Absoluta. Совесть и принципы

— Ты меня не интересуешь, девочка, — послышался голос Вельзевула. Очень тихий и отдалённый. — Мне нужно заниматься воспитанием сына.

И он сжал ладонь, направленную на Мортема, в кулак, отчего тот задохнулся болью. Последнее, что Берн увидел прежде, чем потерять сознание, — это приближающуюся Уайт.

Никто не мог влиять на воспоминания Бернарда, пока он без сознания. Поэтому Деми смогла освободиться от боли, не чувствовать разрывающих сердце страданий других людей, не чувствовать царапающей вины.

Вельзевул повернулся к Уайт и хохотнул. Коротко и мерзко.

— Деметрия Девидсон, — пропел он. — Как давно тебя ждали…

— Я — Уайт, — с вызовом бросила девушка. — Mozot Irase! — она притянула к себе демона.

Вельзевул, оказавшись лицом к лицу с ней, неприятно усмехнулся:

— Думаю, мы сможем договориться.

И они договорились.

Она пыталась биться и отстаивать свои принципы и убеждения, но он был куда сильнее её. И его убеждения, увещевания не всегда противоречили её настрою. Вельзевул говорил о мире без насилия и конфликтов. Верил в гармонию, сострадание, помощь ближнему. И он восхищался её самоотдачей. Он только просил её верности.

— С силой Absoluta мы просто быстрее и безболезненнее достигнем цели. Люди достаточно страдали. С них уже хватит. Они ведут войны, уничтожают друг друга, не понимая, что война — одна и та же война — испокон веков ведётся на другом уровне. Это не страны, не национальности, не личности. Это война за господствующий порядок. Вселенский порядок.

Они так ошибались, позволив людям свободу. Деметрия, свобода убивает. Людям позволили думать, что они могут быть хорошими или плохими. Но люди не плохие. Им позволили быть такими, и они приняли это, позволяя своей слабости побеждать самих себя.

Если мы наведём порядок, где у всех будет цель — быть хорошими, добрыми, сопереживающими, — мир изменится. Он станет лучше. Неужели ты этого не понимаешь?

— А Бернард? А Изольда? — продолжала бороться Деми. Хотя речи демона были такими сладкими, что она уже была готова сдаться.

— Демоны?.. Так люди нас стали называть, да? — засмеялся Вельзевул. — Да-да… «Демоны» следующих поколений должны были подталкивать людей к плохому, чтобы показать Высшим, как быстро человек сдаётся, как он слаб. — Он увидел на лице девушки смесь эмоций из недоумения и отвращения к такой идее. — Да, ты не понимаешь… Война началась задолго до тебя. Много тысяч лет назад. Это имело смысл. Мы должны были доказать, что люди без руководства всегда выбирают то, что проще, что слаще, что удобнее. И мы оказались правы, разве нет?..

Деметрия поморщилась, осознавая, что сдаёт свои позиции.

— Я люблю людей. Они умные. Человечество придумало законы, чтобы обуздать плохое, — спокойно продолжал Вельзевул. — Но слишком многим людям закон оказывается не писан. И так было всегда.

Потому что мы создали людей. Часть хотела видеть их идеальными. Другая часть — Высшие — хотела, чтобы они справлялись сами.

Но они не справляются! Высшие поспособствовали созданию человечества, а потом плюнули на своё творение. И все эти тысячелетия мы просто хотим взять на себя ответственность за людей. Мы тоже не совершенны. Но нам хотя бы не плевать.

— Как ты сладко поёшь, — из последних сил сопротивлялась Деми. — Почему тогда твой сын от тебя отвернулся?

— Я так сильно доверял ему, что допускал его к людям слишком часто и слишком надолго. Он, к сожалению, проникся идеей свободы. Якобы люди могут решать… Но он предпочёл забыть, что люди, как правило, решают неправильно.

— Демоны подталкивают людей к неправильному… — неуверенно, но всё же настаивала девушка.

