Absoluta. Совесть и принципы

— Она уже ближе к себе, чем к нему, — стараясь успокоить собеседника, ответил второй голос, точно женский. — Она пришла в сознание, нашла путь. Нам остаётся только ждать её обратно.

Кто-то резко хлопнул дверью. Уайт не знала, сколько прошло времени между хлопком и тем, как чужие тёплые руки начали убирать мокрые от пота волосы с её лица: секунда, час или вся её жизнь. Деми сделала усилие и смогла приоткрыть глаза на долю секунды; увидела она слишком мало — только силуэт человека со светлыми волосами, света в комнате было мало, и он точно был искусственным. Но это была хоть какая-то информация в небытие: с ней сидела Эмма, а на улице был вечер.

Эгиль, Генри, Изольда и Джейсон оставались внизу недолго. Примерно через час к ним спустился Кандеон, он широко улыбался, даже распростёр руки, как будто намеревался обнять столь долгожданных гостей. Спускаясь по лестнице, он весело сказал:

— Безумно счастлив видеть вас! — обойдя всех по очереди, Кан разорвал верёвки, связывающие руки пленников за их спинами.

Компания недоверчиво переглянулась, они стали растирать свои запястья, ожидая дальнейших действий Девидсона. Не могло быть, что он освободил их по доброте душевной, надеясь, что они будут ему благодарны и не нападут.

Почувствовав смятение своих «гостей», Кан хохотнул:

— Нападайте, если хотите, — он даже развёл руками, показывая, что, как добрый самаритянин, готов после подставить вторую щёку.

— Redluse! — выбросив ладони вперед, крикнула Иза. Заклинение должно было откинуть Кандеона назад, но не произошло абсолютно ничего. Лейденшафт попробовала снова. Девидсон весело рассмеялся. Эгиль осмотрел свои запястья и заметил, что у всех они покрыты будто волдырями ожогов.

— Вы же не думали, что мы пригласим вас к себе без подстраховки? — пожал плечами Девидсон и повертел в руке одну из разорванных верёвок. — Действие зелья не очень долгое, зато эффективное. И пока вы не можете колдовать, я могу провести вам экскурсию.

По щелчку пальцев Кана из дверей появились четверо демонов. Скорее всего, не особо сильные, вероятно, не так давно продавшие душу или перебежчики от добрых сил. Но их совсем небольшой силёнки было достаточно, чтобы держать четверых пленников так, чтобы у тех не было возможности сбежать.

Изольду, Эгиля, Джейсона и Генри вели строго за Кандеоном наверх, они прошли три этажа, испытывая на своих спинах острие кинжалов. Что, кстати, было совсем лишним, потому что никто из них не собирался покидать этот дом.

Всю дорогу до чердака они молчали, лишь переглядываясь и надеясь в глазах друг друга прочесть какую-нибудь гениальную идею о том, как вытащить отсюда своих друзей.

Неожиданно, перед старой деревянной дверью, Кан остановился и резко обернулся к ним.

— Никто не причинит вам вреда, — спокойно произнёс он.

— Что так? — со злостью выпалил Джейсон, дёрнувшись, но его руку немедленно заломили за спиной почти до перелома. Аллен вытерпел, из его рта вырвался только ожесточённый рык.

— Не хочу портить настроение своей сестре, — отозвался Девидсон. Он внимательно обвёл взглядом Джейсона, Изольду, Генри и Эгиля. — Повторяю: вам никто не причинит вреда. — Кан открыл дверь комнаты, и пленников грубо затолкали внутрь. — А вот за него я не поручусь…

Дверь тут же захлопнулась, и они услышали, как снаружи на комнату накладываются всевозможные заклятия, препятствующие выходу людей отсюда и проникновению звуков изнутри.

— А я так и знал, что вы облажаетесь, — устало произнёс за их спинами Бернард.

