Собрание сочинений. Том 6. Граф Блудов и его время (Царствование Александра I)

Камчатка, по смене флота капитана Извекова, находилась в управлении капитана Григория Нилова, человека нерадивого и особенно подверженного слабости пьянства; он всем ссыльным предоставил полную свободу ходить и знакомиться с кем они хотели. Большерецк заключал в себе тогда не более 35 домов: гарнизон его состоял из 70 казаков, не исключая из сего числа стариков и малолетных; сверх того многие из служивых были в беспрестанных командировках. Там новопривезенные арестанты нашли старых ссыльных и в числе их: бывшего камер-лакея правительницы Анны, Гурченинова, который в 1742 году участвовал в заговоре против императрицы Елизаветы Петровны[96], также Семена Гурьева, сосланного в 1762 году, Хрущова (бывшего капитана гвардии) и Магнуса Мейдера (бывшего адмиралтейского лекаря).

Все они, более или менее образованные, могли иметь преимущество пред прочими жителями Большерецка, не исключая самого Камчатского командира Нилова, у которого Бениовский или Бейноск (как его там всегда и даже после во всех официальных донесениях называли), приобрел особенную доверенность: он, между прочим, обучал его сына иностранным языкам и математике. Между тем он начертил для будущего своего предприятия карту Камчатки и островов Курильских и Алеутских[97] и в начале следующего 1771 года тайный заговор его и Винблада с Степановым, Батуриным, Пановым, Хрущовым, Мейдером и Гурчениновым достиг совершенной зрелости. Они успели склонить на свою сторону Чулошникова, приказчика купца Холодилова с его работниками, штурмана Чурина, штурманского ученика Бочарова, священнического сына Уфтюжанинова (которого Бениовский обучал вместе с капитанским сыном), шельмованного казака Рюмина, нескольких матросов и камчадалов. Простым людям они внушали, что Бениовский и привезенные с ним арестанты страждут невинно за государя великого князя Павла Петровича. Бениовский в особенности показывал какой-то зеленый бархатный конверт, будто бы за печатью его высочества с письмом к императору Римскому о желании вступить в брак с его дочерью, и утверждал, что будучи сослан за тайное посольство, он однако же умел сохранить у себя столь драгоценный залог Высочайшей к нему доверенности, который и должен непременно доставить по назначению. Он не мог только подговорить Гурьева и прибил его. Такой поступок обратил на себя внимание даже и капитана Нилова, который приказал приставить к Бениовскому и Винбладу в их квартиры по одному солдату и еще одного к двум русским, их соучастникам. Бениовский не принял приставленного к нему караула и в тот же день дал знать всем своим, чтобы ночью были готовы на дело. Штурманские ученики Зябликов и Измайлов подслушали их разговоры, спешили в Большерецкую канцелярию и объявили о том караульным, которые, будучи пьяны, не хотели поверить их словам, тем более, что и Измайлов был тоже в нетрезвом виде: он и Зябликов хотели известить самого капитана, но никак не могли к нему достучаться.

Во 2 часу ночи необычайный крик часового привел в тревогу канцелярию; но уже было поздно. Бениовский, Винблад, Батурин, Панов, Степанов, Хрущов, Чулошников, крестьянин Кузнецов, матрос Ляпин и многие из промышленников бросились на дневального и часовых, обезоружили их, посадили на гауптвахту, потом явились пред квартирою капитана: там в большой прихожей спал сын его и сержант Лемсаков, в малой – казачий пятидесятник Потапов, в черной избе – три вестовые казака и двое камчадал, работников. Мятежники страшно застучали в дверь; сержант первый услышал их и разбудил сына Нилова: «что спишь? Вставай; пришли многие люди и ломятся!» А сам старался удержать дверь, запертую крюком. Сын немедля бросился к отцу, который, как бы предчувствуя вечную с ним разлуку, прижал его к себе так крепко, что он едва мог вырваться из рук его и скрыться в отхожее место. Злодеи ворвались крича: «Имай, хватай, режь, пали, вяжи!»

Нилов три раза кричал – «Караул!» и звал вестовых; голос его замолк в страданиях: ему изрезали ножом левую руку, лицо под ушицей пробили насквозь, и нанесли глубокую язву в ногу; мертвое тело, покрытое синими пятнами и кровью, вытащено в сени и брошено. Сержант и прочие люди связаны и уведены на гауптвахту, кроме казака Дурынина, пролежавшего все время под столом. Отсюда мятежники, овладевшие уже казною, двумя пушками и всеми военными припасами обратились в 3 часу утра к дому Сотника Черного, где встретили храброе сопротивление. Сын его, Ларешный казак Никита Черный, долго не пускал их и по выломке дверей, стрелял в них из ружья, но в ответ на выстрел посыпалось более 40 пуль в двери и окна из ружей и пистолетов. Черный был взят и отведен под стражу; собранные им за казенное вино деньги захвачены; жена с детьми и престарелый отец оставлены в избе, претерпев поругание. Бениовский, сидя в судейской комнате Большерецкой Канцелярии, распоряжал всеми действиями как полный начальник; велел хоронить убитого капитана, а народ приводил к присяге на верность подданства новому государю. На другой день, 28 апреля, готовили паромы, на третий нагружали их пушками, военными снарядами и провиантом. Сообщники его между тем грабили кого хотели, отчего многие жители принуждены были даже бежать и некоторое время скрываться в тундрах. 30 апреля вся шайка отправилась вниз по Большой реке до гавани Чекавинской: тут она ограбила магазин с провиантом, захватила казенный галиот Св. Петра, приготовила его к походу, водрузила на нем знамя императора и назвалась: «собранною компаниею для имени Его Императорского Величества Павла Петровича». Все дали присягу защищать прапор до последней капли крови, а Бениовский, сверх того, защищать присягнувших тому прапору.

3 мая он еще требовал чрез казака Рюмина присылки ему из Большерецка водой провианта, под опасением жестокого взыскания; Рюмин возвратился 7-го числа. Между тем Бениовский обще с Степановым, составили объявление, которое, за исключением одного Хрущова, подписали все главные зачинщики бунта и вместе с ними: Соликамский посадский Иван Кудрин, Алексей Савельев и Великоустюжский купец Федор Костромин (каждый за девятерых своих товарищей); штурманские ученики Бочаров, Зябликов и Измайлов; Устюжский крестьянин Кузнецов за матросов, казаков, Береснева, Семиченкова, Потолова, Ляпина, Софронова и Волынкина; далее, своеручно, за матросов казак Алексей Андреянов; в должности приписного канцеляриста Спиридон Судейкин, казак Иван Рюмин, капрал Перевалов за себя и за солдата Коростелева и священнический сын Устюжанинов, также за себя и за подушного плательщика Ивана Попова.

В сем объявлении, которое ими подписано 11 мая, а 12 того же месяца отправлено с боцманом Серогородским в Большерецкую Канцелярию, для отсылки по адресу в Правительствующий Сенат, они, изложив кратко, что законный государь Павел Петрович лишен престола, старались выказать в черном виде все главнейшие распоряжения императрицы, утверждая, что Польская разорительная война ведется единственно для пользы Понятовского; что служащие к общему пропитанию народному промыслы вином и солью отданы на откуп немногим; что от монастырей отобраны деревни на воспитание незаконнорожденных детей, тогда как законные остаются без презрения, что у созванных для сочинения законов Депутатов отнята возможность рассуждать стеснительным наказом; что дани налагаются на народ необычайные и требуется оброк с увечных и малых, равно как и с здоровых; что за неправосудие штрафуются судьи только деньгами, тогда как за правильный суд, если только при том что-либо возьмут с тяжущихся, исключаются из рода человеческого; что добыванием золота и серебра пользуются одни царские любимцы; народ коснеет в невежестве и страждет и никто за истинные заслуги не награждается; что наконец и Камчатская земля разорена самовольством начальников.

