Побег

— Алиночка, я не хочу, чтоб Эличка подумала, будто я на нее за глаза наговариваю, поэтому я при ней скажу — нельзя так старого человека обижать.

— Что еще такое? — жуя, буркнула Алина, не переводя глаз с тарелки на старуху.

— Опять!.. — брезгливо проговорила Эличка и театрально вздохнула.

— Все порицает меня, что я не всю пенсию сдаю, утаиваю, что много на лекарства трачу, что залеживаюсь.

— Ну, ведь вы, мать, сами ее воспитывали, как и отца ее. Вот и наслаждайтесь плодами вашего воспитания. А насчет залеживания она. между прочим, права — даже по телевизору рассказывали, что лежать при гипертонии надо меньше — ходьба на свежем воздухе разгоняет давление.

— В моем возрасте много не находишься. Это легко им говорить по телевизору.

— Ну, мать, ваши шестьдесят восемь сейчас не возраст, а четвертая молодость. Достаньте там из сумки печенье к чаю. остальное в морозилку. Вы еще скажите спасибо, что вам только за хлебом да за молоком надо ходить…

— Наоборот! — засмеялась Эличка. радуясь возможности сострить. — Если б ма не в «Гастрономе» работала, ты. ба. бегала бы по магазинам и сразу бы гипертонию как рукой сняло!

— Это точно! — не без злорадства согласилась ма. Она поднялась с табуреточки, подошла к окну и закурила сигарету, глядя в темнеющее небо над мириадами желтых окон большого города. Под массивной ее спиной ноги казались слишком тонкими, словно от другой фигуры.

Помыв посуду, бабушка прошла в комнату, разобрала постель и поскорее легла. Звон в ушах усилился, горчичники не помогли. На голову словно напялили тесный чугунный горшок и били по нему тяжелой железной палкой. Теперь, если кто и придет к Эличке, ее, уже улегшуюся, может, и постесняются выгнать на кухню.

Внучка сидела в комнате у матери, там слышались телевизионные голоса, но бабушка подозревала, что невестка и внучка говорят о ней и говорят, конечно, плохое, обидное. И тут ей подумалось уже в который раз, что хорошо бы умереть сразу, потому что, если она тяжело заболеет, они свезут ее в больницу и никогда к ней не придут — ведь когда она в семьдесят втором лежала в больнице месяц, ходил к ней только Андрюша, а Алина не пришла ни разу, а если выпишут из больницы совсем слабую, то ослабшая и похужалая, когда она не сможет ничего делать по дому, она им и вовсе не нужна будет. Но тут Анастасия Дмитриевна вспомнила, что от плохих мыслей еще больше подскочит давление, и стала себе внушать хорошее — все же им пенсия ее не лишняя, не бросят совсем, да и Алина, хоть и тяжелый человек, но не зверь же какой-нибудь, «Литературную газету» выписывает, иногда говорит бабушке, что прочитать.

Но тут в передней раздался звонок, и бабушка съежилась, боясь, что пожаловал Толик, внучкин ухажер, и тогда ее все-таки могут попросить на кухню. Этот Толик, самоуверенный молодец лет двадцати шести, разодетый в кожи и вельветы, с собственной машиной и разными импортными магнитофонами, напористый, как бульдозер, работал якобы на какой-то тайной спецслужбе. «Тружусь на стыке двух миров». — так туманно объяснял он бабушке свою работу. А на бабушкины деликатные расспросы насчет образования отвечал весело и нагло:

— Я, бабушка, доктор наук.

— Каких?

— Не дай вам бог узнать! — и хохотал.

Эличка познакомилась с Толиком на улице, когда «голосовала», ловя такси. Толик чертом, плюя на заповеди ГАИ, круто метнулся с середины улицы к бордюру тротуара — к стройной блондинке в брючках и с сумой через плечо…

Однажды, когда Алина уехала в дом отдыха. Эличка пригласила Нинку и Толика в гости. Нинка, школьная подруга — хорошенький мышонок в очках, нужна была для отвлекающего маневра.