Изольда первая кинулась к решёткам. Мортем успел только вскрикнуть. Он искренне хотел предупредить её, обезопасить. Но она была так уверена и стремительна, что его вскрик был оглушен её воплем. Стоило Изе коснуться прутьев, как ладони будто ошпарило кипятком. Лейденшафт и хотела бы стерпеть, но наложенные ранее браслеты ослабили её, поэтому боль от прутьев была сравнима лишь с адовым огнём. Ей ни на долю секунды не было страшно, хоть и очень больно.

Следом за ней побежал Эгиль. Стоило Изе закричать от прикосновения к решёткам Бернарда, ему стало страшно. Но младший Мортем замешкался только на секунду. Когда Изольда упала на пол, закричав от боли, держа ладони перед своим лицом, он только успел запечатлеть ужас на лице Бернарда. Поэтому он кинулся к женщине, приподнял её, чтобы она легла ему на колени, и начал шептать заклятия, усмиряющие боль. Но стоило ему тронуть пальцами руки Лейденшафт, как эта обжигающая адским пламенем боль перешла на его руки тоже. Ему было страшно. Очень страшно, что это может распространиться не только на руки, но и на всё тело. И было немыслимо представить, что он мог бы с этим справиться.

Когда пелена ужаса и паники настигла Джейсона, он бросился к Эгилю. Но Генри мёртвой хваткой взял его за ворот куртки. Аллен вырывался из последних сил, но Генри был непреклонен. И странно спокоен. Где-то, как будто в другом измерении, Джейсон видел, как Бернард присел на колени перед Изой и Эгилем; он явно что-то говорил им, но парень был слишком занят борьбой со старшим Мортемом, чтобы различать слова.

Генри резко потянул Джейсона за ворот, тем самым припечатав к стене, и приложил своё предплечье поперёк горла, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

В следующий миг насторожились все. В окна стали биться птицы. Одна за одной. Как отбрасываемые неуправляемой стихией. Даже Иза и Эгиль отвлеклись от своей боли. Каждую секунду в разные окна прилетали новые птицы. Боль была страшной, но то, что может последовать за птицами, было куда страшнее… И вот ещё одна птица впечаталась в окно так, то по стеклу поползла паутина.

— Папа дома, — с ужасом озираясь по сторонам, прошептал Бернард.

Глава XXXV. Блудный сын

Последний раз Вельзевул поднимался в подсолнечный мир, мир Высших божеств, полвека назад. По чистой случайности.

Предательство его сына расценивалось им, лишь как… случайность. Нет такой мухи, которая бы вырвалась из паутины.

Вельзевул вошёл в дом Геллы как истинный хозяин. Он взглядом оценил у своих ног приспешников. Сразу понял, что к его приходу готовились. Но истинной лестью было то, что госпожа Мортем стояла перед ним у лестниц на коленях. Как в девятнадцатом веке, когда она только увещевала его сделать её бессмертной.

Разница лишь в том, что тогда она была уверена, что может подарить ему преданного наследника. Теперь же она умоляла его о прощении за то, что породила предателя.

И когда Вельзевул поднимался по лестнице, Гелла в гробовом молчании, опустив голову, пошла позади него, поддерживая подолы его мантии над полом в знак глубокой преданности и уважения. На секунду он остановился, чтобы взглянуть на неё.

Даже на Бернарда он не смотрел с таким презрением и омерзением, как на Геллу в этот момент. Ведь в её глазах он прочитал наивную мольбу: «Пощади!» Она знала, что не подарила ему преданного наследника. Она знала, что после не выполнила обещания вернуть сына к своим истокам. А потом ещё не сдержала слово, что приведёт к Низшим Absoluta, благодаря чему могла бы подарить им величие и власть.

Он шагал дальше вверх, а Гелла всё цеплялась за его подол, увещевая: «Поверь, просто поверь, я уже близка к цели. Пожалуйста, поверь».

Вряд ли есть существо униженнее, чем она.

На лестничном марше третьего этажа как покорный солдат ждал Кандеон. Его руки были сцеплены в замок за спиной, голова гордо приподнята, и ему нисколько не мешало, что Высший демон был ниже его ростом. Кан смотрел нахально: сверху вниз.

Вельзевул оценивающе окинул его взглядом.

— Ты во всём уверен?

