Темнейший путь

— Пробовал, — честно признался Мордан.

— И как тебе?

— Понравилось.

— А сссколько раз ты её пробовал?

— Один.

Ныряет-Глубоко засмеялся своим клекочущим смехом.

— Один! Значит, сссчитай, что ни разу не пробовал!

— Это почему же? — удивился и даже как-то обиделся Мордан, слегка захмелевший от эля.

— Потому что ссс одного раза нельзя понять всссю сссладость и весссь ужассс ссскумы, — сказал Ныряет-Глубоко.

— Ужас? Какой же в ней ужас? От неё наоборот — все страхи уходят, на душе становится так легко, так светло.

— Я же говорю: щщщитай не пробовал! Вот попробуй хотя бы разок ещё, тогда и поговорим.

— Да где же я её попробую? Она же под запретом в Скайриме. Меня однажды каджиты угостили, но тех каджитов теперь — ищи-свищи!

Ныряет-Глубоко наклонился к уху Мордана и тихо прошептал:

— Я помогу доссстать. Пойдём сссо мной.

— Да куда же я пойду? — Мордан обвёл рукой стол, осматриваясь. Но Ищет-Правду и Прекрасный-Крокодил удалились в уголок и ворковали друг с другом, Нивам-Ба что-то горячо доказывал Джа-Шебеку, а тот лишь отмахивался и язвительно отвергал его слова, и оба обращались за поддержкой к Склизкому-Хвосту, который слушал их вполуха, а всё своё внимание сосредоточил на большом фаршированном карпе.

— Пошшшли, пока они все погрузились в сссебя и не вынырнули обратно! — Ныряет-Глубоко потянул его за рукав.

И Мордан потихоньку удрал со своей собственной вечеринки, усмехаясь внутри от нелепости этого поступка. Ныряет-Глубоко отвёл его в город, в район, который назывался Квартал серых, потому что населяли его преимущественно данмеры, перебравшиеся сюда из Морровинда. В одной неприметной лавчонке он представил Мордана купцу по имени Сибор — коротконогому плешивому тёмному эльфу с одутловатым лицом и бегающими глазками. Он был похож на жабу, проглотившую золотую монетку.

— Мы пришшшли за тем же, зачем всегда, — сказал ящер, понижая голос и подмигивая. Сибор покивал и достал откуда-то из под прилавка два небольших сосуда, формой напоминавшие маленькие амфоры, но лишь с одной ручкой. Мордан заплатил, удивившись немалой цене скумы, и Ныряет-Глубоко потащил его обратно в порт, в самый конец самого дальнего пирса, где уселся, свесив босые ноги над тёмной водой Белой реки.

— Здесссь я большшше всего люблю вкушшшать, — сказал он, прикладываясь к сосуду со скумой.

— Здесь, на пирсе? — удивился Мордан. — Почему?

— Потому что пирс это несбывшшшийся мост, — загадочно ответил Ныряет-Глубоко. — Сссадись рядом.

Мордан сел рядом и тоже «вкусил». Скума подействовала не так быстро, как в первый раз. Но подействовала подобным же образом, и вновь его душа улетела бродить куда-то в бесконечные пределы Этериуса, плана бессмертных, который, как уверяют жрецы, служит источником магии и тайных искусств для бренного мира…

На следующий день, когда про скуму узнал Ищет-Правду, он накинулся с кулаками на своего серокожего сородича и жестоко поколотил Ныряет-Глубоко, а потом долго орал на Мордана, обзывая его слабоумным дуралеем, безмозглым пнём и ещё множеством всяких обидных слов, половину из которых Мордан даже и не слыхал никогда. Ищет-Правду уверял, что Мордан собственными руками сгубил свою жизнь, и не желал слушать никакие возражения. Они крепко поругались в то утро, а уже вечером Мордан, усталый, расстроенный, обозлённый, опять сидел рядом с Ныряет-Глубоко и «вкушал» на несбывшемся мосту.

Всего за несколько дней Мордан осознал, о чём говорил Ныряет-Глубоко, рассказывая про всю сладость и весь ужас скумы. Его дни очень быстро превратились в одноцветную утомительную круговерть, наполненную лишь одним — ожиданием вечера и жаждой вновь испытать то самое, пьянительное и необъяснимое отделение души от телесной оболочки и полёт в неведомый невидимый мир. Довольно скоро заработка стало не хватать на то, чтобы ежедневно покупать скуму. И какими же мучительными и тягостными были дни невольных пропусков, как болела по утрам каждая мышца в его теле, как тяжело и мучительно рвало его от любой пищи и даже питья.