Гостей Эличка принимала в комнате матери, куда отселилась от ба на месяц. Но открывать консервы и откупоривать вино вышли с Толиком на кухню. А тут нелегкая принесла ба за водой, запить лекарство.

— Рано тебе еще, девочка, вином баловаться, — сказала старуха.

— Это сухое, бабушка. Его сейчас в детских садах дают вместо компота, — разъяснил Толик и со звонким «шпок» выдернул штопором пробку.

Старуха покачала головой, вздохнула и, проглотив таблетку, ушла к себе, затворив за собой дверь.

Часов в одиннадцать в передней Эличка громко заговорила:

— Очень жаль, друзья, что так рано уходите, посидели бы еще! — Потом хлопнула дверь.

— Поздно от тебя гости уходят, внучка, — сказала наутро Анастасия Дмитриевна.

— В одиннадцать — это, по-твоему, поздно?! — нервно закричала Эличка.

— В одиннадцать-то ушла Нина, а другие — в четыре утра. Я слыхала, когда дверь хлопнула.

— Не ври! Не шпионь! — Эличка ударила кулаком по кухонному столу. — Сами такое вытворяли в нашем возрасте, что нам не приснится! Святоша, ханжа!

— Не в этом дело, конечно, кто когда от кого ушел. А в том, что человек он мутный, подозрительный. Уж больно шикарно живет, а на какие гуляет, неизвестно.

— Что же, по-твоему, сейчас деньги только у академиков да у мясников? Он на спецслужбе, у них надбавка за секретность.

— Как бы тебе на эту спецслужбу не пришлось ему передачи носить.

— Это не твоя забота! И вообще не желаю больше слушать! — и Эличка закрыла ладонями уши, а потом отняла ладони и злобно, страшно, глядя в упор, добавила: — И не вздумай ма говорить, поняла?

Нинка по телефону на следующий день тоже сказала:

— Слушай, не понравился мне твой Толик. Во-первых, он все таки взрослый мужик, ты рядом с ним кажешься наивным ягненком, обреченным на заклание. И про свою таинственную научную работу он. по-моему, все брешет. У чего руки человека физического труда, — ты присмотрись.

— Детективов ты по телеку насмотрелась, Нинка. Он просто много возится с машиной. Сам все чинит, своими руками. И мне очень даже нравятся его руки — мужские, сильные, облапит — косточки хрустят! — и она засмеялась победоносно.

Захаживал Толик и после, уже при Алине Николаевне.

Алина предупредила дочку:

— Смотри, не принеси мне ребенка в подоле. Безотцовщины не потерплю. Если что-нибудь, скажи — будем делать аборт. В другой раз умнее будешь.

А на бабушкину воркотню, что кавалер подозрительный и деньги у него большие да темные. Алина цедила, глядя в телеэкран:

— Ну, что вы, мать, такая недоверчивая! Уголовники так себя не афишируют. Наверно, правда в какой-нибудь закрытой организации, на спецобъекте. Москва ведь, тут много всего. А может, и химичит, ну и что? Сейчас все химичат, кто как может.

— Ну уж неправда.

— Что «неправда»? Вы мне еще будете сказки рассказывать! — зло усмехнулась Алина. — Не химичат только трусы и блаженные дурачки.

— Ну, неправда, — упрямо возражала бабушка.

— Мать, уйдите к себе в комнату, прошу вас! На работе нервотрепка, так тут еще дома моральные диспуты. Дайте голове отдохнуть.

И бабушка вставала и уходила, а что у нее в эту минуту делалось на душе, абсолютно никого на свете не интересовало.