По смыслу некоторых мест объявления можно заключить, что из сообщников Бениовского один или два (вероятно Панов и Степанов) посланы были в ссылку за сопротивление наказу о сочинении Уложения.

Сообщники изъясняют еще, что желая пособить советом тридцати трем промышленникам, будто бы несправедливо осужденным работать без платы своему компанейщику (Холодилову), они тем навлекли на себя негодование капитана Нилова, который велел взять их под караул, и сие-то заставило их, вместе с угнетенными, объявить себя в службе законного Государя: что они и привели в действие, арестовав Нилова (коего от страха и пьянства разбил паралич), и избрав на его место достойного предводителя Бениовского.

Между тем в Большерецкой Канцелярии еще 30 апреля от 83-х человек приказных, военных и купеческих, оставшихся без начальника, объявлено, что они, до присылки к ним нового командира, выбрали в сию должность штурманского ученика Софьина, который и привел их к присяге на верность императрице и потом с выборными от каждого сословия освидетельствовал все оставшееся казенное имущество. В тот же день положено обо всем рапортовать в Охотск и дать знать на суда и командующему в Тагильской крепостце подпоручику Андрееву, а из Верхнекамчатской избы просить средств к защите, за неимением которых безоружные жители Большерецка должны были удовлетворить требование Бениовского о снабжении его провиантом. Сведав, что он хочет идти к устью реки Колпаковой для овладения судном Св. Павла, Софьин спешил предварить о том командира оного подштурмана Невотчикова. Несмотря на дальность расстояний вся Камчатка, в продолжении двух недель, пришла в тревогу. Верхнекамчатская изба не замедлила выслать два орудия и 12 человек нерегулярной команды с наставлением остановиться в Малкинском острожке и не прежде подойти к Большерецку, как узнав наверное, что неприятеля там уже нет. Из той же избы сообщено и в Нижнекамчатскую с требованием 40 вооруженных людей. Но в Большерецке все уже было покойно. 14 мая возвратившиеся с Чекавки задержанные злодеями в аманатах: Тотемский купец Казаринов, казак Никита Черной, боцман Серогородский, сержант Данилов и другие привезли с собой известие, что Бениовский с сообщниками вошел в море, сожалея, что не всех забрал с собой и утверждая, что на пути своем попросит кого-либо, чтобы и остальных отвез в лучшие места, и говоря вслух, что Европа с Турцией уговорилась разделить Россию на четыре части. Для подробного донесения начальству, допросы производились в Канцелярии ежедневно и кончены к 13 июня. Положено отправить в Охотск сержанта Данилова на галиоте Св. Екатерины, и с ним присланный от Бениовского запечатанный конверт на имя Сената и окровавленную постель Нилова, также рапорт обо всем происшедшем и ведомости расхищенному и уцелевшему казенному имуществу[98]. Команда Большерецкого острога сдана присланному от Нижнекамчатского Начальника, Прапорщика Норина, каптенармусу Ерофею Рознину.

9-го июля галиот привез в Охотск донесение Большерецкой Канцелярии. На нем же прибыли и Софьин, тревожимый своим знакомством с мятежниками, купец Казаринов и многие рабочие люди – очевидцы бунта. Командир Охотского порта полковник Пленислер, старик слабый, вместо того, чтобы немедленно о столь важном событии рапортовать в Иркутск, вздумал дополнить Большерецкое следствие показаниями людей прибывших из Камчатки и не прежде 26 августа отправил рапорт, сберегая казенный интерес, с попутчиком, который долго промешкал в Якутске; отчего Иркутское губернское начальство еще прежде прибытия его известилось о бегстве Бениовского чрез полковника Зубрицкого, находившегося в Охотске для исследования ссор Плениснера с бывшим Камчатским командиром Извековым. Зубрицкий, имея уже и сам неудовольствия с Плениснером, охотно принял донос копииста Злыгостева, что он медлит с донесением и спешил довести о том до сведения Иркутской губернской канцелярии.

Таким образом Иркутское начальство не могло отправить в Сенат своего рапорта ранее половины октября. Он получен в столице в начале января, тогда как Императрица, узнав уже посторонним образом о Камчатском событии, писала собственноручно к Иркутскому губернатору генерал-лейтенанту Брилю: «Как здесь известно сделалось, что на Камчатке в Большерецком остроге за государственные преступления вместо смертной казни сосланные колодники взбунтовались, воеводу до смерти убили, в противность нашей Императорской власти осмелились людей многих к присяге привести по своей вымышленной злодейской воле, и потом, сев на судно, уплыли в море в неизвестное место, того для повелеваем вам публиковать в Камчатке, что кто на море или сухим путем вышереченных людей или сообщников их изловит и приведет живых или мертвых, тем выдано будет в награждение за каждого по сто рублев. Есть ли или в Охотске или Камчатке суда есть наемные, то оными стараться злодеев переловить, а если нет, то промышленным накрепко приказать, что есть ли сии злодеи где наедут, чтобы старались перевязать их и при возвращении отдать оных к суду ближним начальникам Нашим, дабы с ними поступать можно было как по законам надлежит, бездельникам подобным в страх и пример».

В особом рескрипте к нему же 1-го января 1771 года, Государыня изъясняет, что хотя не имеет от него никакого известия о помянутом происшествии, однако ж уверена, что он уже все по возможности сделал к приведению Камчатских дел в порядок и с тем вместе сама предлагает ему разные советы.

7-го февраля получен был в Сенате второй рапорт из Иркутска уже с подлинным следственным делом, доставленным туда от Плениснера и с секретным конвертом Бениовского на имя Сената.

Ее величество, по докладу ей генерал-прокурора князя Вяземского о всех обстоятельствах сего дела, изволила Высочайше повелеть в 25 день февраля: «Плениснера отрешить от должности, поручив ее Зубрицкому; копиисту Злыгостеву дать чин и полугодовой оклад жалованья; в производимых допросах не делать притеснения невинным; отыскать и допросить священника Уфтюжанинова, которого сын бежал с мятежниками, а купца Казаринова, который сам предъявил начальству письмо сего священника к Бениовскому, если содержится под арестом, освободить.

Узнав, что сосланный в 1762 году Семен Гурьев, не только не пристал к злодеям, но даже претерпел от них побои, Императрица разрешила ему жить в калужских деревнях братьев его, под их присмотром и ту же милость оказала родному его брату Ивану и двоюродному Петру, поселенным в Якутске без лишения дворянства[99].

Между тем, как на берегах Охотского моря и в Камчатке новые начальники брали против мятежников меры осторожности, сии последние уже были далеко; впрочем, до половины 1772 года не имелось об них с сей стороны известия. Только в августе Иркутский губернатор донес Сенату, что пограничный комиссар Игумнов, сопровождавший в Китай духовную миссию, слышал там от миссионера Августина о приставании прошлым летом в Макао корабля, на котором было около 110 человек и коего начальник, говоря по латыни, утверждал, что они поляки, едущие с русским товаром от реки Амура в Восточную Индию. Но правительство наше знало уже о возвращении Бениовского в Европу. Мореплавание его, по описанию очевидцев, совершилось следующим образом:

Не смея пускаться в океан, он придерживался берегов и направил путь свой вдоль островов Курильских. Пристав к семнадцатому из них, именуемому Козою, он скоро проведал о тайном против себя заговоре. Штурманские ученики Измайлов и Зябликов (те самые, которые хотели донести капитану Нилову о злоупотреблении Бениовского и вероятно насильно увлеченные им) и матрос Софронов старались составить партию, чтобы, воспользовавшись выходом мятежников на берег, отрубить якорь и возвратиться в отечество. К ним присоединился еще Камчадал Паранчин (увезенный с женой будто бы за долг Хрущову) и 10 других человек. Матрос Андреянов, которого они также думали склонить, выдал их всех. Бениовский хотел сначала казнить смертью начальников заговора, но переменил ее на жестокое наказание кошками, и 29 мая пустился далее, велев оставить Измайлова и Паранчина с женой на том же необитаемом острове; Зябликов и Софронов изъявили готовность следовать за ним беспрекословно.

