Я требую от вас слишком многого.

– Нет, я с радостью пойду с вами, – ответил я от чистого сердца, и мы отправились вместе. Какое-то время нас сопровождал и отец, который, полагаю, был бы не прочь возобновить дискуссию о санскрите, но одышка не позволяла ему идти и говорить одновременно.

– Он ученый человек, – заметил Рам Сингх, когда отец остался далеко позади, – но, подобно многим другим, нетерпим к любым точкам зрения, отличающимся от его собственной. Однажды он убедится, что был неправ.

Я оставил это замечание без ответа, и дальше мы медленно брели в полном молчании, держась самой кромки воды, где был плотный песок, по которому так приятно и легко ступать.

Слева от нас были песчаные дюны, что выстроились вдоль побережья сплошной, непрерывной цепью, полностью скрывая нас от любопытных взоров. Справа простиралась широкая водная гладь канала, и ни один парус не нарушал ее серебристое безмятежное единообразие. Я и буддистский жрец остались один на один с Природой.

Я не мог отделаться от мысли, что если Рам Сингх действительно опасный человек, как считает помощник капитана Хокинс, – да и генерал Хэзерстоун, судя по его реакции, тоже, – то сейчас я нахожусь целиком в его власти.

И всё же облик моего спутника был проникнут такой возвышенной благожелательностью, а его бездонные темные глаза излучали такое непоколебимое спокойствие, что я мог позволить себе в его присутствии расслабиться, а расслабившись, ощутил, как все страхи и подозрения оставляют меня, уносятся прочь, подобно легкому ветерку, что обдувал нас, пока мы шли. Лицо Рам Сингха могло быть суровым, даже страшным, но я чувствовал, что он никогда не выйдет из себя без веских на то оснований.

Время от времени я бросал на своего спутника взгляд украдкой. Его благородный профиль и горделивый изгиб черной, как смоль, бороды в сочетании с дорожным костюмом из груботканого твида пробуждали во мне почти болезненное чувство несоответствия, и в своем воображении я попытался переодеть Рам Сингха в великолепные, свободно развевающиеся восточные одежды, без которых он был словно картина в неподходящей рамке. Только восточное одеяние подошло бы Рам Сингху, нисколько не умаляя его изящества и величавого достоинства.

Дом, к которому он меня привел, оказался маленьким рыбацким коттеджем. Жильцы покинули его несколько лет назад, и он так и стоял здесь, опустевший и мрачный; его тростниковая крыша местами обрушилась, а окна и двери совсем обветшали.

И вот это-то жилище, от которого отпрянул бы самый последний шотландский нищий, трое буддистских жрецов предпочли гостеприимно распахнутым перед ними дверям особняка лэрда. Этот дом был окружен маленьким садиком, буйно заросшим тесно переплетенными зарослями куманики, и моему новому знакомому пришлось немало потрудиться, чтобы пробраться через эти заросли к ветхой двери. Заглянув внутрь, он взмахом руки подал мне знак следовать за ним.

– Вам нынче представилась редкая возможность, – проговорил он тихим голосом, исполненным благоговения, – увидеть зрелище, которое до вас наблюдали лишь несколько европейцев. Внутри этой хижины вы найдете двух йогов – людей, которых отделяет лишь одна ступень от жрецов наивысшего посвящения. Оба они находятся в экстатическом трансе, иначе я бы не отважился навязать им ваше общество. Их астральные тела отделились от них и сейчас присутствуют на празднике лампад51 в священном Тибетском храме в местечке Рудок. Ступайте неслышно, чтобы не возбудить импульса у функций их физических тел, – ведь тогда их астральным телам придется вернуться назад до того, как будут завершены все религиозные обряды.

Ступая осторожно на цыпочках, я медленно пробрался через заросший сорняками садик к дому и заглянул в открытую дверь.