— Серьёзно? — удивился Вельзевул. — Миллионы людей каждый день совершают плохие поступки. Иногда серьёзные, иногда мелкие. Неужели ты думаешь, что у «демонов» так много возможностей повлиять на каждого из них?.. «Демонов» не так много, и, поверь, «демоны» давно уже предпочитают оставаться в своих чертогах, потому что они устали бороться. Ещё остались те, кто не теряет надежду, но нас очень мало.

— Тем не менее вы убиваете. Вы безжалостно убили моих родителей! — закричала Деми. — Зачем? Зачем это было?!

— Если бы это зависело напрямую от меня, они были бы живы, — пожал плечами Вельзевул. — Я, знаешь ли, не фанат убийства. Показывать слабости людей — это да, но убивать их не имеет смысла. Умерший человек не докажет мою идею, что все люди нуждаются в помощи или в руководстве. Все твои родители: и Кристофер, и Офелия, и Майкл, и Элиза — были прекрасными людьми, которые боролись за добро. Только они, как и ты теперь, боролись за извращённое представление о добре. Они боролись за Высших, которые дали человечеству свободу, которая и губит всех. Они боролись за Высших, которым плевать на людей.

И я не могу винить твоих родителей за это заблуждение. Эта идеология живёт тысячи лет. Передаётся из поколения в поколение. Они просто верили в ложь… Жаль, что они погибли. Они были хорошими и добрыми. Да, они ошиблись, поверили в неосуществимое. Но всё равно были благородными.

Деми смотрела в глаза демона. И не видела демона. Она видела многовековую усталость.

— Ты причинил боль моим любимым людям…

— Зато ты проснулась, — пожал плечами Вельзевул.

— Я хочу, чтобы они были в безопасности.

— Будут. Я и не собирался подвергать их опасности. Они в порядке.

— Значит, мы можем просто уйти? — уточнила Деметрия. Где-то на задворках сознания она понимала, что начинает просто торговаться.

— Разумеется. Вы же так любите иллюзию свободы, — тихо засмеялся демон. — Только своего сына я не отдам. Иначе он погибнет в этом мире лжи, лицемерия и насилия. А вы — ты, Джейсон, Генри, Эгиль, Иза — можете идти.

— Но…

— Да, ты права. Война продолжится.

Уайт так бесцеремонно перебили, что она даже забыла, что вообще намеревалась сказать. Но она точно помнила, что Бернард должен быть свободен от своего отца.

— Что я должна сделать, чтобы твой сын тоже мог уйти?

— Тогда ты можешь остаться.

— Сына готов променять на Absoluta? — скептически прищурилась девушка.

— Нет. Я собираюсь получить всю вашу поддержку в конечном итоге.

Деми нервно сглотнула.

— Что ты имеешь в виду?

— Деметрия, прости, но, как и я сказал, сейчас ты мне неинтересна. Да, у тебя сила Absoluta, но она не имеет смысла, пока ты не определилась, на чьей ты стороне. Сейчас у тебя нет сторон, ты мыслишь категориями «люблю/не люблю». Я люблю своего сына, но, если он мешает порядку, который создаст лучшие условия для большинства, я пожертвую сыном.

Да, я постараюсь его вернуть к себе, на нашу сторону. Но если он не примет мою помощь, я буду готов отвернуться от него. Потому что благополучие многих намного важнее моего личного счастья.

— Но он твой сын… — прислушавшись к голосу совести, пробормотала Деми.

— Все люди — мои дети. Я принимал участие в их сотворении. Один ребёнок или миллиарды моих детей?.. Сама бы ты что выбрала?

— Мы рассуждаем по-разному… — задохнулась негодованием Уайт.

— Да, ты рассуждаешь, как человек. Ты принимаешь во внимание свои слабости. Но ещё… — Вельзевул приблизился к девушке и положил руки на её плечи. — Ещё часть тебя, часть Absoluta, понимает, что я говорю правду.

Ты хочешь, чтобы они были полностью свободны?

— Я хочу, чтобы они всегда и везде были в безопасности!

— Как это по-человечески…

— Я человек, — настойчиво сказала Деметрия.