7-го июля мятежники прибыли к берегам Японии и объявили о себе, что они голландцы и едут в Нагасаки; японцы не пустили их на берег, доставляя впрочем к ним на галиот все нужное к продовольствию; потом также не хотели и отпустить их в море, дав тем повод заключить, что имели намерение забрать и истребить их и может быть только ожидали на то разрешения из своей столицы, поступив уже таким образом с некоторыми европейскими судами. Бениовский должен был (12 июля) пушечными выстрелами открыть себе выход из бухты.

19-го июля галиот прибыл к острову Исмайскому или Тайнаосима, которого жители оказали путешественникам самый ласковый прием. 31-го июля отправился далее и 7-го августа достиг острова Формозы. Здесь, после нескольких миролюбивых сношений с дикими островитянами, открылась явная с их стороны вражда. Бывший капитан Панов, юнга Попов и Логинов убиты 17 августа на берегу, когда запасались водою, Ляпин и Козаков ранены. Озлобленный сим Бениовский приказал истребить одну лодку с островитянами и сжечь все их жилища в окрестностях бухты.

26-го августа открылся Китайский берег; 1-го сентября галиот остановился на рейде близ Тасона. Дружелюбное обращение китайцев оставило приятное впечатление в памяти русских беглецов, которые их с своей стороны дарили и взяли у них лоцмана для доведения судна к Португальским владениям. Миновав 11-го сентября Кантон, они на другой день прибыли к Макао, где нашли до 20 европейских судов разных наций.

Здесь русские узнали обман, до которого себя допустили. Бениовский, говоря по латыни, один только и умел объясняться с губернатором города; жил у него в доме, продал ему галиот с орудиями и такелажем, как свою собственность, объявил ему, что его отечество Венгрия, куда и должен возвратиться, посему и всем русским велел также называться унграми и запретил им креститься и молиться образам. Скоро рассорились с ним и главнейшие его сообщники Винблад и Степанов; Бениовский же успел оклеветать всех в злоумышленном намерении произвести бунт и завладеть городом. Вся шайка была взята под стражу, рассажена по тюрьмам и таким образом вынуждена смириться, кроме Степанова, который лучше захотел остаться в заключении, нежели дать подписку в покорности своей Бениовскому и в подданстве Римскому императору.

При сем случае Бениовский выдал возмутившейся против него команде своей следующую прокламацию:

«Барон Мориц Август Аладар де Бенев, его императорского Римского величества обрист и его высочества принца Алберта, герцога Сакс-Тешинского действительный камергер и советник, его же высочайшего секретного кабинета директор и прочее, всем господам офицерам и всей компании:

«Дошло ко мне известие вашего против меня роптания и сбора, который между вами самими несогласие приводит, мне и государю моему в нечесть служит и в последнее всю учрежденную компанию разрушает.

«Для чего я, узнавши сборщиков дела сего, хотел для вашего благополучия взять под караул, но понеже вы сами вашею просьбою сделали, что я от такового намерения отступил и больше их одобрили: ибо я от одного из оных получил ругательное письмо, которое меня в огорчение приводит.

«Вы знаете искренность мою, из того одного заключить можете, что я будучи в чужом еще государстве, все надобности для вас заопатрил[100]. Вы то, что я вам обещал, можете требовать у меня, когда я в моем отечестве буду. А здесь хитрость заводить смешно и вам самим вредно. Я сим письмом напоминаю вам: образумтеся, не давайте себя в обман людям, которых лукавство вам уже известно. Последнее есть, что я вам пишу. Если вы меня искренно любить и почитать будете, то вам клянусь пред Богом, что моя горячность к вам ежедневно доказана будет; ежели напротив я увижу, что ваши сердца затвердели и меня больше почитать не будете, то сами вы заключить можете, чего от меня тоже ожидать надлежит».

По примирении же он писал к ним 26-го ноября:

«Любезные дети! вы знаете, что я усердно старался всегда для вашего удовольствия и что я до последнего определил вас защищать, а для вашего благополучия все старания приложить, в том вы уверены быть можете».

«Правда есть, что с немалым оскорблением слушал я ваше роптание и противление против меня; но как я теперь уже уведомлен, что вы обмануты лестью и ложным обо мне предсказанием, и так я вас более не виню и дело сие поминать не хочу».

«Имейте усердие ко мне. Я буду с Божьею помощью вам защитою, никакого оскорбления вам не будет; пища и одежда вам честные будет, и ежели Бог, Всевышний владыка, нас в Европу принесет, то я вам обещаюсь, что вы вольные будете и со всяким удовольствием, хотя во весь век ваш содержаны; что писавши рукою своею подтвердил».

Климат города Макао был вреден для русских. 15 человек сделались там жертвой смерти: в том числе Гурченинов, Чурин и Зябликов.

Бениовский для отвозу в Европу остальной компании нанял два французских фрегата и отправился с ними 4-го января 1772 года, не взяв с собой одного лишь Степанова. На сем переезде умер Батурин. 6-го марта странники прибыли к городу Св. Маврикия и оставили там четырех больных своих; 24 марта пустились далее и 7-го июля достигли Порт-Луи во Франции, лишась на пути еще трех человек.

Скоро по прибытии во Францию Бениовский уехал в Париж с проектом завоевания острова Формозы, и напечатал в газетах пышное объявление о своих подвигах, осыпал русское правительство всеми возможными укоризнами, стараясь опровергнуть помещенное в русских ведомостях известие о его бегстве из Камчатки и утверждая, что он взял Большерецкую крепость приступом, при полном со стороны капитана Нилова сопротивлении, и т. п.

Предложение, сделанное им французскому правительству, было сначала принято; но вместо Формозы назначен Мадагаскар. Он обещал употребить к сему делу русских и получил сверх того позволение набирать других охотников. Но многие из русских помышляли о возвращении на родину. В отсутствие его из Порт-Луи, родились между ими беспокойство и ропот; они писали к нему в Париж, что и заставило его отвечать им 1-го февраля.

«Ребята! я ваше письмо получил. До моего приезду ваша командировка отменена есть. После всякой мне свое намерение скажет. До моего приезда живите благополучно. Я есмь ваш приятель барон де Беневской». Возвратясь в Порт-Луи уже 19-го марта 1773 года, он убедил 11 человек следовать за ним в неизвестную, по воле короля, морскую экспедицию. В том числе были: священнический сын Уфтюжанинов, бывший приказчик Холодилова Чулошников, два матроса: Андреянов (с женою) и Потолов, и шесть бывших работников Холодилова. Из прочих сотоварищей его странствования, швед Винблад остался в Порт-Луи и потом возвратился в Швецию; Хрущов вступил во французскую службу капитаном; Кузнецов поручиком, Мейдер лекарем. Пять человек умерло в Ларианском госпитале. Но большая часть (восемнадцать человек), не желая разделять своей судьбы с Бениовским, несмотря на все его убеждения, решились возвратиться в отечество и отпущены им из Порт-Луи с письменным видом, где он их назвал своими волонтерами, имеющими следовать в отечество их – Венгрию!