В унылом интерьере помещения не было никакой мебели, а неровный пол ничем не был покрыт, только в углу лежала подстилка из свежей соломы. На этой подстилке сидели, согнувшись, двое мужчин: один – маленький и худой, другой – длинный и ширококостный. Ноги они скрестили в восточной манере, а головы их были опущены на грудь. Ни один из этих людей не поднял взгляда при нашем появлении и не выказал ни малейших признаков того, что заметил наше присутствие.

Они сидели так тихо и неподвижно, что их можно было бы принять за две бронзовые статуи, если бы не ровный, размеренный ритм их дыхания. Их лица имели болезненный пепельно-серый оттенок, весьма отличавшийся от здорового цвета лица моего спутника, и я заметил, нагнувшись, что из-под век у них видны лишь белки глаз.

Перед йогами на небольшой циновке стоял глиняный кувшин с водой, а рядом с ним – полбуханки хлеба. Здесь же лежал лист бумаги, испещренный некими каббалистическими знаками. Рам Сингх взглянул на листок, а затем жестом повелел мне удалиться и вышел в сад вместе со мной.

– До десяти часов я не должен их беспокоить, – сказал он. – Вы сейчас увидели в действии одно из величайших достижений нашей оккультной философии – отделение души от тела. Мало того, что души этих святых людей в настоящий момент находятся на берегах Ганга, так души эти еще и облачены в материальные покровы, идентичные их настоящим телесным оболочкам, а потому никто из верующих, присутствующих на празднике лампад, даже не усомнится, что Лал Хуми и Моудар Кхан действительно находится среди них. Данный эффект достигается путем расщепления объекта на химические атомы и сообщения этим атомам огромной скорости, благодаря которой они мгновенно, быстрее молнии, переносятся в заданную точку, где вновь соединяются в единое целое, возвращаясь в исходную форму. В прежние времена, когда мы еще погрязали в невежестве, приходилось перемещать всё тело целиком, но однажды мы открыли, что довольно легко и гораздо более удобно переправлять материю, всего лишь облачив дух в наружную оболочку или ее подобие. Это мы и называем астральным телом.

– Но если вы можете с такой легкостью перемещать ваши души, – заметил я, – то зачем им вообще сопровождение в виде какой-то телесной оболочки?

– В общении с нашими посвященными братьями нам достаточно использовать только наш дух, но когда мы желаем войти в контакт с обычными представителями рода человеческого, необходимо представать перед ними в той форме, которую они могут видеть и понимать.

– Меня необычайно заинтересовало всё то, что вы мне рассказали, – сказал я, крепко пожимая руку, которую протянул мне Рам Сингх в знак того, что наша беседа подошла к концу. – Я буду часто вспоминать о нашем коротком знакомстве.

– Вы извлечете из этого много пользы, – медленно произнес он, продолжая удерживать мою руку и глядя мне в глаза серьезно и печально. – Вы должны помнить: то, что случится в будущем, не обязательно является злом только потому, что оно не укладывается в ваши предвзятые представления о добре. Не судите опрометчиво. Существуют определенные законы, исполнять которые следует неукоснительно, чего бы это ни стоило. Законы эти в действии могут показаться вам суровыми и даже жестокими, но они не идут ни в какое сравнение с ужасным прецедентом, могущим повлечь за собой тяжелые последствия, что необходимо пресекать в корне. Мы никогда не причиним вреда ни быку, ни барану, но человек, чьи руки запятнаны кровью высочайшего, жить не должен и не будет!

Произнося последние слова, Рам Сингх вскинул вверх руки в свирепом, угрожающем жесте, а затем, развернувшись, вошел в полуразрушенную хижину.

Пока он не скрылся в дверном проеме, я стоял, глядя ему вслед, а затем направился домой, прокручивая в памяти всё услышанное и увиденное, в особенности эту последнюю вспышку ярости оккультного философа.

Справа я мог видеть вдали высокую белую башню Клумбер-холла, резко очерченный профиль которой отчетливо вырисовывался на фоне сумрачной гряды облаков. Я подумал: «Как же, должно быть, всякий странник, проходящий мимо, завидует в душе обитателю этого великолепного строения, нисколько не подозревая о том необъяснимом ужасе, в котором тот живет постоянно, и о той безымянной угрозе, которая нависла над головой этого несчастного!»

