Дорогие имена

Эти слова Ленина хорошо известны. Нелишне повторить их еще и еще раз. В них принцип партийного отношения к литературе.

Демьян Бедный остается одним из любимейших поэтов советского народа. Его поэтическое наследство ощущается в сатире некоторых выдающихся современных советских поэтов.

Богатейшее творческое наследство Демьяна Бедного — это сокровищница поэтическо-сатирического опыта. Молодым советским сатирикам есть у кого учиться.

1958 г. 

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

ШАРЖ БОР. ЕФИМОВА

Поэзия была его призванием. Для Маяковского это значило, что он призван сражаться за интересы народа оружием слова. Он считал себя обязанным делать это как солдат революции, беззаветно служащий великому делу. Добиваясь того, чтобы перо было приравнено к штыку, он рассматривал все свое поэтическое творчество как продукцию, необходимую государству, народу.

Он писал вдохновенно. Его вело и направляло служение народу.

Маяковский стал сатириком, потому что сатирический смех нужен народу в борьбе с капиталистическим миром и с пережитками капитализма в сознании людей.

Маяковский убивал своим веселым и злым смехом все реакционное, отсталое, фальшивое. Он смотрел на мир не из кабинета. Он обошел советскую землю и объехал немалую часть земного шара.

Тематика его стихов бесконечно разнообразна, и так же разнообразны виды его сатирического обличения.

Что требовалось от сатирика в годы гражданской войны и интервенции? Разоблачать, высмеивать врагов на фронте и в международной политике. Маяковский вел кинжальный огонь из «Окон РОСТА», писал и рисовал, и его злые эпиграммы были зарядкой боевого духа для бойцов в окопах.

Стране в первые годы мира надо было налаживать государственную торговлю, и Маяковский в броских стихах рекламировал советские товары.

Маяковский разоблачал притаившихся в щелях нового общества двуногих «клопов», рвачей, спекулянтов, взяточников. Он беспощадно высмеивал меньшевиствующих литературоведов, педантов и догматиков, тормозящих развитие советской литературы.

Маяковский принимал на себя удары, которые направлены были против социалистического реализма. Он отвечал сокрушительными ударами смеха на жалкие вылазки литературных пигмеев.

Маяковский пропагандировал учение и программу Коммунистической партии, ее деятельность в замечательных поэмах. Он писал о себе, что диалектику проходил не по Гегелю. Живой, марксистско-ленинской диалектикой пронизаны его стихи. Он видел мир в его революционных изменениях.

Маяковский — великий учитель советских поэтов и в поэтическом творчестве, и в сатирическом мастерстве, и в литературной морали.

Его творчество — великий и безотказный труд. Он не признавал чинов и рангов в литературе. Для него не было деления на жанры важные и неважные, крупные и мелкие. Он знал один вид жанра — нужный.

Мог ли иметь место такой диалог по телефону:

— Владимир Владимирович! Напишите для сатирического журнала небольшую эпиграмму, очень нужно.

— Не могу, пишу поэму, не размениваюсь на мелочи.

Нет, такой диалог был невозможен. Маяковский был великим хозяином-тружеником в советской литературе. Он шел туда, где было всего труднее, где нужна была его помощь.

Маяковский не гнался за славой. Она шла за ним.

Возможен ли был такой диалог по телефону:

— Владимир Владимирович! Напишите стихи в наш журнал.

— Зачем я буду писать в ваш небольшой журнал, который весит только граммы? Я пишу в издания, которые весят килограммы.

Нет, такой диалог был невозможен. Маяковский писал туда, куда нужно было писать.

Краснодеревщики не слали Маяковскому на дом стильную мебель. Жгучим презрением к литературным коммерсантам пронизаны эти известные слова Маяковского. У Маяковского не было дачи с высоким забором. Маяковский не прятался от людей. Он жил на людях.

Возможен ли был такой диалог:

— Владимир Владимирович! Почему давно не пишете для нашего журнала?

— Расчета нет. На эстраде выгоднее: больше платят.

Нет, такой диалог был невозможен. Маяковский любил эстраду, но он высоко ценил честную, внимательную и добросовестную критику.

Он прислушивался к мнению знакомых и незнакомых друзей.