— А ещё ты абсолютная сила! Твоя задача заботиться обо всём человечестве, а не только о горстке людей, которых ты любишь!

Я открою тебе секрет, девочка. Ты спасёшь своих любимых в этой войне, если закончишь войну. Ты можешь это сделать. Тебе просто страшно брать на себя ответственность!

— Я их знаю! Они будут бороться. Они будут подвергать себя опасности. Они не сдадутся! Они будут искать меня.

— Пока не будет общего порядка, конечно, они будут бороться, — пожал плечами демон. — Но в твоих силах помочь нам установить порядок, который всех бы устраивал.

— А если я соглашусь помогать?.. — Уайт отступила на шаг, стараясь обуздать свои принципы, которые истошно кричали ей забрать свои слова обратно.

— Они всё ещё будут пытаться, якобы, тебя спасти, — безразлично отозвался Вельзевул.

— Ты можешь обещать мне, что с ними всё равно ничего не случится? — кажется, ей оставалось только выторговать свободу и безопасность своих друзей. Поступить правильно по отношению к ним. Заставить свои принципы и убеждения замолчать в такой ответственный момент.

— А ты можешь пообещать помочь нам создать порядок?

— Да.

— Тогда и я обещаю, — с лёгкой улыбкой кивнул мужчина.

Деми поймала себя на мысли, что всю жизнь она старалась не упасть, идти правильным путём, несмотря ни на что. Но почему-то никто её не предупреждал, что поступать правильно — так чертовски больно. И никто не говорил, что правильный путь — это путь к одиночеству.

Родители учили простым, казалось бы, вещам: «Не вести переговоров с террористами». Хороший, здравый принцип. Но когда ты торгуешься за жизни любимых тебе людей, принципы оказываются на заднем плане, потому что в игру на всех правах вступает совесть. А её ничем не заглушить… Уж Мортем-то точно знает: он поймёт и простит, когда до него дойдёт, чем руководствовалась Деми, принимая такое решение.

Спустя примерно час она стояла на балконе, который выходил с того самого чердака. Стояла и смотрела, как её обессиленных друзей выводят из особняка. Когда Деми поймала на себе взгляд Бернарда, внутри что-то умерло.

Эпилог

Генри, Эгиль, Бернард, Джейсон и Изольда вернулись в Лондон. Они жили в квартире, которую давным-давно арендовала Иза у милой смертной семьи: те не желали продавать квартиру, потому что это был их первый дом. У них подрастали дети, семья уехала в пригород, но умные и рассудительные родители знали, что их малыши рано или поздно вернутся в столицу, и тогда им понадобится жильё. В квартире было четыре спальни, совсем небольшая гостиная, маленькая кухня и одна туалетная комната. Но компания решила, что этого места им вполне хватит, чтобы пережить несколько дней и прийти в себя после случившегося.

Первым уехал Генри. Два дня он наблюдал, в каком отчаянии пребывают его товарищи, а он не был из тех, кто привык опускать руки и лелеять в себе жалость. Он вернулся в Ирландию, понимая, что там он найдёт себе дело — хотя бы небольшое, на парочку низших демонов, которых отправит в нокаут самое простое зелье. Мистер Мортем решил, что лучше, чем борьба, ничто не поможет ему оправиться. Генри продолжал верить, что они проиграли лишь битву, а не всю войну. Потому он отправился домой, чтобы продолжать сражаться.

Вскоре после Генри, убедившись, что постепенно и несколько медленно, но всё же, Эгиль приходит в себя, Лондон покинул и Джейсон. Спустя неделю после старшего Мортема. Первые дни после случившегося Аллен маниакально набирал номер Деми, он писал ей письма на электронную почту. Спустя неделю молчания он понял, что не получит никакого ответа. Джейсон никому не говорил о своих попытках связаться с Уайт, поэтому ему было достаточно легко притворяться, что с ним всё в порядке, и поддерживать Эгиля. В конце концов, Аллен получил сообщение от Нью-Йоркского университета, где сообщалось, что ему предоставляют стипендию. Это была не Калифорния, конечно, но он хотя бы мог выбраться из Салема. Но для того чтобы Нью-Йоркский университет не отказался от своего предложения, Джейсону необходимо было закончить год со средним баллом «B», а потому он поторопился домой. Война, может, и была проиграна, но Аллен понимал, что ему в этом мире ещё жить. А раз с демонами теперь бороться бесполезно — необходимо освоить профессию и жить как простой смертный.