Поначалу он стеснялся своей слабости и употреблял скуму тайком, в тёмных уголках порта вместе с Ныряет-Глубоко, и потом, сам не помня как, приползал в барак и падал на нары, чтобы до утра витать в прекрасных запредельных мирах. Но скоро похолодало, на улице всё время шёл снег, и тогда Мордан стал глушить скуму прямо в бараке под презрительными взглядами аргониан. Ему было всё равно. Чтобы скума подействовала, её требовалось всё больше и больше. Блаженные времена, когда его уносило в Этериус с одного-двух глотков, давно канули в прошлое. Однако денег он получал меньше и меньше, потому что тело его чахло, и таскать громоздкие грузы ему было всё тяжелее, больше требовалось перерывов, чтобы отдышаться и собраться с силами. Но и это его не заботило. Мордана злило лишь, когда не хватало монет на очередной визит в лавку к Сибору.

Вечера разделились на те, когда было, и — когда не было. Если ничего не было, он лежал лицом к стене, скрутившись в позу зародыша, и скрипел зубами от тоски и ломоты во всех суставах. А когда было, Мордан лежал, погружаясь в блаженство, и мир казался ему изящным и хрупким, словно статуэтка, вырезанная из клыка хоркера. В минуты отрезвления он пытался говорить с товарищем по несчастью:

— Мы же тонем, Ныряет-Глубоко! — говорил он в тихом отчаянии. — Мы же падаем всё ниже и ниже, и скоро разобьёмся вдребезги.

— Ты не понимаешшшь, — отвечал ему Ныряет-Глубоко. — Вы, сссухопутные, ничего не сссоображаете: мы не тонем, мы — ныряем, на самое дно и глубже!

— Как можно нырнуть глубже дна?

— Ты не понимаешшшь… Доссстаточно перевернуться, чтобы дном ссстала поверхность.

Мордан не понимал заумных рассуждений Ныряет-Глубоко, но, впрочем, его не понимал никто, возможно, даже он сам. Через какое-то время непонимание стало постоянным ощущением Мордана: порой он вдруг находил себя на палубе какого-нибудь корабля с мешком на спине и совершенно не понимал, нужно ли нести его в трюм или наоборот — на пристань. Часто он не понимал, чего от него хотят, когда обращаются с каким-то вопросом. Так же он не понял, что произошло одним вечером в бараке между Ищет-Правду и другими ящерами.

В тот вечер Мордан и Ныряет-Глубоко смогли с трудом наскрести всего на один сосуд скумы, поделили его пополам, но этого было недостаточно, чтобы полноценно забыться. Мордан лежал в каком-то полуосознанном состоянии и безучастно наблюдал за тем, что происходит в бараке.

— Ссскоро приплывёт Тёмный, — заговорил Джа-Шебек, обращаясь к Склизкому-Хвосту. — Кого-то нужно будет ему отдать.

— Да, — кивнул Склизкий-Хвост, отхлёбывая из кружки с элем.

— Кого мы отдадим из этих?

— Обоих, — ответил Склизкий-Хвост.

— Вы не отдадите данмера! — вмешался в их разговор Ищет-Правду.

— Тебя забыли ссспросить, — презрительно бросил ему Склизкий-Хвост.

— Я сссерьёзно! — заговорил Ищет-Правду, агрессивно повышая голос.

Мордану стало неинтересно, и он отвернулся к стене. А когда повернулся обратно, то увидел, что Склизкий-Хвост вместе со своими подпевалами пинают ногами лежащего на полу Ищет-Правду. На мгновение Мордан оторвал голову от нар: в этой картине, когда трое топчут одного лежачего, было что-то знакомое. Но что именно, он не смог вспомнить. Это было неприятно, и он опять отвернулся к стене.

Несколько дней Мордан промучился без капли скумы. Для Ныряет-Глубоко они дались ещё тяжелее. Но когда, накопив нужную сумму, оба явились к Сибору, торгаш заявил им, что цена временно выросла вдвое.

— С какой стати?! — возмутился Мордан.

— Нет поставок из Морровинда, корабли не ходят из-за осенних штормов. У меня осталось совсем немного.

