Побег

— Тише, тише, тише! — сказал Александр Григорьевич. — Давайте зайдем в комнату, сядем и все обсудим.

Этот человек верил, что истина и здравый смысл всегда в конечном счете восторжествуют над темными страстями, если стороны успокоятся и толково разберутся.

— Нечего нам обсуждать! Отдавайте бабушку. Нашли дармовую прислугу! Это надо ж такое придумать — старух сманивать! — палила, как из пушки, Алина.

— Какая дармовая? Кого сманили? Что за бред! — жутким, мертвым голосом прошептал Александр Григорьевич.

Сердце в нем тяжело заскакало, сотрясая грудь, вены на висках вздулись.

— Уйди, Саша. Мы сами… — сказала Мария Петровна.

Александр Григорьевич повернулся, ушел в комнату и там стал приседать у открытого окна, шумно и ритмично дыша, ладонью массируя грудину и приговаривая шепотом: «Я спокоен, я совершенно спокоен, приятная горная прохлада струится по моему лбу».

Мария Петровна передала с рук на руки перепуганного Митьку, и сестра поспешно унесла братца, а Мария Петровна, которую горлом взять было невозможно — нервы у нее были покрепче мужниных, — сказала:

— Давайте так договоримся: если вы пришли хулиганить, закройте входную дверь с внешней стороны. А если намерены говорить серьезно, то я вам скажу следующее: Анастасия Дмитриевна не рабыня и не дурочка. Никто ее не сманивал. Она сама пришла и попросилась пожить у нас. Анастасия Дмитриевна! Можно вас сюда на минутку?

Анастасия Дмитриевна — она с самого начала слушала, что происходит в прихожей, и уже успела принять какую-то таблеточку, — вышла, кутаясь в серую шаль, и сказала, глядя в пол (по причине волнения и склероза она некоторые заранее придуманные слова произнесла дважды):

— Я с вами жить не желаю. Я на вас, Алиночка, зла не держу, но жить с вами не желаю. Я хоть и старуха, но тоже человек. А зла я на вас не держу.

— Ну, чего мы здесь стоим! Прошу вас, хотя бы на кухню, — предложила Мария Петровна.

Непреклонно вздернув голову, с презрительной складкой тонких губ Алина проследовала на кухню, где все четыре женщины сели на табуреточки у стола.

— Придется вызвать участкового! — заявила Алина. — Живет человек без прописки. Придется в принудительном порядке препроводить по месту прописки. Такие случаи бывают.

— Что-то не слыхала, — усмехнулась Мария Петровна. Она как сквозь вымытое стекло видела все чувства и расчеты этой мещанки, — И вообще, Алина Николаевна, мы с вами, слава богу, десять лет на одной парте отсидели на родительских собраниях, уж вроде бы знаем немного друг друга. Ну, неужели вы думаете, что мы могли замыслить против вас какую-то подлость? Мы сами, скажу честно, были потрясены позавчера, когда Анастасия Дмитриевна появилась на пороге с тючком. Мы тоже уговаривали ее вернуться.

— Уговаривали! — фыркнула Эличка.

— Вы не волнуйтесь, я комнату у вас не отниму, — заверила Анастасия Дмитриевна, — меняться не буду. Когда помру, все ваше будет. А это вот сейчас возьмите. — И старуха стала стаскивать с пальца через разбухший сустав кольцо с бриллиантом.

Остальные три женщины так и застыли, пораженные. Даже Мария Петровна замерла, почувствовав экстраординарность момента. Такие драматические акции вообще поражают воображение любой женщины, будь она уборщицей или поэтессой.

— Вот тебе, Эличка, на память от ба. Можете продать, купите пиджак или что хотите.

У Элички порозовели щеки. Цену этой штучке в их семействе хорошо знали и знали даже, с какого числа и насколько подскакивала стоимость такого товара.

— Ну. мать, этого от вас никто не требует. — сказала Алина, поняв, что и ей пора в благородство сыграть. А Эличка уже нанизывала кольцо на средний палец правой руки.

— Спасибо, ба, — сказала она и, не скрывая ликования, привстав, чмокнула старуху в висок.