— Просто сделай вид, что ты их пощадил, — ответил Девидсон. — Всех их.

Они коротко кивнули друг другу, и Вельзевул пошёл по лестнице дальше.

Перед дверью его нагнал Кандеон, приложил свои ладони к дверям и позволил демону пройти внутрь. Как только вход снова закрылся, Девидсон за дверью немедленно вернул заклятия, чтобы уберечь свою сестру от ужасов, которые, несомненно, там скоро начнутся.

Шаги были беззвучны. А взгляд такой цепкий, что он запомнил все лица, что рано или поздно попадут в его паутину.

Генри был стар, потому мало полезен, ведь вряд ли старый дед, повидавший жизнь, сможет когда-нибудь сподвигнуть другого на злодеяние. Да и глаза у него были слишком проницательны. Почти так же проницательны, как у самого Вельзевула.

Джейсон был очень напуган влиянием магии, которую он не понимает. Он был весь такой аккуратный, будто вылепленный. Так, наверное, смертные представляют себе богов. А если его лепили, значит, можно растопить болью этот «воск» и слепить иначе. К тому же, такой юный, неопытный. Во взгляде ничего, кроме страха. Никакого стержня. Наверняка, податливый.

Эгиль сочился ненавистью. Но и ненависть его была вызвана страхом. Вельзевул коротко хохотнул, чувствуя, как его медленное приближение ломает тоненький внутренний стрежень этого парня. Да, Эгиль горел ненавистью к нему. Но он при этом не мог найти опоры, чтобы встать и бросить вызов Высшему.

Радостно было наблюдать за Изольдой, которая яростно боролась со своей природой. Натура заставляла её принять величие Вельзевула, но она так сопротивлялась, что вовсе забыла про физическую боль. Её жгло изнутри, но она отчаянно противилась зову преклониться перед своим господином. И кровь напоминала ей, что она предала свою семью. Ломало всё её тело. Она истошно кричала. Объятий Эгиля было недостаточно, поэтому Генри и Джейсон кинулись к ней.

Но не всё так просто. Пожав плечами, Вельзевул отбросил их двоих обратно к противоположной стене.

— Оставь их! — крикнул Бернард, хватаясь за голову.

И стоило ему только произнести слово, как отец снял решётки. В следующий миг он взял Мортема за горло, заставив подняться с колен.

В глазах Бернарда застыл животный ужас. Он знал, на что способен его отец. Но в какой-то момент Вельзевул неожиданно для себя увидел в глазах сына проблеск некоего успокоения и радости. На секунду Бернард подумал, что его отец переключил всё внимание на него, и поэтому его друзья в безопасности. Какой наивный ребёнок. И глупый. В нём куда меньше от отца, чем когда-то надеялся сам Вельзевул.

Держа сына за горло одной рукой, другой он откинул к дальней стене всех четверых. А прочитав в глазах Бернарда страх за них, он свободной рукой ещё изящно повернул в воздухе. И по крикам друзей Мортем вряд ли до конца понял, какой кошмар с ними происходит.

— Им очень больно, — улыбнулся Вельзевул, опуская своего сына на колени перед собой. — Но тебе будет ещё больнее.

— Я вернусь. Я вернусь, — как заклятие повторял Берн, увещевая на когда-то незыблемое доверие между ними. — Я всё сделаю. Я вернусь. Пап… — никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас.

Вельзевул только ехидно хмыкнул, погладил по волосам своего маленького предателя… И положил ладони к его вискам, чтобы сын вспомнил, кто он есть.

Деми вскочила на кровати. В её голове звучал крик. Чужой крик. Она пыталась успокоиться, прижимала свою подушку к лицу, металась в кровати, кричала сама, только бы эта паника в голове была чуть тише. Она так отчаянно заставляла себя думать о хорошем, но каждое её мимолётное воспоминание заглушалось истошным воплем.

Эмма попыталась её успокоить, она что-то наговаривала, взяв Уайт за плечи. Секундой позже Деми же даже не поняла, каким образом Эмма оказалась без сознания у дальней стены.