После отъезда Джейсона Бернард стал чаще выходить из спальни. И именно это послужило поводом для Эгиля уехать из Лондона. Младший Мортем уехал к отцу через три дня после Аллена. Он, может, и задержался бы, только с Бернардом невозможно было находиться в одном доме. Не было никакой поддержки от старых друзей, не было утешения или любви. Гнетущее состояние отчаяния усиливалось каждый день. Берн постоянно пил, а под вечер становился просто неуправляемым, мог разбить что-нибудь, обругать Изольду или Эгиля, если они просили его перестать убивать себя. По утрам Мортему было так плохо, что на обычное приветствие он мог перевернуть кухонную мебель. Эгиль собрался в путь через десять минут после того, как Бернард снёс все кухонные шкафчики, не найдя в квартире алкоголя. Сложнее всего было уехать, потому что у парня было удушающее и болезненное ощущение, что он бросает Изольду. И Эгилю отчасти было даже страшно оставлять её с Мортемом. Он предложил ей уехать вместе, но Лейденшафт, сдерживая слёзы, пообещала, что справится.

Она не справилась. Один на один с Бернардом Изольда продержалась почти месяц. Всё это время она сама охарактеризовала как самый настоящий ад. Первые несколько дней, после случившегося с Деми, Лейденшафт в своей арендованной квартире спала в одной комнате с Бернардом. И каждую ночь он кричал как в ту самую ночь. Иза ни за что не нашла бы ответ на вопрос, как она смогла вынести всё это. Каждую минуту она тосковала по Уайт и страшно боялась за неё. Каждую секунду она боялась за Мортема, который совершенно себя не контролировал, и каждый час она боялась за себя саму. Особенно сильно она стала бояться, когда осталась с Берном наедине. Иногда она действительно думала, что Мортем может её убить. Никогда в жизни Изольда не могла бы подумать, что будет способна постоянно плакать на протяжении полутора месяцев. Когда уехал Эгиль, по ночам она стала уходить из дома. В какой-то момент Лейденшафт поймала себя на мысли, что она просто ищет неприятностей, какого-то столкновения с демонами или просто плохими ребятами, чтобы выплеснуть на них всю свою злость и боль. Ночные прогулки ей не помогали, а возвращаясь, она всё время наблюдала трагичную картину саморазрушения Мортема. Иза пыталась достучаться до него, дать ему хотя бы проблеск надежды, что они смогут всё исправить, но ничего не получалось. В конечном итоге она не выдержала и вернулась в Нью-Йорк.

Мортему было всё равно. Он даже не сразу замечал, что квартира постепенно пустеет. Ему требовалось по два-три дня, чтобы вдруг осознать, что, оказывается, уехал Генри, потом — вдруг — пропал Джейсон, и… разве Эгиль попрощался?..

Постоянно затуманенное алкоголем сознание не позволяло ему понимать, как больно он делает людям, которые находятся рядом. Бернард даже не задумывался над этим. Все его мысли были заняты самобичеванием: как он бессовестно облажался. Сутки напролет он думал лишь о том, что не смог спасти человека, который спас его душу.

Мортем злился. Злился на себя, потому что оказался слабаком. Злился на своих друзей, которые не вытащили её. Но самое главное — он злился на неё. Злился, потому что она совершила самый глупый поступок на свете — осталась с демонами ради демона.

Мортему было страшно думать, что он так сильно желал прощения и теперь это привело к катастрофическим последствиям. И теперь всё, что будет происходить с миром: большая и маленькая победа демонов, каждая смерть невинного — это всё его вина, это всё последствия его малодушия.