С.-Петербургский кабинет также знал уже, что Франция, вооружив для Бениовского фрегат, отправляет его будто бы для завоеваний в Ост-Индии. Сие было причиной данной 26-го марта 1773 года новоопределенному главным командиром Камчатки премьер майору Бему секретной инструкции усилить меры осторожности на случай покушения Бениовского против Камчатки.

Между тем, вышедшие из Порт-Луи мнимые венгерцы, достигнув пешком столицы Франции и терпя всякую нужду, прибегнули к Российскому резиденту Хотинскому, умоляли его об исходатайствовании им прощения у Государыни, и представили ему написанный одним из них (Судейкиным) в Порт-Луи журнал их мореплавания и карту пути от Камчатки до Макао[101].

Они, по воле Императрицы, были привезены в С.-Петербург. Препровождая к генерал-прокурору письмо Хотинского об них, она сама писала к нему 2-го октября:

«Семнадцать человек из тех, кои бездельником Бениовским были обмануты и увезены, по моему соизволению ныне сюда возвратились и им от меня прощенье обещано, которое им и дать надлежит, ибо довольно за свои грехи наказаны были, претерпев долгое время и получив свой живот на море и на сухом пути; но видно, что Русак любит свою Русь, а надежда их на меня и милосердие мое не может сердцу моему не быть чувствительно. И так, чтоб судьбину их решить наискорее и доставить им спокойное житье, не мешкав извольте их требовать от графа Панина, ибо они теперь в ведомстве иностранной коллегии, которая им нанимает квартиру, приведите их вновь к присяге верности и спросите у каждого из них, куда они желают впредь свое пребывание иметь, окроме двух столиц, и отобрав у них желание, отправьте каждого в то место, куда сам изберет; есть ли б ж все желали ехать паки на Камчатку, тем бы и лучше, ибо их судьба была такова, что прочих удержать от подобных предприятий; что же им денег и кормовых на дороге издержите, то сие возьмите из суммы Тайной экспедиции».

В следствие сего канцеляристу Судейнику и казаку Рюмину с женою определено быть в Тобольске, штурманскому ученику Бочарову в Иркутске на свободе, матросам Ляпину и Бересневу служить в Охотском порте, матросу Софронову дать отставку и иметь ему пребывание там же, равно как и камчадалу Попову и коряку Брехову, а прочим восьми человекам, бывшим работникам купца Холодилова, поступить в Иркутское купечество. Они отправлены туда 5 октября и прибыли на места своего назначения к концу года.

В том же октябре, Иркутское губернское начальство донесло о новом следствии, произведенном в Камчатской Большерецкой канцелярии капитанами Шмалевым и Перовым. Оказалось, что оставленные Бениовским на необитаемом острове штурманский ученик Измайлов и камчадал Паранчин с женою избегнули голодной смерти. Они, обходя остров, через три дня нашли на нем русских промышленников купца Протодьяконова; вскоре потом прибыл туда же купеческий сын Никонов. Отправляясь далее на промысл морских зверей, он взял с собой камчадала и жену его, а на обратном пути, уже в июне 1772 года, забрал и Измайлова, который во все сие время кормился одними ракушами, капустою и кореньями.

Наконец 31 декабря отправлено к генерал-прокурору и последнее донесение Иркутской губернской канцелярии с допросами, снятыми уже в Иркутске с тех же Измайлова и Паранчина и с священника Уфтюжанинова, а равно и с объяснениями полковника Плениснера, обвиняемого в слабости надзора за преступниками во время их пребывания в Охотске и в медленном донесении начальству о произведенном ими бунте.

Измайлов и Паранчин показали, что они взяты были Бениовским насильно и много от него претерпели за желание возвратиться в отечество, а священник Уфтюжанинов, что он свел знакомство с Бениовским потому, что видал его у командира и что тринадцатилетнего сына своего отдал в обучение, а не для побега.

Сверх того, из числа очевидцев Камчатского мятежа и имевших какую-либо связь с беглецами были допрашиваемы 36 человек (между ними священник Симеонов, приводивший к изменнической присяге, казак Черный, оказавший Бениовскому сопротивление, штурманский ученик Софьин и прапорщик Норин, которые познакомились с ссыльными в Охотске, боцман Серогородский, купец Проскуряков и др.); некоторые солдаты были сечены при допросе. Вообще же все допрошенные содержались под крепким караулом, многие более двух лет.

Местное начальство заботилось между прочим, чтобы увезенную мятежниками казну пополнить взысканием с тех людей, коим они пред своим отъездом роздали казенных денег, всего до 1.000 рублей, за пограбленное у них имущество (в том числе и у Черного).

31 марта 1774 года генерал-прокурор объявил следующее Высочайшее разрешение: 1) Измайлова и Паранчина с женою освободить; 2) Хотя священник Уфтюжанинов и навлек на себя подозрение дружескою связью с изменниками, но как он сделал сие по примеру Большерецкого командира, сына же отдал им в научение по родительской любви и уже наказан вечной разлукой с ним и тюремным заключением, то объявить ему прощение; 3) Полковника Плениснера, как уже отрешенного от должности, оставить без взыскания за его поступки, в которых не видно умысла, а только оплошность; 4) Норину, Софьину и подмастерье Дементьеву объявить прощение и определить их вновь на службу; 5) Священнику Симеонову и прочим 27 человекам не соблюдшим долга своего, вменить в наказание двухлетнее их заключение и снова привести их к присяге; 6) Розданных злодеями казенных денег ни с кого не взыскивать; 7) Полковнику Зубрицкому заметить, что телесное при следствиях наказание делает подсудимых более упорными, и предписать, чтобы впредь старался открывать истину посредством приличных вопросов, не употребляя воспрещенных Ея Величеством истязаний; 8) Никого более к следствию не привлекать и все дело предать забвению.

Сие Высочайшее повеление получено в Иркутске 31 мая и тогда же все заключенные получили свободу.

Что касается до Бениовского, он в том же году в июне месяце отправился на Мадагаскар, завел там селения, но после беспрерывных ссор с природными тамошними жителями и с начальниками Иль-де-Франса возвратился в Париж. Министерство, удостоверясь в его шарлатанстве, отринуло дальнейшие его предложения. Он вступил после в Австрийскую службу и находился в сражении с пруссаками 1778 года при Габельшверте. В 1783 году старался он составить в Англии компанию для заселения Мадагаскара и нашел пособие как там, так и в Балтиморе, куда ездил с женою, и в 1785 году вышел на берег в Мадагаскаре. Там начал действовать неприятельски против французов и был убит в сражении с ними 23 мая 1786 года. Он, как известно, составил описание своей жизни и приключений под заглавием: Voyages et mèmoires de Maurice Auguste Comte de Benjowski[102], а Paris 1761 года, наполненное выдумками, изобразив в нем любовь к нему Афонасии, небывалой или, по крайней мере, небывавшей в Камчатке, дочери Нилова; уверял читателей, будто бы доходил до Берингова пролива и т. п. Записки его переведены на английский и немецкий языки. Из них Коцебу составил романтическую драму, которая была даже три раза издана в русском переводе. Покойный Берх поместил в сыне отечества 1821 года[103] любопытное извлечение из журнала, писанного русскими спутниками Бениовского, возвратившимися в Россию. Сим журналом обличены хвастовство и лживость рассказов Бениовского. Впрочем, события, предшествовавшие его побегу, почерпнуты Берхом, более из книги Бениовского и потому изложены весьма неверно. Наконец, замечательно, что в отчаянном бегстве его из Камчатки, в котором поляки привыкли видеть предприимчивость своих земляков, ни одного поляка не находилось.