Мог ли иметь место такой диалог:

— Владимир Владимирович! Ваши новые стихи великолепны. Но нам кажется, что вот эту строку следовало бы изменить…

— Ни одного слова, ни одной буквы! Что вы понимаете?! Отнесу в другой журнал. Там все печатают, что им дают.

Нет, такой диалог был невозможен. Маяковский знал себе цену. Он был непримиримо принципиален, но не было в нем и тени высокомерия, спеси и зазнайства.

Маяковский любил советскую литературу как верный друг и строгий судья. Литература была для него партийным делом, и он охранял ее от литературных рвачей и выжиг. Ненависть к ним питалась великой любовью к советской жизни, к социалистическому творчеству, великой заботой о литературе и поэзии, развитию которых и успехам он радовался, как своим собственным успехам.

Пламенный советский патриот, бережно хранивший у сердца «молоткастый, серпастый советский паспорт», Маяковский был истинным другом всех простых людей земного шара, независимо от цвета кожи, расы и национальности.

Великая любовь к социалистической Родине и ко всем простым людям вдохновляла поэта-трибуна. Во всех странах света, под всеми широтами гремел «во весь голос» его набатный призыв неустанно бороться с захватчиками, которые «ведут за войною войну».

Своими стихами, звучащими и сегодня с неослабевающей силой, Маяковский завоевал почетное право, чтобы его подпись одной из первых стояла под обращением активных борцов за мир во всем мире.

1955 г.

ЕМЕЛЬЯН ЯРОСЛАВСКИЙ

Состав редакционной коллегии «Правды» часто менялся на моей памяти. Но неизменным ее членом в течение почти тридцати лет оставался Емельян Ярославский. Он занимал особое положение в редакционном коллективе. Он не ведал каким-либо отделом в редакции. Он и писал не так часто, но его присутствие в редакции имело для газеты большую ценность.

Помню, что первым впечатлением от его фигуры стало удивление: как, вероятно, был красив этот человек в молодые свои годы.

Меня поражала его феноменальная работоспособность. Он не расставался ни на минуту со своим портфелем, который иногда разбухал до чемоданной степени. Он был редактором и членом редколлегий разных теоретических журналов, академиком, членом множества комитетов и комиссий, не раз избирался членом Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Его называли «честью» и «совестью» партии.

Специальностью Емельяна Ярославского была история партии. Он много писал по вопросам литературы и искусства. Немногие знали, что в свободные минуты (а их было очень мало) Ярославский отдается любимым своим занятиям: любовно ухаживает за цветами на даче и пишет картины маслом, причем преимущественно пишет цветы и пейзажи. Он был талантливым художником, но упорно отказывался выставлять свои произведения на общих выставках-смотрах.

Ярославский терпимо относился ко всякому новаторству, если чувствовал в нем искренность и честность. Любил беседовать с работниками отдела литературы и искусства и был как бы неофициальным шефом этого отдела. Но никогда не давил своим авторитетом ни работников газеты, ни вообще мастеров искусства. Он был очень внимателен к людям, это я испытал на себе. Поэтому его все любили и уважали.

В памяти у меня засел такой эпизод.

Это было во время войны. Массовые вражеские налеты с воздуха на Москву уже прекратились, но отдельные визиты непрошеных «гостей» продолжались. А в Большом зале консерватории проходили репетиции седьмой «Ленинградской» симфонии Шостаковича.

На одной из последних репетиций перед самым концертом я увидел рядом Ярославского. Он слушал симфонию первый раз. Я взглянул на него в тот момент, когда фагот исполнял свое знаменитое слово о погибших героях — защитниках Родины. Он плакал, не скрывая слез. Слезы медленно катились одна за другой по его щекам, по густым усам. Он не стыдился своей «слабости». Он не просто «слушал музыку», а глубоко переживал ее.

1964 г.

МИХАИЛ КОЛЬЦОВ[1]

ШАРЖ БОР. ЕФИМОВА

Михаил Кольцов — выдающийся мастер советского фельетона. Это бесспорно. На этом утверждении сходились все писавшие о Кольцове. Правда, одни видели в нем выдающегося публициста-газетчика. Другие, относя фельетон к жанрам литературы художественной, отводили Кольцову место среди писателей.

Подобный спор возникал, в сущности, всегда, когда речь заходила о Кольцове, и в какой-то степени этот спор так и остался неразрешенным.