Пока Деми спускалась с кровати, боль уже охватила всё её тело, не только голову. До двери она ползла, как раненый солдат. Уже в коридоре она нашла толику силы, чтобы встать на ноги. Но стоило ей встать на ступень лестницы, чтобы пойти дальше, всю её пронзило такой болью… Деметрия держалась за перила лестницы, чтобы чувствовать хоть какую-то опору, пока её разрывало на куски.

Тело уже не справлялось с таким напором, поэтому перила треснули под её нажимом. Заносы впились в её ладони, — она даже не заметила. Деми знала, что ей нужно найти силы, чтобы встать и преодолеть пролёт. Она попыталась.

На второй ступени она поняла, что её поймали и затащили на марш. Она без сил опустилась на пол. От боли было так страшно, что её стошнило. Деми понадеялась, что от этого станет немного легче, но это только отрезвило её сознание, а растерзающие сердце чувства никуда не делись.

К сожалению, в туманной трезвости перед ней оказался её брат. Стыдно было признаться самой себе, но сейчас она хотела увидеть точно не его.

— Тебе плохо? — со страхом в голосе произнёс Кан.

— А то ты не знаешь, — саркастически сказала Деми. Она даже не заметила, что говорила она так, будто её лихорадит. Когда каждое слово — на последнем издыхании, а каждая мысль — как последняя.

Попытка встать, попытка доказать, что ты какой-то самостоятельный человек, что ты сама решаешь, что ты хоть на что-то можешь повлиять — оборачивается пронзающей болью. И это не иголки, не ножи. Это внутри.

Деми заставила себя вспомнить…

Это папа. Мой папа. Ещё его одеколон. И его рука, если взять её в свою, — она всё та же. И если его ладонь вдруг не сжала твою — это очень страшно. Но ведь сейчас придёт мама и всё тебе объяснит. И утешит. Она тебя обнимет, и ты будешь в безопасности. А мама пахнет бергамотом и такой беспрекословной любовью… Но и мама не пришла.

И если воспоминание о её собственной боли должно было вернуть в реальность Уайт, то идея не сработала. Потому что боль, рвавшая её, была больше, чем боль ребёнка, который потерял родителей.

Её новая боль — боль сотни матерей и отцов, которые теряли своих детей. Которые вымаливали своих детей. Которые оплакивали своих детей. Которые продавали свою душу за свою кровь. Там боль тысяч матерей, которые похоронили своих детей. Наваждением эта боль людей, которые отчаянно молились за тех несчастных, которые однажды продали свои души Бернарду, нахлынула на бедную девушку…

Деми, еле справляясь с этим, всё же поднялась.

— Деми! Деметрия! — кричал где-то на задворках сознания Кан.

Глава XXXV. Сделка

Представьте себе, что вы проснулись от кошмара.

Мир всегда делился на хороших и плохих. На добро и зло. И вы это изучили, как дважды два.

А в вашем сне оказалось, что плохие вас до последнего держат на плаву. А хорошие врали вам, чтобы воспитать в вас что-то идеологическое, незыблемое, вечное — без объяснений.

Мир в вашем сне перевернулся с ног на голову, вы не чувствовали никакой опоры. Когда во сне вся ваша привычная жизнь рухнула — вы бежали. Вы прятались. Вы искали безопасность, но в новом мире просто её не находили. Потому что без мамы и папы нет безопасности. Вы так привыкли.

Но есть убеждения. Есть принципы. Есть совесть.

И когда у Деми не было ничего, кроме принципов и совести, она превозмогла свою боль и побежала дальше. С желанием обмануть весь мир, всё бытие, весь баланс, всю Вселенную — она бежала.

Превозмогая боль, которая уже вырвалась изнутри и царапала кожу. Деми поднималась по лестницам дальше, терпя и заглушая свой крик. Ногтями впиваясь в свои ладони, потому что это не так больно, как внутри. Она шла.

Кан настиг её на лестнице, схватив за ладони.

Сначала Деми не поняла, но потом Кандеон отпустил её руки, и она автоматически, механически стала, впиваясь в кожу, царапать себя. Кан тряс её за плечи, всё повторяя и повторяя: «Это не ты! Это всё не ты!»