И вот теперь бабушка, откинув край одеяла с уха и услышав голос Нины, успокоилась, — слава богу, не этот страшный Толик. Нина была хорошей, доброй девочкой. Связывали ее с Элей десять лет сидения за одной партой, но были они очень разные и, конечно же. обречены на полное расхождение в будущем, однако пока еще остаточное детское взаимопритяжение, эффект площадки молодняка, действовало.

Голоса из передней переместились в Алинину комнату — видимо, гостью пригласили к телевизору. Бабушка стала задремывать, но вдруг дверь открылась и кто-то тихонько подошел к постели. Ба приоткрыла глаз и увидела рядом Нину. Миленькая мышка в очках, склонившись, участливо рассматривала Анастасию Дмитриевну. Та даже чуть испугалась.

— У вас давление? — шепотом спросила Нина.

— Да, в ушах звенит.

— Хотите, бабушка Тася, я вас вылечу?

— Это как же, милая? Да ты зажги свет и садись.

Нина включила торшер, подтащила к постели стул.

— У меня обнаружились биосенсорные способности, как у Паолы Шавгулидзе. Вы читали про нее. надеюсь?

— Это которая ладонями?

— Вот именно. Ну. у меня, конечно, не так много биоэлектричества, как у Паолы, но все-таки. Лягте на спину, бабушка Тася. Вот так. чуть пониже голову. — И Нина стала медленно водить ладошками надо лбом и висками старухи, иногда задевая за волосы и брови. — Чувствуете приятное тепло? Чувствуете? Вы думайте о чем-нибудь приятном, расслабьтесь.

Анастасии Дмитриевне и впрямь как будто стало приятно и тепло.

— Но вообще-то от гипертензии лучше помогает не биоэлектричество, а акупрессура. — продолжала уютно, негромко болтать Нина. — Это знаете, что такое? Ну, про акупунктуру вы, конечно, знаете — иглоукалывание, а акупрессура — это без иголок, а нажатием пальцев. Вот так, — и Нина стала легонько нажимать пальцами одной ей ведомые точки на лбу, у переносицы и за ушами Анастасии Дмитриевны.

— Потерпите, бабушка Тася, зато без давления проснетесь.

— Откуда ты все это знаешь, девочка?

— Из журналов из разных, а потом я ведь все-таки в медучилище. Теперь ложитесь на живот, затылком кверху. Дайте я вам помогу перевернуться. — И девушка заботливо помогла старухе повернуться спиной кверху.

Теперь Нинины пальцы пошли плясать по затылку, шее и верхней части спины Анастасии Дмитриевны. От точечной прессуры она перешла к обыкновенному массажу.

— Массаж воротничка оттягивает кровь от мозга, — объясняла Нина, разминая спину бабушки над лопатками. — Так, теперь поворачивайтесь обратно, бабушка Тася!

Бабушка повернулась — опять-таки с Нининой помощью, — и Нина увидела, как мелкая слезинка пробирается из мокрого глаза вниз по овражкам морщин.

— Вам больно? — с ужасом спросила Нина.

— Нет. что ты, девочка! — Анастасия Дмитриевна утерла слезу краем пододеяльника. — Наоборот, хорошо, спасибо тебе. Не обращай внимания.

Неловко было бы объяснять этому полуребенку, что за последние тридцать лет ее никто не погладил по голове, даже сын Андрюша, когда приходил в больницу в семьдесят втором.

— Ну, а как у вас дома? — чтобы перевести разговор на другое, — спросила Анастасия Дмитриевна, — Довольны вашей богомолкой?

— А вы разве не знаете? — чуть не крикнула Нина. — Вам Эля ничего не рассказывала?

— Она мне ничего не рассказывает, только приказывает и отчитывает.

— Что вы! У нас же такое потрясное событие произошло!

Анастасия Дмитриевна знала, что Виноградские где только не искали няню для Мити, Нининого братика, пока, наконец, мать Нины, ежедневно пробегавшая к троллейбусу мимо церкви у метро «Сокол», не додумалась поговорить со старушками, стоящими на паперти. И одна в белом платочке, чистенькая, собиравшая милостыню, согласилась пойти в няньки. И все вроде было хорошо, Митя много гулял с новой няней, порозовел.