Фельетон вообще, советский фельетон по преимуществу, принадлежит к «малым формам» художественно-публицистической литературы. Кольцов — выдающийся мастер этой «малой формы». Но он был на пути создания крупных произведений. Литературная деятельность Кольцова оборвалась на «Испанском дневнике», который, к великому сожалению, остался незаконченным. Но и то, что было сделано, говорит о росте дарования Кольцова, о зрелости его мастерства, о том, чего можно было от него ожидать в будущем.

В творчестве Кольцова «Испанский дневник»— это самая высокая ступень, подготовленная годами фельетонного труда. Он мог бы и раньше создать произведения такого же плана, «большой формы». Надо ли сожалеть о том, что он этого не сделал? Важнее понять, почему этого не произошло.

Способности Кольцова были так же разносторонни и многообразны, как его литературные и политические интересы. Но одного таланта не было у этого талантливого писателя, журналиста: усидчивости. Кольцова легко представить себе в самолете, в вагоне международного экспресса, в автомобиле, на проселочной дороге, на океанском пароходе — только не в кабинете. Он был всегда в движении. Он любил жизнь жадно, как художник, а вовсе не как наблюдатель со стороны. Ему надо было чувствовать себя участником жизни, борцом, быть всегда в гуще событий, в самом ее водовороте, где наиболее остры противоречия, где вскипают гребни волн революционного подъема, где всего сильнее накал социалистического строительства, где всегда больше свирепствует реакция.

Кольцов обладал зорким глазом сатирика, умением найти самую слабую сторону в позициях врага, самую смешную, чтобы нанести убийственный удар сатирическим фельетоном.

В фельетонах и очерках разных лет содержится последовательная летопись событий Великой Октябрьской социалистической революции. Но в них и повесть о жизни самого Кольцова. Можно год за годом проследить, где и как он жил, где и с кем встречался, чему радовался и о чем скорбел, как смотрел на жизнь и литературу.

Михаил Ефимович Кольцов (1898–1942) родился в Киеве в трудовой семье. Литературные наклонности его обнаружились уже на школьной скамье в реальном училище. Он составлял сатирические листки, а его брат делал смешные зарисовки для этих листков.

Рано проявился и темперамент будущего писателя-революционера. Кольцов вел постоянную борьбу с тупым школьным начальством, за что был исключен из училища. Он сдавал выпускные экзамены экстерном, после чего поступил в Петроградский психоневрологический институт.

Петроградский психоневрологический институт был в предвоенные и военные годы средоточием революционной студенческой молодежи. Никакой склонности к медицине у Кольцова не было, и он сразу окунулся в бурную студенческую среду, где кипели страстные дискуссии между большевиками и меньшевиками, между марксистами и народниками, между реалистами в литературе и искусстве и декадентами всех раскрасок. В Питере в обстановке предгрозовых годов первой империалистической войны началась самостоятельная жизнь Кольцова. Он должен был учиться и добывать средства к жизни. Он узнал лишения и горький опыт пролетария умственного труда, зарабатывал деньги уроками.

Трудно было передовой молодежи в душной атмосфере предреволюционного времени. И дышать было трудно, и пути в сумерках были еще неясно различимы. Кто знает, скоро ли пробился бы Кольцов, несмотря на свое непреодолимое влечение к литературе, сквозь густую толпу безработной газетной молодежи, да и нашел ли бы он тогда печатный орган, который соответствовал его политическим настроениям, его литературным симпатиям, его жажде жизни-борьбы. Либеральная печать была явно не по складу его натуры. И хотя политические его взгляды еще не сформировались тогда окончательно, ему было не по пути с робкими обывателями и пустыми фразерами. Глубокая, жгучая ненависть к самодержавию, ко всему дворянско-буржуазному строю, к либеральной гнили толкала его влево, к рабочему классу, к подлинно революционной среде.

Грянул 1917 год. И сразу же Кольцов нашел свое место и в жизни и в литературе.

Мы видим молодого, еще никому не известного студента в самой гуще Таврического и Смольного. Вместе с рабочими и матросами он мчится на грузовике, ощетинившемся оружием, арестовывать царского министра. И в то время, когда он выполняет свой революционный долг комиссара, глаза его жадно и пытливо вбирают всю обстановку министерской квартиры, проникают в глубь потрясенных душ старого мира: это мысленные заготовки для будущего очерка и фельетона. Долг практика-революционера соединяется с призванием писателя и публициста.