Дневные записки князя Меншикова

Служебное поприще светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, во многих отношениях великого человека, равно замечательно и достопамятно, как по заслугам, коими оное ознаменовано, и по блистательным качествам славнейшего из наших временщиков, искаженным самым бесстыдным корыстолюбием, так и по быстроте, с коею возрастало его счастье и по неожиданности ужасного падения; наконец, и может быть всего более, по продолжительности его могущественного влияния на дела государственные, почти беспрерывно в течение трех царствований. Оно занимает в совокупности период более 40 лет: в 1686 году Петр Великий взял его от Лефорта четырнадцатилетним мальчиком и приблизил к себе в качестве камердинера; 9 сентября 1727 года состоялся указ императора Петра II об удалении Меншикова в Раненбург, не надолго, перед ссылкой его в Березов. В то время Меншиков был князем Римской Империи, а в России князем или герцогом Ижерским, действительным тайным советником, генералиссимусом адмиралом, пользуясь таким образом соединенными почестями и властью по части и гражданского управления и военного-сухопутного и морского. Царскими милостями, и в том числе необычайными, были осыпаны и члены его семейства: один из сыновей его, Петр-Лука, рожденный в год Полтавской битвы и скончавшийся в младенчестве, пожалован Поручиком Преображенского полка при самом крещении; другой сын, Александр, в последствии бывший в ссылке с отцом и по возвращении из оной в царствование императрицы Анны Иоанновны восстановивший фамилию свою в прежнем ее достоинстве, получил в нежной молодости от императрицы Екатерины 1-й единственное преимущество носить дамский орден Св. Екатерины; старшая дочь Меншикова княжна Мария была несколько дней обрученною невестою императора Петра II.

Все, что можем прибавить к имеющимся уже сведениям о сем необыкновенном человеке должно быть драгоценно, и я с вниманием рассматривал доставленный журнал его. К сожалению, он не может быть причислен к тем дневным запискам, в которых иногда сами знаменитые государственные люди рассказывают о своих делах и о происшествиях своего времени. Сей журнал есть не что иное, как простое и следственно сухое ежедневное означение наружных так сказать деяний князя Меншикова, которое, как видно, было поручено одному из его секретарей, или даже служителей.

Всем известен журнал Петра Великого[104]. Многие из знатных людей того времени, подражая примеру государя, вели подобные памятные записки.

Так, в числе рукописей Виленской коллекции, которые были у меня на рассмотрении, находились военные записки фельдмаршала Б. П. Шереметева, заключающие в себе описание действий вверенного ему войска с 1701 по 1705 год. По ссылкам, встречающимся в разных исторических сочинениях, известны также весьма любопытные записки И. И. Неплюева, который по повелению императора Петра I-го получил учебное образование за границею вместе с некоторыми другими молодыми людьми, также отправленными для сего в чужие краи; а потом был Оренбургским генерал-губернатором, главнокомандующим в С.-Петербурге и умер уже в царствование императрицы Екатерины II-й в чине действительного тайного советника[105].

В числе сих особенного рода материалов нашей истории, материалов сохраняемых большей частью еще в рукописях, были уже известны и поденные записки делам князя Меншикова. В истории Петра Великого (Бергмана) и в особом жизнеописании Меншикова, напечатанном в 1809 году[106], об них неоднократно упоминается; в нескольких местах есть даже и краткие извлечения из сих записок, веденных во время его могущества и государственной деятельности. В рассматриваемых ныне семи рукописных фолиантах заключаются записки семи лет и не сряду: из них 5 (от 1716 до 1720 включительно) относятся к царствованию Петра Великого; остальные два года (1726 и 1727) суть памятники последнего времени счастья и могущества князя Меншикова в правление Императрицы Екатерины I и Петра II. Записки в доставленных мне фолиантах начинаются 1716 годом, когда Меншиков, при отправлении императора за границу к Пирмонским водам, оставлен был в столице так сказать, полным хозяином и главнейшим исполнителем воли и планов Петра; оканчиваются 8 числом сентября 1727 года, последним днем политической его жизни; ибо в следующий затем (9 сентября) состоялся указ об удалении его из столицы[107].

Нельзя сказать утвердительно: остались ли подобные записки и за другие годы сорокалетнего служения князя Меншикова. Я обращался к министру Народного просвещения; ибо мне известно, что многие бумаги канцелярии князя Меншикова, по удалении его, поступили для хранения в Императорскую Академию Наук. В собрании сих бумаг, составляющих 12 книг in folio и 28 in quarto, заключается весьма богатый запас исторических, большей частью официальных документов: журналов, писем, реляций, указов, инструкций, делопроизводств с 1703 по 1717 год[108]; но нет поденных записок князя Меншикова. За то означен один год (1710) записок генерал-фельдмаршала Шереметева, и кажется следует присоединить его к упомянутой выше рукописи, найденной в коллекции бывшего Виленского университета. Впрочем, можно думать, что записки князя Меншикова и ограничивались, если не сим одним семилетием, то по крайней мере не весьма продолжительным периодом времени: история жизни его дает большую вероятность сему предположению. Возвышение Меншикова начинается собственно со времени кончины Лефорта в 1699 году; тогда он был только сержантом Преображенского полка. В следующем году началась большая Северная война, и Меншиков, любимец Государя, в его милости и доверии заступивший место Лефорта, действовал в продолжение 14 лет беспрерывно на поприще военном, участвуя во всех главнейших событиях, коими ознаменован сей период славной борьбы России с героем Швеции. Записки князя Меншикова могли быть в сие время только военные, и по всей вероятности ограничивались донесениями, которые входили в собственный журнал Императора.

После прекращения военного поприща Меншикова в 1714 г., по прибытии его в столицу и переходе к другому роду жизни и службы, вскоре наступило время не весьма благоприятное для влияния его на дела государственные. За участие в казенных подрядах под чужим именем, он был подвергнут формальному суду, и строгость комиссии, наряженной для исследования сего дела, грозила ему тяжким приговором, если бы заслуги прежних лет не склонили самого Государя к решению: что «милость да хвалится на суде». Меншиков был в таких же и даже в труднейших обстоятельствах, по истечении тех пяти лет царствования Петра (с 1716 до 1720), в которые были ведены его вседневные записки. Тогда возникли следствия по новым, большей частью корыстным делам, столько помрачающим славу заслуг сего достопамятного временщика[109]; они почти не прерывались до самой кончины императора. Любимец его, получавший некогда от него собственноручные письма с замечательными выражениями: Mein Bruder и Mein Herr[110], возбудил к себе недоверие Царя до такой степени, что одного из поверенных его велено было тайно захватить, и со всеми бумагами представить лично к государю. В сем положении застало Меншикова правление императрицы Екатерины I. При ней и при Петре II закрыты все следственные по делам его комиссии, прекращены все изыскания, и упадавший незадолго пред тем вельможа явился на высшей степени почестей и власти, генералиссимусом, адмиралом и наконец даже будущим тестем Императора. Служебное поприще и вес в делах государственных имели, без сомнения, большое влияние на составление и продолжение записок князя Меншикова. По сему в 1726 и 1727 годах записки ведены с той тщательностью, какой не видно в прежних.