— Поскольку подарок дорогой, — сказала Мария Петровна, понимая, с какой публикой она имеет дело, — давайте, если стороны не возражают, составим расписку — мол, нами, такими-то, получено от добровольно нам подарившей такой-то то-то и то-то.

— Ну. зачем?.. — застеснялась Анастасия Дмитриевна.

— Без нотариуса это все равно пустая бумажка. — заметила Алина.

— Ну. все-таки, чтобы не было потом недоразумений, — сказала Мария Петровна и крикнула в комнаты: — Нина, принеси нам листок бумаги в клеточку и шариковую ручку.

Она допускала, что в случае кончины Анастасии Дмитриевны эти люди могут заявить, что Виноградские присвоили кольцо.

— Не понимаю, что это за недоверие такое! — оскорбилась Алина.

— Почему недоверие? Вещь слишком дорогая. Тут «Жигули» как минимум.

Все расписались в положенных местах на сочиненном Марией Петровной документе.

Алина и Эличка поцеловали Анастасию Дмитриевну в щеки.

— Ну, что же, мать, всегда будем рады видеть вас дома, — сказала Алина. — Насилкой действительно не затащишь, вы сами человек свободный, сами за себя отвечаете.

— До свидания, ба! — сказала счастливая, вся на седьмом небе Эличка.

И они ушли, а Анастасия Дмитриевна осталась жить у Виноградских.

Требовалось от нее совсем немного — быть при Митьке, гулять с ним, кормить, читать ему книжки, отвечать на вопросы. От магазинов, готовки, стирки ее освободили категорически, но, конечно, она. как человек совестливый, то что-нибудь подваривала, то подстирывала, то в магазин с Митькой заходила, если что-нибудь кончалось. По вечерам все садились ужинать, и тут затевался какой-нибудь общий разговор, каких отроду не велось там, у Клюевых. Например, так:

— В Штатах специальная комиссия при президенте подсчитала, что в две тысячи десятом году на земле будут жить тридцать миллиардов человек. Неплохо, а? — объявил Александр Григорьевич, подбрасывая тему для общей застольной дискуссии.

— А сейчас сколько? — спросила Нина.

— Четыре с половиной миллиарда.

— Интересно, чем эти тридцать миллиардов прокормятся? — усмехнулась Мария Петровна.

— Морскими водорослями — не то всерьез, не то иронизируя ответил Александр Григорьевич.

— Есть пострашней проблема — на всех лекарств и вакцин не наберешься, — выступила Нина от лица медицинского сословия. — При такой скученности эпидемии будут охватывать весь мир, как пожар.

— Пандемии, ты хочешь сказать, — поправил отец.

— А я вот думаю, — тихим голосом вошла в разговор Анастасия Дмитриевна, — сохранится ли уважение между людьми, если их будет так много, что и в чистом поле не протолкнешься…

— Конечно, сохранится! — выпалила Нина. — Если люди будут читать хорошие книги, смотреть хорошие телефильмы…

— Стоп-стоп-стоп? — оборвал дочь Александр Григорьевич и даже сделал ей открытой ладонью знак помолчать. — Вы высказали очень интересную мысль, Анастасия Дмитриевна. Прошу вас, продолжайте.

Стянув брови к переносице, он внимательнейше взирал на бабушку. Александр Григорьевич, завотделом литературного журнала, высоко ценил общие соображения о жизни, высказываемые пожилыми людьми без вузовского диплома, считая их слова выражением здоровой народной мудрости. Другое дело, если бы речь шла, например, о причинах казни Дантона или принципах работы лазера — тут бы Александр Григорьевич отнесся к мнению бабушки скептически…

— Вот в деревне дальней, — развила свою мысль Анастасия Дмитриевна, довольная уважительным вниманием к ее словам, — там идет приезжий человек по улице, с ним здороваются знакомые и незнакомые, потому что людей мало, каждый новый человек — событие.

— Совершенно верно! — подхватила Мария Петровна. — А на эскалаторе в метро незнакомые люди здороваются? Смешно и помыслить. Реки незнакомых между собою людей! А тридцать миллиардов — это вообще кошмар, океан людей. Если бы золота было на земле столько же, сколько простого песка, цена золоту была бы копейка кило.