Как ни возмущались данмер и аргонианин, но купец не уступил ни септима, и они вновь купили один сосуд на двоих. Всю дорогу до порта Ныряет-Глубоко стенал и ныл, умолял отдать скуму ему, твердил, что ему намного хуже, чем Мордану, а значит, ему нужнее. Мордан, конечно, на это никак не соглашался, и уже в порту между ними началась настоящая драка. Мордану удалось завладеть заветным сосудом, но ящер пытался вернуть его себе. Поначалу они обменивались толчками и тычками, а потом Ныряет-Глубоко как-то умудрился вырвать скуму из рук Мордана и попытался убежать. Мордан кинулся за ним, догнал, повалил и вцепился ящеру в горло. Аргонианин сначала пытался сорвать руки Мордана со своего горла, а потом впился когтями противнику в лицо. Мордан взревел от боли, чувствуя, как острый коготь ящера насквозь протыкает ему щёку и упирается в стиснутые зубы. Он выпустил горло Ныряет-Глубоко, дёрнулся, ещё больше раздирая щёку, а потом с размаху ударил аргонианина кулаком в висок. Ящер дёрнулся и обмяк. Тогда Мордан быстро обшарил его и нащупал заветный сосуд. Кровь хлестала из разорванной насквозь щеки, заливая самого Мордана, Ныряет-Глубоко, заснеженные камни портовой мостовой. Но Мордан не чувствовал боли. Он боялся лишь, что через дырку в щеке скума может пролиться, поэтому плотно зажал её ладонью, прежде чем зубами сорвать пробку и вылить в рот всё содержимое сосуда. Скума привычно обожгла горло и пищевод, в ушах зашумело. Мордан поднялся, минуту постоял, покачиваясь из стороны в сторону, попытался пойти в барак, но споткнулся об лежащего на спине Ныряет-Глубоко и упал, больно ударившись лицом о камни. Кажется, на минуту-другую он даже потерял сознание, а когда пришёл в себя, то увидел рядом с собой кого-то высокого и худого, закутанного в чёрный плащ. Рядом с ним был Склизкий-Хвост, чуть позади них — Джа-Шебек и Нивам-Ба.

— Эти что ли? — хриплым голосом спросил незнакомец и брезгливо ткнул носком сапога руку Мордана.

— Да, эти, — ответил Склизкий-Хвост.

— Совсем какая-то дрянь, — проворчал высокий. — Впрочем, это неважно. Ладно, грузите их в баркас.

Потом он заметил, что Мордан на него смотрит, наклонился, что-то пробормотал, и разум Мордана погрузился в беспросветную тьму, на самое дно и глубже.

Глава 5. Крик Стамонта

Боль. Холод. Плеск воды. Запах мокрого дерева. Эти первые ощущения пришли к Мордану, когда он обрёл сознание. С трудом он разлепил глаза, и огромный пугающий незнакомый мир ринулся на него. От яркого света резало глаза, всё вокруг плясало и шаталось, и было непонятно, что это за «всё» и где это «вокруг». Он лежал на чём-то деревянном и неровном, вокруг были деревянные стены неопределённой высоты, крыши над ним не было, и высоко над головой простиралось высокое грязно-серое небо, в котором кружили редкие птицы. Было зябко, его всего трясло, задеревеневшие руки и ноги плохо слушались. Напрягая все силы, удалось приподняться и оглядеться. За стенами обнаружилась вода — тёмная, с виду глубокая и холодная, судя по плавающим в ней там и сям льдинам. Кроме воды и льдин больше не было ничего: ровная сизая гладь до самого окоёма, где она смыкалась с чуть более светлым небом.

— Очнулся? — послышалось откуда-то сзади.

Мордан повернулся, с трудом ворочая онемевшей шеей, и это движение отдалось болью в правой щеке. Он увидел сидящего незнакомого мужчину, укутанного в чёрный плащ, и его вид как-то соединил вместе и дощатые стены, и небо с птицами, и льдины в воде. Мордан понял, что он куда-то плывёт в большой лодке вместе с этим незнакомцем, сидящем на поперечной доске между бортами.

— Ты кто? Где я? — с трудом выговорил Мордан. Язык во рту плохо ему подчинялся и еле ворочался.

— Меня зовут Баркаан. И ты — на моём баркасе. Ты, кажется, Мордан?

Незнакомец в чёрном плаще имел длинные седые волосы, зачёсанные за уши и спускавшиеся с двух сторон на плечи. Узкое костистое лицо, особый разрез глаз и форма ушей выдавали в нём альтмера, высокого эльфа. Левый глаз Баркаана был затянут бельмом.

— Да. Я Мордан. У тебя есть скума? — задал Мордан единственный важный для него вопрос.

— Скумы у меня нет, — ответил альтмер, и Мордан разочарованно хныкнул.

— Но сейчас она перестанет быть тебе нужна, — сказал Баркаан, встал, шагнул к Мордану и присел рядом. — И твоему другу тоже.

Мордан поглядел в другую сторону и увидел Ныряет-Глубоко, валяющегося, словно куча тряпья, на дне баркаса. Альтмер положил левую руку на него, а правую на макушку Мордану и сказал:

— Нужно немножко потерпеть.