Обращаясь к содержанию записок князя Меншикова и достоинству их, как материала для истории его времени, я должен повторить сказанное выше, что в сем памятнике века Петра Великого мы находим не собственный труд достопамятного любимца его, но простую канцелярскую работу, которая приготовлялась каким-нибудь чиновником по данной форме, и потом переписывалась набело дежурным. О самом князе Меншикове в записках упоминается всегда в третьем лице, с прибавлением сокращенно его титула и с почтительным выражением изволил[111]: рука писца переменяется весьма часто, вероятно с переменой дежурных канцелярии. Однообразие предметов, к которым записки день за днем постоянно возвращаются в одном и том же порядке, доказывает, что для них была установлена форма, может быть самим Меншиковым: так ежедневно записывалось: в котором часу он вставал и выходил для приема, по отправлении ординарных дел; какие у него были гости, с отметкой иногда: чем, именно, с некоторыми из них князь занимался, и с кем разговаривал тайно[112]? Потом куда он ездил, где и когда кушал, и кто бывал при столе? Ложился ли после обеда отдыхать, или забавлялся картами, шахматной игрой, или игрой в лото[113]? Ездил ли гулять, или отправлялся в ассамблею, австерию[114] для осмотра работ и т. п. Когда возвращался назад, ужинал и ложился спать?

В заключение почти всегда присоединяется краткая заметка о погоде: «сей день было пасмурно; или, поутру было сияние, а по полудню немного дождя и т. п.» В разных местах встречаются пропуски нескольких дней, а в 1720 году не достает и целых месяцев; но отлучки кн. Меншикова из столицы не прерывали записок. Оне продолжались и во время поездок его от станции до станции; ведены были даже на шканцах корабельных в 1718 году, когда он был с государем в кампании трех эскадр, отправлявшихся в Ревель и к Аландским островам[115].

В таких записках, веденных чиновником канцелярии князя Меншикова, история конечно не может почерпнуть много новых, или мало известных фактов. Чиновник замечал действия и предметы, возобновлявшиеся ежедневно, и записывал то, что всякой другой из приближенных к Меншикову мог знать и видеть. Происходящая от сего краткость заметок об иных предметах такова, что они объясняются только при пособии других исторических документов. C 11 февраля 1718 года, когда взяты под арест два из главных виновных в деле царевича Алексея: гофмейстер Кикин и дворецкий Афонасьев, в записи до самой кончины царевича (26 июня) часто упоминается об аресте и других лиц, прикосновенных к сему делу, о допросах им в крепости, отправлении к розыску в Москву, о присяге новому наследнику престола, читанной в церквах (26 февраля) после отречения царевича, подвергнутого суду; но все сии обстоятельства означаются так кратко и неясно, что делаются понятными лишь чрез сравнение с другими подробнейшими известиями.

Несмотря, однако же, на все сии недостатки, и на ту установленную для ведения сих записок формальность, от которой записка одного дня походит на все другие, а равно и на кроткость означенных таким образом сведений, они останутся любопытным и даже полезным для истории памятником сей эпохи. Положение и свойство взаимных отношений значительнейших того времени лиц видны или по крайней мере могут до некоторой степени быть угадываемы по указаниям постоянным в сих записках, кто из них был при всяком замечательном случае: на обеде у царя или у князя Меншикова, на ассамблее, в собрании Сената, при разных работах, поездках и т. п. В иных местах находим черты, которые могут служить к характеристике тогдашних обычаев и нравов[116]. Много может также служить к определению названий мест, которые изменились с течением времени. Так, например, указывается часто на слободы, бывшие на Васильевском острове греческую (2 февраля 1717) и французскую (10 августа 1717) и видно, что Васильевский остров в царствование Петра II назывался Преображенским (22 мая 1727 и др. и т. п.).

Но, что важнее, сии записки и все подобные оным старые рукописи и остатки рукописей доставляют нам новое средство удостовериться в точности эпохи, а иногда и обстоятельств, и самого свойства событий, о коих нередко историки и самые современники, не бывшие их очевидцами, рассказывают превратно, несогласно с истиною. Достоверность же таких составляемых в самый день, и почти в самый час происшествия записок приближается к достоверности памятников официальных. Я приведу несколько примеров сему, хотя относящихся большей частью к делам и случаям не весьма важным.

Так статья о ассамблее, напечатанная в энциклопедическом лексиконе, может заставить думать, что сей начаток нынешних балов явился у нас не ранее 1718 года; первою ассамблеею почитается бывшая 7 декабря сего года у генерал-адмирала графа Апраксина. Но в записках князя Меншикова упоминается уже об ассамблеях в 1716 и 1717[117] году, и по всей вероятности мысль: учреждением сих собраний способствовать преобразованию наших светских и семейственных обыкновений приведена в действие Петром Великим вскоре по возвращении его из первого путешествия за границу.

Повествуя о морской кампании трех эскадр в 1718 году, Бергман в своей истории императора Петра говорит, будто сии эскадры разделились при самом выходе из Кронштадта и одна, под начальством самого государя, отправилась в Ревель, а другую князь Меншиков повел прямо к берегам Финляндии[118].

Записки Меншикова были ведены в продолжении сей кампании беспрерывно, с 13 июля по 2 сентября; из них видно, что все три эскадры в плавании своем от начала до конца кампании не разлучались.

Кончина царевны Наталии Алексеевны означена Бергманом 16 июля (1716); в записках говорится о ней 18 числа[119].

Изучая историю времен Петра Великого, Екатерины I и Петра II не должно оставлять записок князя Меншикова без внимания и употребления, и потому обнародование их кажется не только возможно без всякого неудобства, но и принесло бы пользу, сохранив для будущих изыскателей и читателей такой исторический материал, который, существуя лишь в рукописи и в одном экземпляре, может легко погибнуть.

В заключение прилагается как образчик формы и содержания сего журнала здесь выписка двух оного статей, или дней вполне; из них в одной (11 февраля 1818) упоминается об отправлении в Москву двух главных виновных по делу царевича Алексея Петровича, в другой (25 мая 1727) описывается обручение императора Петра II с княжною Меншиковою.

I. (11 февраля 1718).

«В 11-й день т. е. во вторник, его светлость в 6 часу по полуночи встал, и убрався довольно дел отправлять изволил. Между тем получил от Его Царского Величества письмо, по которому тотчас, что повелено, исполнить приказал от гвардии господам майорам кн. Юсупову и Салтыкову и другим офицерам. По исполнении того, изволил быть у Государя Цесаревича в комнате до 12 часу, в котором прибыв в летние покои, и мало разговаривая с их сиятельствы графы: Апраксиным и Матвеевым, купно отъехали к князь Якову Голицыну, и по прибытии у оного изволили кушать. Между тем в 3 часу по полудни прибыл от Его Царского Величества к его светлости присланный курьер Танеев, который подав указы, вскоре при его светлости прибыл в гварнизон, и что его светлости по оным повелено учинить, оной при том действии был. По окончании того, его светлость в 6 часу прибыв во дворец, изволил отправить к Его Царскому Величеству с помянутым Танеевым почту. Також Александра Кикина и Ивана Афонасьева от гвардии с офицерами с ним же Танеевым в 11 часу отправя лег опочивать.

День был с легким мразом и был немалый ветр; в вечеру стало быть ясно».