А эти сумрачные облака, окутавшие башню, возможно, служили предвестником гораздо более жуткого и зловещего шторма, нежели тот, что разразился накануне.

– Что бы всё это ни значило, и что бы ни произошло, – воскликнул я, – пусть господь смилуется над невинным и покарает виновного!

Когда я добрался до дому, мой отец по-прежнему был взволнован своим недавним научным диспутом с буддистским жрецом.

– Надеюсь, Джек, – сказал отец, – я не обошелся с ним слишком грубо. Мне следует помнить, что я нахожусь in loco magistri52, и стараться не вступать в дискуссии со своими гостями. Однако когда он уцепился за эту более чем несостоятельную теорию, я не смог удержаться, чтобы незамедлительно не развенчать ее в пух и прах… что я и сделал, хотя тебе, не искушенному в тонкостях вопроса, возможно, этого и не понять. Но ты всё же заметил, думаю, что мое упоминание о наскальных эдиктах правителя Ашоки стало решающим аргументом, недаром наш гость сразу же поднялся и засобирался уходить.

– Вы мужественно отстаивали свою позицию, – ответил я. – Но какое у вас создалось впечатление об этом человеке теперь, когда вы его увидели?

– Что же, – сказал отец, – он один из тех святых людей, которые известны под разными именами, – саньясины, йоги, каландеры, хакимы, суфии, – и посвящают свою жизнь изучению тайн буддистской религии. Он, как я понимаю, теософ, то есть человек, пытающийся раскрыть особые божественные тайны, и стоит на одной из высших ступеней посвящения. Самой высокой ступени этот человек и его спутники еще не достигли, иначе они не смогли бы пересечь океан, не осквернив себя. Вероятно, все они – чела53, которые надеются в свое время достигнуть высшего знания и стать адептами.

– Но, отец, – прервала его сестра, – всё это не объясняет, почему эти люди, при их святости и необычайных достижениях, избрали местом своего паломничества берег уединенной шотландской бухты.

– Ах, Эстер, ты спрашиваешь о том, что выше моего понимания, – отвечал отец. – Могу, однако, предположить, что это не касается никого, кроме них, пока они ведут себя мирно и не нарушают законов нашей страны.

– А вам приходилось когда-нибудь слышать, – спросил я, – что эти верховные жрецы, о которых вы говорили, наделены способностями, нам неведомыми и недоступными?

– О, в восточной литературе таких примеров сколько угодно. Библия ведь тоже восточная книга, и разве она не заполнена от корки до корки описаниями всяких чудес и невероятных способностей? Несомненно, в стародавние времена люди знали множество тайн природы, которые ныне утеряны для нас. Однако, основываясь на своем знании Востока, я не могу сказать, что современные теософы и в самом деле обладают теми способностями, о которых они заявляют.

– А они люди мстительные? – спросил я. – Существуют ли, по их мнению, такие проступки, искупить которые можно только смертью?

– Нет, насколько мне известно, – ответил отец, в удивлении приподнимая седые брови. – Что-то ты нынче проявляешь любознательность сверх обыкновенного… а какова цель всех этих расспросов? Ужели наши гости с Востока пробудили у тебя любопытство, или ты их в чем-то подозреваешь?

Я уклонился от ответа, поскольку не хотел, чтобы старик узнал, что творится у меня в душе. Посвящать отца в нашу тайну было бы неразумно, ни к чему хорошему это бы не привело; в его возрасте и с его хрупким здоровьем требовался полный покой, не нарушаемый серьезными треволнениями; а кроме того, даже при всем желании я не смог бы внятно объяснить другому то, что и для меня самого было окутано мраком. Исходя из всех этих причин, я решил, что лучше всего будет оставить старого джентльмена в неведении.

За всю мою жизнь я не припомню дня, который тянулся бы так же медленно, как это злополучное пятое октября. Я придумывал для себя всевозможные развлечения, дабы скоротать томительные часы, но всё же мне казалось, что ночь так никогда и не наступит.