Мордан хотел переспросить, что именно терпеть, но не успел. Он закричал. Он кричал страшно, безумно, неистово, срывая горло, выдавливая весь воздух из лёгких, задыхаясь и кашляя, захлёбываясь собственным криком. Ему никогда в жизни не было так больно: как хозяйка нарезает головку сыра тонкой металлической струной, так же сейчас тысячи невидимых нитей разрезали его на тысячи кусков заживо. В теле не было ни одного места, в котором не ощущалась бы эта жуткая, запредельная боль. Он кричал, а кто-то внутри него, смотрящий на всё словно бы со стороны, удивлялся, как это он остаётся жив, испытывая такую боль. И вдруг боль оборвалась в один момент, разом, и Мордан рухнул на дно баркаса. Рядом с ним несколько мгновений вопил Ныряет-Глубоко, но и его крик внезапно оборвался.

Мордан лежал, прислушиваясь к себе, и с удивлением обнаружил, что от боли, которая только что так терзала его, не осталось ни следа. Точнее боль оставалась, но в отдельных местах: болела грудь от надсады, с какой он выдавливал крик, болело сорванное горло и болела правая щека. Он осторожно прикоснулся к ней и ощутил под пальцами толстую корку запёкшейся крови.

— Давай-ка я тебе затяну, — сказал Баркаан и протянул к нему руку, но Мордан в ужасе шарахнулся от него.

— Да ты не бойся. Это не больно.

— Ага! Как и только что? — не поверил Мордан.

— Только что я тебя от пристрастия к скуме избавил, дурачок. Ты меня благодарить должен по гроб жизни. Да. А рану на лице я тебе залечу небольно.

И действительно, Баркаан беззвучно пошевелил губами, и от его пальцев к лицу Мордана протянулись сияющие золотые нити, щека ощутила щекочущее тепло исцеляющего заклинания.

— Рана заживёт быстро, — сказал альтмер, закончив лечение. — Но, шрам, конечно, останется.

Потом он шагнул к неподвижно лежавшему аргонианину, наклонился, осторожно потрогал шею.

— А вот приятель твой не сдюжил, — грустно сказал Баркаан.

— Он… умер? — со страхом спросил Мордан.

— Боюсь, что да.

— Зачем ты его убил?

Баркаан вздохнул.

— Я не хотел его убивать. Я хотел исцелить его от скумной зависимости, как и тебя. И исцелил бы, если бы он не отравил своё тело этой дрянью до такой степени. Видно, сердце не выдержало. Да.

— Откуда я знаю, что ты меня исцелил? — спросил недоверчиво Мордан.

— А ты представь, что берёшь в руку пузырёк со скумой, — ответил Баркаан, жестами изображая действия, о которых говорил, — открываешь крышку, нюхаешь, делаешь глоток…

Мордан послушно повторял всё это в своём воображении, но как только он представил запах и вкус скумы, его жутко затошнило, он кинулся к борту, наклонился над водой, и его вырвало слюной и желчью.

— Вот видишь, — сказал Баркаан. — А ты не верил. Ты даже не представляешь, что с тобой будет, если ты попробуешь её выпить на самом деле.

От этих слов Мордана опять замутило. Альтмер же встал над телом несчастного Ныряет-Глубоко и произнёс какое-то заклинание. Вдруг чешуйчатая рука согнулась, дёрнулась нога, тело зашевелилось…

— Ты… — выдохнул изумлённый Мордан, — ты его… воскресил?

— Нет, — грустно ответил Баркаан. — Я егоподъял.

Аргонианин встал и поднялся во весь рост. По деревянным дёрганным движениям и по тусклым глазам, глядевшим в никуда, было понятно, что это оживлённый мертвец. Мордану сделалось жутко.

— Кто ты? — строгим голосом обратился к мертвяку альтмер.

— Я Ныряет-Глубоко, — ответил тот серым равнодушным голосом.

— А кто я?

— Хозяин.

— Что ты будешь делать?

— Что прикажет хозяин.

— Видал? — обратился высокий эльф к Мордану, довольно ухмыляясь, и даже подмигнул бельмастым глазом. — Думаешь, умники из Коллегии Винтерхолда такое могут? А мне раз плюнуть!

Мордан лишь сглотнул, пытаясь изгнать холодный ком в горле.

— Бери вёсла и греби! — приказал Баркаан ящеру, и оживлённый мертвец послушно взял лежавшие вдоль бортов вёсла, вставил их в уключины и принялся грести, ровно и мощно, с неживой равномерностью. Баркаан чуть подправил плотно надутый парус, прошёл на корму и там что-то поколдовал с рулём.

— А где мы вообще? — спохватился Мордан, понятия не имевший, куда держит путь баркас высокого эльфа.

— Мы в Море Призраков.

Мордан с интересом огляделся вокруг. Он никогда раньше не видел моря.

— А куда мы плывём?

— На Крик Стамонта.

— Что ещё за Крик Стамонта?

— Мой остров, — просто пояснил эльф.

Мордан очень удивился такому ответу.