— Какое же у вас событие стряслось? — спросила Анастасия Дмитриевна.

— А то, что мама поехала в Люберцы, у них там филиал института, а в электричке глядит — по проходу нищенка-старушка пробирается с внучонком, милостыню собирает: «Подайте на внучонка-сиротку, мать родами умерла, отца в шахте завалило». Глядь, а это наша нянька Фиса с Митькой. Представляете? Мама чуть в обморок не упала, закричала так, что весь вагон повскакал, решили, что мать нашлась, которую считали погибшей в роддоме. Ну, конечно, сами понимаете, мы эту преподобную Фису-Анфису вытурили. И вот теперь опять проблема, кому с ребенком сидеть. Маме хоть уходить из аспирантуры, а у нее кандидатская на носу. А я тоже не могу занятия пропускать. В общем, кошмар какой-то!

В это время в комнату заглянула Эличка.

— Нинка, ты что, тоже заснула тут? Иди скорее — Пугачиха поет!

— Спите, бабушка Тася, послезавтра еще один сеанс сделаем! — Нина еще раз провела ладонью по седым негустым волосам Анастасии Дмитриевны, погасила торшер и вышла.

На следующий день, часа в три дня Эличка в вязаной пегой кофте, покачиваясь на каблучках, жала кнопку звонка своей квартиры. Раззз, еще рраззззз. «Померла, что ли». — подумала Эля и полезла неверной рукой в свою холщовую суму за ключом. Сегодня она покачивалась не из кокетства, — ее мутило, нужно было срочно, в секунды добраться до туалета. В двенадцать позвонил Толик, сказал, что у него «окно в графике». Они поехали в «Националь», быстренько позавтракали — у Толика были там свои ребята официанты. Эличка испытала жгучие муки стыда — уж там-то, в престижном «Национале» был совершенно необходим кожаный пиджак. Эличке казалось, что никто из сидевших за столиками не поверил в ультра модность ее кофты, а все сразу догадались, что это вигониевое рукоделье снято со старой бабки. Толик подливал ей яично-желтого, густого, как подсолнечное масло, ликера, а сам пил едва-едва — за рулем все-таки. Но взял с собой из ресторана цветастую бутылку и кулек с жареными куриными пупками. «Хотя табака у нас сегодня идут с четырех, но родному все сделаем», — сказал, вручая пакет, официант с лицом государственного мужчины. В лесу из машины не выходили, — было мокро от ночного дождя. Спинки передних сидений откидывались горизонтально, что было новостью для технически необразованной Элички. Пили из горлышка по очереди. «Под балдой мне в город соваться не надо, доедешь на автобусе до метро «Текстильщики», а там тебе просто. А я отсюда сразу на объект — задами, огородами», — объяснил Толик и высадил Эличку у какой то пригородной автобусной остановки, а сам развернулся и умчался. В автобусе Эличку развезло, у «Текстильщиков» за палаткой «Пиво — квас» вырвало, но без полного облегчения.

Наконец она нащупала на дне сумки ключ и отперла дверь. Ба. к счастью, не было, — читать мораль ей Эличка запретила, но и осуждающие взгляды и порицательные вздохи тоже осточертели. Слава богу, вовремя ушла в свою аптеку. Из туалета Эличка, придерживая джинсы, перебралась в ванную, ополоснулась, умыла лицо холодной водой и повалилась на тахту. «Да, мать права — мужики сволочи, тоже — не могли десятку дать на такси». И тут ей вдруг показалось, что комната как-то упростилась, чего-то в ней не хватает привычного. Присмотрелась: нет будильника бабкиного, что стоял на столике у окна, на расстоянии протянутой руки от кровати. И постель ее. раньше припухлая под покрывалом, осела, уплощилась. Что-то новое, тревожное уловила Эличка. Она даже встала, осмотрела комнату, переднюю — там не оказалось шлепанцев Анастасии Дмитриевны. На кухне, на клеенке белела записка: «Я от вас ушла. Вы ко мне относитесь плохо. Я тоже человек. А. Д. Клюева».