Ещё страшнее было понимание, что она спасла его душу, а свою погубила, приняв неверное решение ради него. Генри, Изольду, Эгиля и Джейсона они бы отпустили. Мортем знал это. И он знал, что Уайт это знала. Бернард понимал, что всё произошедшее — только его вина. Это сводило с ума. И единственным выходом было — отключить своё сознание и свою совесть, чтобы это не раздирало душу на мелкие кусочки.

Деми покинула поместье Геллы спустя неделю. Первые пару дней она даже несколько раз пыталась покинуть комнату, в которую её поселили, искренне пыталась узнать этот дом, но всякий раз, когда она выходила в коридор, там сновали личности, которых язык не повернётся назвать приятными. И каждый раз, видя их, Деметрия разворачивалась и уходила к себе, напоследок хлопнув дверью, выражая своё недовольство.

Через пару дней все поняли, что ожидать девушку внизу — в гостиной или в столовой — бесполезно, поэтому трижды в день ей приносили полноценную еду и вручили маленький чёрный пульт, нажав на который, она вызывала прислугу. К ней очень часто — несколько раз за день — заходил Кандеон. Он старался отвлечь её, вытянуть на прогулку, развеселить, но, к сожалению, никакие попытки не увенчались успехом. И с каждым новым днём он видел, что Деми гаснет всё больше. Однажды он спросил её, жалеет ли она о своём выборе, на что услышал очень лаконичный, но полный боли ответ: «Я сделала то, что должна была».

Уайт проводила в одиночестве большую часть дня, несмотря на общество брата. Этого времени ей хватило, чтобы расставить по полочкам всё случившееся и провести логическую цепочку, разобраться. Почти во всём.

Деми поняла, что её брат оказался достаточно умён и хитёр, чтобы освободить Данталиона, который комфортно устроился в сознании Бернарда и заставлял его совершать ужасные поступки. Кандеон даже нашёл смертного, чтобы залезть к нему в голову и заставить напасть на Мортема. Самым отвратительным было, что они воздействовали на Бернарда посредством образа его любимой Элеоноры. Показывали ему её лицо и нашёптывали страшные вещи…

Неясной оставалась только неспособность Деметрии в ту злосчастную ночь избавить своё сознание от мыслей и воспоминаний Мортема. Она постоянно прокручила в голове всё, что произошло накануне: как она принимала зелье Эммы, как очень старалась держаться на границе своего собственного сознания. Но почему-то она всё равно потерялась между собой и другом. Деми объяснила себе всё, кроме этого.

Ночами она часто просыпалась от того, что в её голове снова слышался отчаянный, полный боли и скорби крик Мортема. Как тогда. После этих кошмаров она больше не засыпала.

В конечном счёте, Кан понял, что в этом доме его сестре неизмеримо плохо, что она хочет на волю, хочет вырваться. А он точно не хотел лишать её выбора и держать подле себя, не давая свободы, как это делал Бернард; Кан был абсолютно уверен, что он лучше этого демона во всех ипостасях. Именно поэтому он снял своей сестре уютную студию в Холборне, искренне надеясь, что Деми оценит его старания и заботу.

К сожалению Кана, Деметрия, очевидно, не была особенно благодарна за новое отдельное жильё. Когда они приехали в квартиру, она просто бросила пальто на спинку кресла, а сама, свернувшись калачиком, легла на диван. Мужчина видел и понимал, что ей очень плохо, но безумно боялся начать с ней этот разговор. Кандеон пообещал себе, что, вернув сестру, он сделает всё, чтобы она была счастлива. И теперь он осознавал, что он буквально сам лишил Деми огромной части её жизни, которая делала его сестру счастливой.

Он знал, что она сдержит слово. Но также он знал, какой болью это обещание отдаётся в её сердце.

Для всех эта история закончилась, и Кандеон был когда-то уверен, что финал будет счастливым, что появится такое чувство, что всё правильно, всё так, как должно быть. Но на деле, ни для кого этот финал счастливым и правильным не оказался.