II. (25 мая 1727).

«В 25 день, т. е. в четверток, его светлость изволил встать в 5 часу. У его светлости были ген. – майоры: кн. Шаховской, Волынский. И одевся вышел в плитковую, разговаривал с господами, а именно были: ген. Миних, ген. – лейт. Мих. Волков, ген. – майор Гохмут, сенатор Наумов, президент Сухотин и проч. штаб-офицеры. В 8 часу в начале его светлость изволил иттить в Верх. тайный совет, и в исходе 9 часа возвратился в свои покои и в передспальне[120] разговаривал с ген. – лейт. Ал. Волковым и ген. – майор. Сенявиным. Тогда приезжал Феофан арх. новгородский, который, по немногих с его светлостью разговорах, отъехал. Потом его светлость изволил кушать у Его Величества, и возвратился в свои покои. Во 2 часу пополудни начался съезд Верховного тайного совета и прочих российских и чужестранных министров, синода, генералитета и сената и дамских персон. В 3 часу в начале изволил приттить Его Императорское Величество и с его светлостью иметь аудиенцию в Ореховой. В исходе оного часа Его Величество с светлейшею княжною Мариею Александровною изволил выттить в зал. Тогда началося молебствие. В том служении были: Феофан арх. новгородский, Георгий арх. ростовский, Афанасий-Кандоидий еп. вологодский, Феофилакт еп. тверской. И Его Величество с светлейшею княжною, во время того служения обручены Феофаном арх. новгородским. Тогда была музыка на галереи, на трубах с литаврами, и в верх зала на прочих инструментах. На ектениях именовали: обрученной невесте Его, Благочестивейшей Государыне Марии Александровне. Потом бывшие при том министры и генералитет его величеству и ее высочеству поздравили и целовали их руки. В 5 часу в начале его величество и ее высочество великая княжна и его светлость изволили путь восприять в Стрелину, при котором отсутствии была вышереченная на галереи музыка. В Стрелину изволили прибыть в 9 часу, и по купаньи в 12 часу иттить опочивать. Сей день поутру было сияние, а пополудни не много дождя и до вечера великой дождь.»

«Его Императорское Величество пожаловал полковника от артиллерии Витвера в генерал-майоры от артиллерии».

Заговор и казнь Мировича

Василий Яковлев Мирович, который сделался известен безумным намерением освободить и возвести на престол принца Иоанна Антоновича, служил в Смоленском пехотном полку подпоручиком. Он был сын и внук изменников[121], как о нем говорит в одном из писем своих императрица Екатерина II, характера ветреного, легкомысленного, чрезмерно и безразсудно самолюбив, не имел почти никакого состояния: ибо все имение предков его было описано в казну, и однако ж склонен был к мотовству, любил карточную игру, делал долги и безпрестанно нуждался в деньгах[122].

Узнав в октябре месяце 1763 года (тогда ему было 23 года) от отставного барабанщика Шлиссельбургского гарнизона, что в крепости содержится Иоанн Антонович и желая каким бы то ни было средством возвыситься и обогатиться, а с тем вместе отмстить императрице за двоекратный отказ возвратить ему часть имения его предков, Мирович вздумал произвести перемену в правлении, вывести Принца Иоанна из крепости и провозгласить императором. Причины, наиболее его к тому побудившие, как он сам показал при допросе, были следующие: 1) «Что он не имел свободного входа при Высочайшем дворе в те комнаты, где ее императорское величество присутствовать изволит и в кои только штаб-офицерского ранга люди допускаются. 2) Что в те оперы, в которых Ее Императорское Величество сама присутствовать изволила, он равномерно допущаем не был. 3) Что в полках штаб-офицеры не такое почтение, какое следует офицерам по своей чести, отдают, и что тех, кои из дворян с теми, кои из разночинцев сравнивают и ни в чем преимущества первым против последних не отдают. 4) Что по поданной им Ее Императорскому Величеству челобитной о выдаче ему из отписанных предков его имения, сколько из милости Ее Императорского Величества пожаловано будет ему, в резолюции от Ее Величества, апреля 19 дня надписано было: как по прописанному здесь проситель никакого права не имеет, для того Сенату отказать, и что на вторичное Ее Императорскому Величеству поданное письмо, коим он просил о награждении из предковых имений или о пожаловании пенсии сестрам его, в резолюции от Ее Величества надписано: «чтоб довольствоваться прежней резолюцией». 5) Что самолюбием воображая себе получениями по желаниям и страстям его преимущества вящше всего к тому намерению склонясь утвердился».

Мирович искал себе сообщника, на которого мог бы положиться. Давнишняя дружба и сходство в нравах с поручиком Великолуцкого пехотного полка Аполлоном Ушаковым, решили Мировича, в мае месяце открыть ему свое намерение. Он получил согласие Ушакова помогать ему во всем, пошел с ним (13 мая) в церковь Казанской Божией Матери, где отслужив по себе акафист и панихиду, как бы над умершими, они условились никому другому о сем не говорить и сообщников более не искать. После сего ездили осматривать Шлиссельбургскую крепость и место на Выборгской стороне, где был Артиллерийский лагерь; тут дали обещание, в случае успешного исполнения их предприятия, построить церковь.

Первый план Мировича и Ушакова был следующий: на третий день или не позднее недели после отъезда императрицы в Лифляндию, Мировичу должно было стараться быть посланным в караул в Шлиссельбургскую крепость, а Ушакову, одевшись в штаб-офицерский мундир, приехать ночью на шлюпке в сию крепость под именем ордонанса Ее Величества подполковника Арсеньева и предъявить Мировичу, как караульному офицеру, будто совершенно ему незнакомому, ложный, приготовленный ими от имени Ее Величества указ: взять под арест коменданта крепости и, сковав, вместе с арестантом везти в Петербург в Сенат. Мирович, чтобы удобнее обмануть солдат, должен был им прочесть сей указ и потом, взяв 8-м человек рядовых, арестовать и сковать коменданта, а Ушакову между тем идти к содержавшим при Иоанне Антоновиче особый караул офицерам и объявить им, что он прислан от ее императорского величества с указом к караульному офицеру, который теперь арестует коменданта: чтоб они между тем убирались. Потом, освободив Иоанна Антоновича, взять крепостную шлюпку и посадя также с собой барабанщика для битья тревоги, немедленно отправиться в Петербург, где, пристав к Выборгской стороне, представить Иоанна Антоновича артиллерийскому лагерю, а если бы лагерь не был еще поставлен, то артиллерийскому пикету, состоящему на Литейной.

Прибывшему с ними барабанщику было бы приказано ударить тревогу; собравшемуся на сие народу они хотели прочесть приготовленный Мировичем и Ушаковым манифест и объявить: «что представляющаяся особа есть действительно государь Иоанн Антонович, который, по седмилетнем в крепости Шлиссельбургской содержании, оттуда ими освобожден». Мирович и Ушаков надеялись, что после сего артиллерийские служители и народ пристали бы к ним, и хотя не имели никаких сношений с офицерами артиллерийского корпуса, но полагали, что по многолюдству сего корпуса, куда были собраны лучшие из многих полков офицеры, они нашли бы в нем себе сообщников.

По учинении присяги новому императору была бы послана команда для занятия С.-Петербургской крепости и произведена с оной пушечная пальба, дабы собрать еще более народа и привесть его в страх, также были бы поставлены пикеты к мостам, чтоб иметь повсюду свободное сообщение; из присягнувших офицеров некоторые отправились бы в Сенат, Синод, Коллегии и во все стоящие в С.-Петербурге полки, для приведения их к присяге; в случае же нужды, одному из заговорщиков надлежало туда ехать самому, но другому находиться безотлучно при Иоанне Антоновиче, которому оставаться до времени в артиллерийском корпусе. Императрицу и великого князя Павла Петровича полагали заточить в какое-либо отдаленное место.

Для исполнения сего плана были приготовлены Мировичем:

1) Означенный выше ложный указ от имени императрицы на имя караульного офицера Шлиссельбургской крепости.

2) Письмо к принцу Иоанну.

3) Манифест от его имени.

4) Форма клятвенного обещания.

Но сей план не мог быть приведен в действо за смертью Ушакова, который, быв послан в конце мая курьером из военной Коллегии в Смоленск с деньгами к генералу князю Волконскому, на дороге утонул.