— То есть ты, Машенька, хочешь сказать, что чем больше людей, тем меньше они ценят друг друга? Инфляция человеческой ценности? Правильно я тебя понял? — уточнял Александр Григорьевич.

— Я этого не утверждаю, а опасаюсь, — сказала Мария Петровна, отходя к мойке и принимаясь за посуду.

— А может, Ниночка права, — задумчиво сказала Анастасия Дмитриевна, и Александр Григорьевич опять со вниманием на нее уставился. — Вовсе, может, и не в количестве людей дело, а какое у них сердце. В семье вон как бывает — не миллиард, а всего трое живут и то друг друга не жалеют.

— Правильно! — подхватил Александр Григорьевич. — Воспитание добрых чувств! И вообще лично я считаю, — он обмакнул сушку в чай, — что эта самая президентская комиссия наговорила ерунду. Не будет никаких тридцати миллиардов.

— Война, Саша? — не отворачиваясь от мойки, спросила Мария Петровна.

— Избави бог! Просто даже самые невежественные люди поймут, что нельзя размножаться до бесконечности. Даже мыши перестают размножаться, если в данном ареале обитания их становится больше какой-то определенной нормы. А мы все-таки не мыши, а гомо и до некоторой степени даже сапиенс. Нинка, ты ведь не будешь размножаться до бесконечности? Дай слово!

— Не говори, папа, глупости…

— Вот, пожалуйста, к вопросу об уважении к ближнему!

Однажды, когда бабушка Анастасия с Митькой вышли во двор гулять, малыш остановился как вкопанный, растопырив глаза. Плотный, грузный старик поливал из черного резинового шланга цветочный газон под окном.

— Ну, что, помощник пришел? — спросил старик. — Помоги дедушке. — И он вложил в руки растерявшемуся Митьке шланг. Пришлось, конечно, держась за Митькины кулачки, самому дедушке орудовать шлангом, но при этом старик одобрительно приговаривал:

— Ну, молодец, мальчик! Теперь у нас тут с тобой такие цветы вырастут!

Так Анастасия Дмитриевна познакомилась с одиноким вдовцом, владельцем однокомнатной квартиры на первом этаже Степаном Тимофеичем, и установилось между ними взаимопонимание, а потом и дружба. Говорили они про давление, про ишимию, радикулит, делились опытом борьбы с недугами и прониклись взаимной симпатией.

— А вы вообще-то откуда знаете, что у вас давление? — спросил как-то во дворе на скамейке Степан Тимофеевич.

— Чувствую.

— Чувства обманчивы. Пойдемте ко мне — я вам померяю, а вы мне.

— Я не умею, — сказала Анастасия Дмитриевна и покраснела от того, что мужчина пригласил ее в гости.

— Пойдемте, пойдемте, я вас научу.

Дома Степан Тимофеевич достал из шкафа длинный пластмассовый пенал с аппаратом Рива-Рочи, фонендоскоп и предложил:

— Но только вот что, давайте не просто будем мерить, а сыграем со счетом, а?

— Это зачем же?

— «Что наша жизнь? Игра!» — пропел Степан Тимофеевич басом и закашлялся. Уняв кашель, развил мысль: — Игру надо находить повсюду, особенно в нашем возрасте, когда развлечений уже маловато. Так вот, объясняю правила игры. — У кого давление выше, тот, значит, проиграл и платит штраф по копейке за очко тому, у кого меньше.

— Ну, это несправедливо, — возразила, улыбаясь, Анастасия Петровна. — Мало беды, что давление поднялось, так еще плати. Нет, надо наоборот — у кого меньше цифры, тот платит более больному — на раунатин.

— Нет, нет, нет, — уперся Степан Тимофеевич. — это будет не игра, а какая то жалкая благотворительность! Именно штрафовать за гипертонию, чтобы лучше следил человек за своим здоровьем. Так, внимание, на старт! Сначала я вам, уважаемая Анастасия Дмитриевна! Снимайте вашу кофточку.

— Ну, вы выдумщик, Степан Тимофеевич! — сказала Анастасия Дмитриевна и заголила руку, сдвинув вверх рукав кофты.

— Можете перейти на ты и называть меня Степа, — сказал старик, начиная фукать грушей. — Померить друг другу давление в нашем возрасте все равно, что в молодости, сами понимаете…

— Выпить на брудершафт, — подсказала Анастасия Дмитриевна.