Девять месяцев «февральского марта», как назвал эти месяцы Кольцов, — это и девять месяцев политической школы. Буржуазия быстро разоблачала себя под натиском революции, под огнем ленинской критики. К Октябрю все павлиньи перья были выдернуты из меньшевистско-эсеровской вороны. Лагери революции и контрреволюции обозначались совершенно четко.

Началась гражданская война, и мы видим теперь Кольцова на фронтах Красной Армии. Там он находит применение и своему литературному призванию и своим организаторским наклонностям. Кольцов — работник армейской печати, издатель и редактор, типограф и журналист. В «Правде» появляются первые его зарисовки и очерки.

Литературная деятельность Кольцова проходила преимущественно в «Правде». Почти двадцать лет подряд миллионы советских читателей, развертывая газетный лист, искали на привычном месте, в подвале или вверху на угловых колонках, фельетоны Кольцова, его разнообразные по теме, но всегда брызжущие юмором резко сатирические очерки и зарисовки или то, что иногда называют «художественным репортажем».

Кольцов писал много, временами ежедневно, писал «оперативно», «прямо в номер», но никогда не повторялся. У него был свой, «кольцовский» стиль — не было стандарта. Он обладал богатейшим воображением и литературной изобретательностью, и поэтому форма его фельетонов была неизменно гибка. Он стал самым популярным журналистом-газетчиком, и почта приносила ему ежедневно десятки писем от читателей.

«Правда» была его политической школой и родным домом.

В «Правде» оформились и закалились его идейно-политические взгляды и литературно-художественный вкус. «Правда» воспитала в нем высокую принципиальность и ответственность. Кольцов поднялся в «Правде» до положения члена редакционной коллегии.

Организаторская деятельность шла параллельно. Некоторое время, в первые годы революции, Кольцов работал в народном комиссариате иностранных дел. В эти годы он посетил много зарубежных стран, был первым советским журналистом, объехавшим Европу и Азию.

Свои впечатления от зарубежного мира Кольцов передавал в путевых очерках и злободневных фельетонах.

Но кипучая энергия его не вмещалась в рамки литературной деятельности. Кольцов организовал большое журнально-газетное издательство с разносторонней и обширной программой. Он редактировал «Огонек», сатирический журнал «Чудак». Кольцов обладал главным талантом организатора — умением собирать и объединять работников вокруг любимого дела, вдохновлять и направлять их. Стоя во главе многих начинаний, он не смог бы сказать о себе: у меня нет времени писать. Напротив, Кольцов работал, чтобы писать, и писал, чтобы работать практически, практическую свою работу рассматривал как работу писателя.

Кольцов первый среди журналистов делает «нестеровскую петлю» и рассказывает об этом в увлекательном очерке. Он организует агитационную эскадрилью имени М. Горького. Он выступает инициатором озеленения городов, он собирает архитекторов, садоводов, инженеров и обо всем этом пишет статьи и очерки. Он ведет широкую кампанию за культурный быт. По его почину возникают сотни образцовых чайных на месте грязных трактиров и пивных.

В борьбе за развитие социалистической культуры завязывается сотрудничество его и дружба с А. М. Горьким. В Кольцове великий писатель узнает некоторые свои собственные черты: неразрывную связь писательского слова с культурным практическим делом. Горькому нравится неуемный пыл Кольцова. Он правильно оценивает организаторские способности журналиста, остроту его фельетонов.

Вместе с Горьким Кольцов издает журнал «За рубежом». Горький привлекает Кольцова к участию в журнале «Наши достижения». Затевая новые культурные предприятия, Горький советуется с Кольцовым, и Кольцов, со своей стороны, просит Горького принять участие в сатирическом журнале «Чудак».

Дружба с Горьким, оставившая след в замечательной их переписке, составляет значительную полосу в последние годы жизни Кольцова.

В эти годы Кольцов много выступает как видный советский общественный деятель. Его речи на Международном конгрессе защитников культуры, на съезде советских писателей содержательны и глубоки. Его имя становится известно далеко за пределами нашей Родины.