Я пробовал читать, пробовал писать, прогулялся по лужайке, истоптал все тропинки в поместье, насадил новых мух на рыболовные крючки, начал составлять алфавитный каталог для библиотеки отца, и изобрел еще около дюжины различных способов, помогающих унять тревогу ожидания, становившуюся уже невыносимой. Я заметил, что и сестра моя была снедаема тем же лихорадочным беспокойством.

Вновь и вновь наш добрый батюшка мягко пенял нам на то, что из-за нашего странного, беспокойного поведения ему приходится беспрестанно отрываться от работы.

И вот наконец был подан и выпит чай, задернуты шторы, зажжены светильники; еще один бесконечный промежуток времени, – и уже прочитаны все молитвы, а слуги разошлись по комнатам. Отец приготовил и выпил немного пунша на ночь, а затем удалился в свою комнату, оставив в гостиной нас с сестрой, трепещущих от нервного напряжения и исполненных самых ужасных, хотя и смутных, предчувствий.

Глава 14

О посетителе, прибежавшем по дороге под покровом ночи

На часах в гостиной было четверть одиннадцатого, когда отец отправился в свою комнату, оставив нас с Эстер одних. Мы слышали, как удалялись его шаги, становясь всё тише, пока он поднимался вверх по скрипящим ступенькам старой лестницы, а потом отдаленный стук двери возвестил, что отец добрался до своей кельи.

Простая масляная лампа, стоящая на столе, освещала гостиную тусклым, неверным светом, отбрасывая таинственные блики на стены, обшитые дубовыми панелями, а от мебели с высокими подлокотниками и прямыми спинками протянулись причудливые тени самых фантастических очертаний. Бледное, встревоженное лицо сестры выступало из темноты с поразительной четкостью профиля, свойственной портретам Рембрандта.

Мы сидели друг напротив друга по разные стороны стола, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были мерное тиканье часов и прерывистый стрекот сверчка за камином.

Было что-то зловещее в этой почти абсолютной тишине. Веселое насвистывание припозднившегося крестьянина нас слегка успокоило, и мы напрягали слух, пытаясь уловить отдельные его высказывания, которые он то и дело отпускал, пока неторопливо брел по дороге к дому.

Сначала мы предпринимали попытки что-то делать – сестра вязала, а я читал, – но вскоре отринули этот тщетный самообман, и просто сидели в напряженном ожидании, обмениваясь пристальными вопросительными взглядами всякий раз, когда потрескивали горящие в камине сучья, или крыса пробегала за деревянной обшивкой стены. В воздухе витало тягостное ощущение неотвратимо надвигающейся грозы, заставлявшее наши сердца тоскливо сжиматься от дурного предчувствия.

Я поднялся и распахнул дверь холла, впуская в дом свежий ночной бриз. По небу плыли рваные тучи, в просвете между ними иногда показывалась луна, освещая окрестности своим холодным белым сиянием.

Стоя в дверях, я мог видеть только край Клумберского леса. Сам дом можно было разглядеть лишь с небольшой возвышенности неподалеку от дома. Сестра, накинув на голову шаль, предложила прогуляться, и мы вместе поднялись на вершину той возвышенности, дабы бросить взгляд на Клумбер-холл.

Нынче ночью окна Клумбер-холла не были освещены. Во всём громадном здании, от ската крыши и до цоколя, не мелькало ни единого огонька. Огромный массив неясно вырисовывался вдали, средь деревьев, окружающих его, такой темный и мрачный, больше напоминающий гигантский саркофаг, чем человеческое жилище.

Нашим возбужденным нервам чудилось что-то устрашающее в этой темной громаде дома и в царящей вокруг зловещей тишине. Некоторое время мы стояли, вглядываясь во мрак, а затем вернулись обратно в гостиную и сели ждать… мы и сами не знали, чего именно ждем, но при этом были абсолютно уверены, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Было около полуночи, когда сестра внезапно вскочила и вскинула руку, призывая меня прислушаться.