Потеряв Ушакова, Мирович старался, разсевая разные слухи о принце Иоанне, найти себе другого товарища; он многим намекал о своем намерении и за несколько дней до приведения его в действо, почти открыл все подпоручику князю Чефарыдзеву; но не был ни в ком совершенно уверен, как прежде в Ушакове, и наконец решился действовать один; для сего 20-го июня, по отъезде императрицы из С.-Петербурга в Лифляндию, выпросился не в очередь в караул в Шлиссельбургскую крепость.

Июля 4-го Мирович, прогуливаясь по крепости, встретился с находившимся при Иоанне Антоновиче гарнизонным капитаном Власьевым, вступил с ним в разговор и начав хотя не ясно говорить о своем намерении, спросил: «не погубит ли он его прежде предприятия?» Власьев, прервав Мировича, отвечал: «когда оно такое, чтоб к погибели Мировича следовало, то он не токмо внимать, но даже и слышать не хочет». Разставшись с Власьевым, Мирович возвратился на гауптвахту, где написал еще указ от имени Иоанна Антоновича, командиру Смоленского пехотного полка полковнику Корсакову, где будто новый император, жалуя его (Корсакова) генералом, приказывает немедленно привести полк к присяге и следовать с оным в С.-Петербург к летнему дворцу.

Мирович хотел уже действовать немедленно, призвал к себе, из стоявших с ним в карауле, 3-х капралов и 2-х рядовых, убеждал их помогать ему; некоторые из них уговаривали его оставить эту мысль, другие отвечали: ежели солдатство будет согласно, то и мы согласны.

Между тем капитан Власьев счел нужным донести графу Панину о слышанном от Мировича, – написал о сем рапорт и просил коменданта послать его немедленно с нарочным в С.-Петербург. Мирович во 2-м часу ночи услышав от унтер-офицера, что комендант отправляет курьера в С.-Петербург и подозревая, что может быть капитан Власьев пересказал о их разговоре, положил не терять ни минуты: взяв мундир, шарф, шпагу, шляпу, сбежал вниз в солдатскую караульню и закричал к ружью! Послав в разные места собирать всю команду, сам оделся, вышел пред фронт, велел зарядить ружья боевыми патронами и отправил одного капрала и двух солдат к воротам и калитке с приказанием: никого в крепость не впускать и никого из нее не выпускать. Комендант, полковник Бередников, услышав шум, выбежав из своего дома, спрашивал Мировича: что он делает и зачем собирает людей? Вместо ответа Мирович ударил его по лбу прикладом, с словами: «что ты здесь держишь невинного государя!» и схватив его за ворот отдал под арест. Затем, выстроив свою команду в три шеренги, пошел к казарме, где жил Иоанн Антонович. Находившаяся при нем особенная команда, по приближении караула, не получив на оклик никакого ответа, кроме: идем вас брать, – выстрелила по приказанию поручика Чекина из 4-х ружей; Мирович с своей стороны приказал также выстрелить фронтом, а гарнизонная команда отвечала ему залпом[123]; солдаты Мировича рассыпались и собравшись поодаль от казармы, против места, где лежали пожарные инструменты, требовали от Мировича вида, почему он так поступает? Мирович читал им, из составленного манифеста от имени Иоанна Антоновича, что по мнению его могло более их тронуть; (солдаты показали на допросах, что не расслышали и не поняли, что им читал Мирович).

После сего Мирович, подойдя снова к казарме, сам требовал, чтобы более не стреляли, а сдались и впустили его; потом несколько раз с теми же предложениями посылал гарнизонного сержанта.

Видя что угрозы его не действуют, он взял из комендантских покоев ключи и с несколькими солдатами и артиллерийскими служителями пошел на бастион за пушкою; артиллерийскому капралу велел достать из погреба пороху и снарядов и между тем кричал, как стоящему на том бастионе часовому, так и прочим – заряжайте ружья и не пускайте никого из крепости и в крепость! Поставив шестифунтовую пушку пред казармою и велев зарядить ее ядром, Мирович снова послал сержанта сказать гарнизонной команде, чтоб более не противилась, или он откроет огонь из пушки.

Капитан Власьев и поручик Чекин видели, что привезена пушка, что она заряжена и что им невозможно противиться Мировичу, и чтоб спасти команду от напрасной безполезной смерти, должны были, как означено в их показании, «сему внутреннему и сугубо злейшему неприятелю уступить»; они отвечали Мировичу чрез его сержанта, что стрелять не будут, но в то же время закололи Иоанна Антоновича. Получив ответ, Мирович бросился с своею командою к казарме, взбежал на галерею, схватил поручика Чекина за руку и тащил в сени спрашивая: «где государь?» Чекин сказал: «у нас государыня, а не государь». Мирович, толкнув его в затылок, кричал: «поди, укажи государя и отпирай двери». Чекин отпер их. В комнате было темно, пошли за огнем; между тем Мирович, держа Чекина левой рукой за ворот, а в правой ружье с штыком, говорил: «другой бы, каналья, давно заколол тебя». Наконец вошел с огнем в казарму и увидел на полу мертвое тело Иоанна,» «безсовестные», – воскликнул он к Власьеву и Чекину, – «боитесь ли вы Бога!» за что вы неповинную кровь такого человека пролили?» Они отвечали: «что не знают какой он человек, но им известно, что он арестант, а кто над ним это сделал, тот «поступил по присяжной должности». Некоторые из ворвавшихся в казарму солдат требовали у Мировича дозволения заколоть Власьева и Чекина, Мирович не допустил их, говоря: «теперь помощи нам никакой нет и они правы, а мы виноваты». Он поцеловал у умершего Принца руку и ногу, приказал тело его положить на находившуюся в казарме кровать и нести на гауптвахту, там велел поставить кровать пред фронтом, команде построиться в четыре шеренги, бить зорю, сделать на караул, потом бить полный поход, салютовал вместе с ним телу и снова поцеловав у мертвого принца руку, сказал: «вот наш государь Иоанн Антонович! Теперь мы не столь счастливы, как безсчастны и я всех более! За то я все и перетерплю; вы не виноваты, не ведали, что я хотел сделать и я за всех вас буду ответствовать и все мучения на себе сносить»; с сими словами стал целовать всех солдат. Тут бывший под арестом комендант велел унтер-офицеру и капралам схватить Мировича, отнять у него шпагу и сам сорвал с него офицерский знак; тем же солдатам, которые по приказу Мировича арестовали его, он в свою очередь приказывал содержать Мировича под арестом, и солдаты повиновались.

Следствие о намерении и деле Мировича производил генерал-поручик Веймарн по особому указу императрицы из Риги; потом виновный предан суду чрезвычайного Собрания, которое было составлено из Сената, Синода, особ первых трех классов и Президентов всех Коллегий. Мирович, как во время следствия, так и пред судом не таил ничего, рассказывая, как видно с совершенною откровенностью, о всех обстоятельствах своего заговора, о своих намерениях и побуждениях.

Собрание положило: «Мировичу отсечь голову и оставя тело его народу на позорище до вечера, сжечь оное потом купно с эшафотом».

Трех капралов и трех рядовых, участвовавших в бунте, прогнать сквозь строй чрез тысячу человек десять раз (одного же более виновного двенадцать) и сослать вечно в каторжную работу.

Подпоручика Князя Чефарыдзева, который не донес о слышанном от Мировича, когда он отчасти открывал ему свое намерение, лишить чинов, посадить в тюрьму на шесть месяцев, потом написать в рядовые.

Придворного лакея Касаткина, который в разговорах с Мировичем, изъявляя неудовольствие на двор, прибавлял, что есть толки в народе: будто принца Иоанна возведут на престол, наказать батогами и написать в рядовые в дальние команды.