Талант Кольцова был в расцвете, когда героическая борьба испанского народа заставляет человечество повернуть голову в сторону Пиренейского полуострова и когда объединившаяся реакция, обезумев от страха и от злобы, старается потушить этот революционный пожар. Героизм испанского пролетариата зажигает революционным энтузиазмом передовую молодежь всего мира… Может ли Кольцов остаться в стороне? «Правда» посылает его в Испанию. Для Кольцова писать — значит участвовать. Он дает высокохудожественные зарисовки боев и замечательные литературные портреты участников — портреты, которые нельзя дать, не будучи самому борцом, революционером. Так создается под пером Кольцова замечательная эпопея героической борьбы «Испанский дневник» — выдающееся произведение художественной литературы. В обширной литературе о гражданской войне в Испании «Испанскому дневнику» принадлежит первое место.

Литературное наследство Кольцова чрезвычайно богато и разнообразно. Это фельетоны и очерки. Размещенные в хронологическом порядке, они поражают своей пестротой. О чем только не писал Кольцов! Беспокойный шум жизни врывался каждый день в окна его рабочей комнаты. Сегодня это злостная нота капиталистической державы против Советского государства, дипломатическая угроза, политический шантаж. Завтра — открытие нового завода на Украине.

Современникам, на глазах у которых творчество Кольцова шумело, сверкало, играло, как светлый горный поток, изменчивый, бурный, поминутно меняющий свое русло, было труднее разобраться в нем, сделать известные обобщения, чем нам. Ныне оно не движется, но и не умерло, не застыло, а живет и искрится, способно волновать читателя, заставить его смеяться или взгрустнуть. Его литературно-художественные краски не поблекли, но теперь оно обозримо от начала, от истоков до преждевременного конца. И мы видим, что отдельные фельетоны и очерки легко объединяются в общие циклы, что в них есть единство и цельность, что это не просто эпизоды, а как бы эскизы и зарисовки, из которых возникает большое полотно. Это не просто смесь произведений, написанных в разное время и по разным поводам, а художественная мозаика, образующая новое большое произведение.

Фельетоны Кольцова, собранные в книгах, живут. Они были в свое время повседневной записью современника, боевого публициста, своеобразным художественным дневником событий. Их отличает партийная принципиальность, идейно-политическая цельность. Ныне их живая современность стала живой историей. Прошлое проходит перед нами, «волнуяся, как море-океан», и так как это — героическое прошлое и так как это прошлое продолжает жить, идет вместе с нами вперед, участвует в героике наших дней, то мы перечитываем фельетоны Кольцова как нашу собственную современность.

1957 г. 

ИЛЬФ И ПЕТРОВ[2]

ШАРЖ БОР. ЕФИМОВА

Судьба литературного содружества Ильфа и Петрова необычна. Она трогает и волнует. Они работали вместе недолго, всего десять лет, но в истории советской литературы оставили глубокий, неизгладимый след. Память о них не меркнет, и любовь читателей к их книгам не слабеет.

Широкой известностью пользуются романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». В новых исторических условиях, на материале нашей современности, Ильф и Петров не только возродили старый, классический жанр сатирического романа, но и придали ему принципиально новый характер.

Мы не знаем, кто играл первую, а кто вторую скрипку в их замечательном дуэте, да и было ли вообще такое деление. Это был и не дуэт в собственном смысле слова, потому что звучали не два голоса, а один. Их творчество неделимо. Только детальное литературно-критическое исследование могло бы решить, что в общей работе принадлежит Ильфу, а что Петрову. Потому ли они сошлись, что были совершенно одинаковы по характеру своего литературного дарования или же, наоборот, один восполнял то, чего не хватало другому? Возможно и то и другое. Во всяком случае, это был редкий и чудесный сплав двух талантов. Они не обезличились, а создали нового и оригинального писателя.

Внешнее представительство в содружестве как бы принадлежало

Петрову. Это был человек широкой, открытой натуры. Он и роста был крупного, и говорил громко, и смеялся раскатисто, заразительно, весело. Он и рассказывать умел занятно и задорно. А Ильф всюду следовал за ним, высокий, худощавый, даже тощий, с узкой, впалой грудью, всегда молчаливый, сдержанный, с застенчивой улыбкой. Он редко высказывался на собраниях, на заседаниях редакции, словно предоставлял говорить за себя своему старшему товарищу. А на самом деле он был старше Петрова на шесть лет.

Первый их роман — это широко развернутое сатирическое полотно с живыми юмористическими красками. Это обширная галерея мелких и мельчайших людишек. Связывает их общая сюжетная линия: двенадцать стульев, которые разыскивает основной герой романа Остап Бендер.