— Вот именно. У вас, милейшая, сто девяносто на сто десять. Боюсь, что с вас причитается. Ну, теперь вы мне. Значит, когда краник откроете, услышите тук-тук-тук. Так вот первый тук — это верх, а последний — низ. Усвоили?

Он снял пиджак, повесил его на стул и закатал рукав ковбойки Анастасия Дмитриевна с помощью Степана Тимофеевича обмотала ему руку черным прорезиненным манжетом, застегнула на крючок. Он помог ей приладить к ушам фонендоскоп и приложить мембрану к его руке у локтя.

— Ну, дальше сама! Поехали! — благословил Степан Тимофеевич.

У него оказалось сто шестьдесят на девяносто пять.

— Так, гражданка Тася! С вас сорок пять копеек. Если такое безобразие будет продолжаться десять дней, как раз наберется на пузырек столичной, и я сопьюсь. Так что лучше лечитесь, если вам моя жизнь дорога.

Он встал, принес две белые таблетки и две рюмки с водой. Анастасия Дмитриевна подозрительно понюхала рюмку.

— Ну, по таблеточке адельфана — за здоровье прекрасных дам! — провозгласил старик. — Можно даже чокнуться. Понеслись!

Они проглотили по таблетке.

— После выпивки полагаются танцы, если память мне не изменяет. Прошу вас! — сказал раздухарившийся, неугомонный Степан Тимофеевич.

— Ну, что вы, Степан Тимофеевич, какие там танцы?

Во-первых, я Степа — вы забыли? А во-вторых, для тонуса немного можно и даже нужно.

Он склонился перед нею в почтительном поклоне, но в то же время довольно решительно потянул ее за локоть со стула. Анастасия Дмитриевна подчинилась. Не отпуская одной рукой партнершу, старик другой дотянулся до трехпрограммного приемника «Аврора» и нажал какую-то кнопочку. Послышался довольный голос диктора: — «…завершили безотвальную вспашку на четыре дня раньше графика…»

— Эх, черт, обычно по «Маяку» в это время музыка, — огорчился Степан Тимофеевич и нажал другую кнопочку. Послышался фортепьянный концерт.

— А ну их! Мы лучше сами, по методу самообслуживания, — сказал Степан Тимофеевич, запел басом: «Чайка смело пролетела над седой волной» — и повел Анастасию Дмитриевну в вальсе.

— Как там дальше? — спросил он танцуя.

— «Окунулась и вернулась, вьется надо мной», — напела, смущаясь, Анастасия Дмитриевна.

«Я страдаю, ожидаю. — с энтузиазмом подхватил, вспомнив, Степан Тимофеевич, и радуясь, что можно танцевать дальше, — друга своего, пусть он любит, не забудет…» Как дальше?

— «Больше ничего», — ответила Анастасия Дмитриевна и села на стул, тяжело дыша.

— Почему это «больше ничего?» Что значит «больше ничего»? Там еще длинная песня.

— Это слова такие — «пусть он любит, не забудет, больше ничего!»

— Странно, не верю. Ну, ладно, давайте чай пить с пряниками.

В цветнике под окном Степана Тимофеевича распускались хризантемы — гордость старика, он вырастил их по книжке, впервые в жизни. Однажды, идя с Митькой из булочной, Анастасия Дмитриевна проходила мимо винного магазина. Около двери слонялся алкаш, предлагая прохожим букет хризантем. Бабушка обеспокоенно посмотрела на букет, а когда вошли во двор, глянула на цветник. На месте хризантем — низкие зеленые пеньки. Бабушка с Митькой зашла к старику, прикидывая, как сообщить помягче.

— Степан Тимофеевич, не знаю, как уж сказать тебе. Беда…

— Цветы что ли?

— Ты знаешь?

— Видел. Ну ладно. Не на помойку же выкинет, стервец, а кому-нибудь подарит, какой-нибудь милой женщине. А та обрадуется, будет у нее светлый день. Конечно, лучше б я тебе их, Тася, подарил. Ну. ладно, ладно… Главное в нашем гипертоническом деле что? Не фиксироваться на неудачах, а ехать дальше.