Вечером ма сказала:

— Придет, никуда не денется. Раз тапки взяла, значит, с моста в реку не кинется.

Но нахмурилась и. стоя лицом к кухонной раковине — мыла посуду после ужина. — добавила:

— А с квартирой может свинью подложить. Если захочет разменяться, то две и одну за наши две мы не получим. А нам с тобой в одной комнате оказаться — это не подарок ни тебе, ни мне. Вот ведь что.

Эличку же, в общем, даже и не огорчило, что ба сгинула, — свободней и просторней будет, но было жаль кольца с бриллиантом, которое ей. может, досталось бы после смерти ба, а теперь еще неизвестно. А о том, что ей теперь придется варить, подметать, подстирывать, она даже не подумала, считая само собою разумеющимся, что этим займется ма…

Стали прикидывать, куда могла уйти старуха. Хаживала она иной раз к Семеновне из 89-й квартиры смотреть старые фильмы по четвертой программе, когда Алина смотрела свои по первой. Эличка отправилась на розыск в восемьдесят девятую. «Нет, нету ее у меня, — сказала Семеновна, стоя в толстых носках на потертом коврике в передней. За ее плечом виднелась комната с гобеленом над кроватью — олени пьют из озера. — Да. говорила, что ушла бы к хорошим людям, потому что вы, мол. обижаете ее, да кто, говорит, меня возьмет, кому я нужна, если свои не любят. Выходит, все-таки с кем-то договорилась».

— Так. Завтра весь дом будет знать, что я свекровь выжила. Не сообразили мы. — сказала, выслушав дочь, Алина. Она смотрела «Клуб кинопутешествий» — папуасы лепили горшки без гончарного круга, на весу, на глазок. Зато они знали русское слово «топор» — еще от Миклухи-Маклая, — Если до двенадцати не объявится, надо искать.

И тут Эличку осенило — вычислила. У Нинки-то опять без няньки остались, вот Нинка бабку и ублажила своей ерундистикой — электроладонями и сманила.

— Она у Нинки Виноградской! Я знаю! — с охотничьим азартом сказала Эличка и подняла телефонную трубку.

— Да, у нас, — сразу призналась Нинка. — Почему это сманила? Что за глупости! Человек сам пришел. Анастасия Дмитриевна, возьмите трубку и скажите им.

Анастасия Дмитриевна шла долго, с неохотою, боялась тяжести предстоящего разговора. А с этого конца трубку взяла Алина.

— Ну чего тут объяснять, я все написала. Нашли записку? Ну и все.

— В общем, так, Анастасия Дмитриевна! — жестко прервала Алина. — Если завтра к семи вечера вы не вернетесь, мы примем меры.

— Какие еще меры?

Но Алина уже положила трубку.

На следующий день к семи вечера бабушка не вернулась. К восьми тоже. В девять Алина и Эличка вошли в квартиру Виноградских. Отворила им Нина.

— Что это еще за подлость такая, живых людей красть? — загремела Алина в передней.

Из разных дверей на шум вышли все остальные Виноградские — Мария Петровна с Митькой на руках и Александр Григорьевич в спортивном костюме с пузырями на коленках, в шлепанцах, с «Новым миром» в опущенной руке — указательный палец в страницах, чтобы не потерять место.

— Мать, где вы там? Собирайтесь домой! — крикнула Алина мимо голов в глубь квартиры.

— А ты тоже. Нинка, я от тебя никогда не ожидала — подлизалась к глупой старухе, по головке погладила и увела! — так же, как мать, презрительно кривя рот, заявила Эличка.