Уайт посмотрела на своего брата. Потом снова на ступени, которые ей ещё предстояло преодолеть. Кан аккуратно взял её ладони, стараясь обезопасить её от ран, которые она сама себе наносила. Девушка затуманенными глазами посмотрела на переплетение их рук и тихо, едва не плача произнесла:

— Пожалуйста… — в голосе Деметрии слышалось какое-то порабощение.

Кан закусил свою нижнюю губу со всей силы и кивнул.

Он отпустил её, позволил идти дальше. Как бы сильно он ни хотел наказать Мортема, ещё сильнее он хотел, чтобы Деметрия не испытывала всего того, что на неё навалилось. И когда Кан отпустил её, внутри что-то больно и тоскливо укололо его сердце.

Деметрия стояла напротив наглухо закрытой двери. Она тяжело дышала, заставляя себя держаться в собственном сознании, хотя крики в её голове начинали сводить её с ума.

За дверью ничего не было слышно, но она точно знала, что Бернард там. Эта уверенность становилась всё сильнее с каждым новым шагом по пути к этой двери. Самым страшным было — подкрадывающееся понимание, что она не сможет попасть в комнату и помочь…

Набрав в грудь больше воздуха, она машинально прикоснулась к браслету, который ей подарил Бернард. И стоило ей коснуться его, как чувства, нахлынувшие на неё, увеличись. Страх, ужас, боль, ненависть умножились сто крат, сбивая её с ног буквально. Деми упала на колени, хватаясь за грудь. Всё, что ей оставалось, — кричать, чтобы освободить себя от этого кошмара.

Дверь разлетелась на щепки перед её лицом.

Уайт увидела своих друзей, таких беспомощных, таких бессильных, таких — внезапно — слабых. Идеи кончились, интриги себя исчерпали, тайны вскрылись. Нет козырей в кармане.

А он кричит. И боль не проходит. И всё это чушь, что время лечит.

Она готова криком молить о его пощаде, а он только ему — внезапно самому важному для неё — больнее делает. Деми готова кричать, но каждый раз, когда она не верит картинке происходящего, чувства Мортема, отражающиеся в её душе, как в зеркале, заставляют её принять реальность.

Бернард переживал худшее в своей жизни. Он видел, как всё портил. Он не делал по-настоящему плохо жертве. Но он уничтожал тех, кто так или иначе любил эту жертву.

И боль брата за брата, боль матери за ребёнка, боль мужа за жену, боль отца за сына вновь и вновь возвращалась к нему.

И она проживала эту боль вместе с Мортемом. Деми хотела попросить остановить эту адскую пытку, но не могла больше издать ни звука. Ей оставалось только молящими глазами смотреть на своих друзей в надежде, что они поймут её бездействие и беспомощность.

Когда очередное воспоминание заставило её всю изогнуться так, что всё тело, казалось, стало ей как будто мало, Уайт перевела взгляд на Бернарда. Он смотрел на неё, но не видел. Ей так казалось. Потому что в его глазах была пустота. Губы шевелились, Деми смогла прочитать последнее «Пожалуйста», и поймала себя на мысли, что он сдаётся. И эта перспектива подействовала на девушку отрезвляюще. Ей потребовалось несколько секунд, но она всё-таки смогла подняться на ноги и обуздать свои страхи.

— Нет, — строго и уверенно произнесла она. Деми снова посмотрела на своих друзей, которые с трудом сдерживали боль, лёжа у стены.

Генри держался за голову, стоя на коленях, но сдерживал свои крики. Изольда тихо стонала, обхватив руками живот. Джейсон прижимал обе ладони к своему сердцу, зажмурившись и тяжело дыша. Эгиль оказался прямо в углу комнаты и глотал ртом воздух, как будто кислород не попадал в лёгкие.

Деми никто не услышал. И она уставилась взглядом в эту чёрную спину незнакомца, который мучил её близких.

— Я сказала — нет, — ещё раз повторила девушка.