Благодетель и убийца

— По меньшей мере я должен вас уволить. Большая моя к вам просьба — не чините скандала. В вашем положении создавать вокруг себя лишний шум пойдет вам же в ущерб.

— Я понимаю.

— Это даже хорошо, что все разрешается сейчас, пока в больницу не нагрянула проверка. Все, что я могу для вас сделать — предложить ставку уборщика. Пойдете?

Я вспыхнул и почувствовал, как краснеют от возмущения щеки. Возможно, Орлов тут же заметил перемену на моем лице и стушевался.

— Вы… ведь вы сами понимаете, насколько унизительно это предложение…

— Разумеется… тогда могу предложить вам другой выход, — он вдруг встал из-за стола, закрыл дверь на ключ, вернулся на свое место и заговорил так тихо, что пришлось подойти ближе, — У меня большая семья, мы с женой оба работаем, сын с женой проживают с нами, трудятся в торговле. У них маленький сын. Вести хозяйство для занятого человека трудно, а если еще и семья… короче говоря, я готов пригласить вас работать на дому. Купить продукты, убрать квартиру, посидеть с ребенком. Если вы готовите, это только плюс. Пойдете?

Он озвучил тот же вопрос, и на этот раз я понял, что деваться мне было некуда.

— Пойду.

— Тогда с завтрашнего дня я буду ждать вас. Адрес вы знаете.

Возвращаясь в кабинет, я заглянул в процедурный, чтобы забрать готовые анализы. Пока Татьяна возилась с бумажками, я присмотрелся к женщине, которая ожидала забора крови. Она опасливо косилась на шприцы, а когда Татьяна, разделавшись со мной, стала протирать ей руку спиртом, тихо спросила: «Скажите, а у вас вата не отравлена?».

Уходить было странно — казалось, что собираю портфель и вешаю халат на крючок вовсе не я, а неизвестный человек, я же наблюдаю за этим как бы со стороны. У меня не было сил думать, что я чувствовал в ту минуту. Жора наблюдал за всем и не задавал вопросов. Посреди моих сборов в кабинет вломились две женщины, оглядели нас внимательно, и одна тут же заявила:

— Нет, Томочка, мы сюда не пойдем. Здесь жиды принимают — ты посмотри, у них же на лице написано! — она ткнула медицинской картой в Жору, и я чуть было не рассмеялся, — Сейчас такое назначат, что придется не живот твой лечить, а что-то другое.

— Что за балаган вы здесь устраиваете! — вскрикнул Гуськов, — идите отсюда и не задерживайте других людей.

— Товарищи, полюбуйтесь, как правда наружу прет! — не унималась тётка. Потом другая ее, конечно, успокоила, но народу сбежалось немало. Какая-то из медсестер мне шепнула: «Лев Александрович, миленький, уходите лучше. Сами видите, что творится…».

— Лев, я зайду сегодня вечером, — сказал Жора напоследок.

— Зачем это?

— Зайду, поговорить надо. Ты будь дома, пожалуйста.

— Хорошо.

Придя домой, я сразу уснул. Когда я наконец смог подняться с кровати, было восемь вечера. Юрский разогрел мне суп и передал от Веры записку с тем, что Филипп обещался приехать в конце недели. Ближе к девяти в дверь позвонили.

— Я знаю, что ты не желаешь меня видеть, — замялся Жора, не зная, сесть ему или стоять, — но… мы посоветовались с Людой… хотя я и сам до этого решил, в общем, вот.

Он положил на стол сверток из пожелтевшей газеты, а когда увидел мое непонимание, развернул его и показал небольшую пачку денег.

— Здесь не так много, как может показаться. Но на первое время хватит.

— Я не могу принять это.

— Не веди себя, как скромная гимназистка, а посмотри правде в глаза. Пускай, отложены у тебя сбережения на черный день, но что потом? Это всего лишь деньги, Якубов.

— Буду ли я лучше тебя, если воспользуюсь ими? Кто я, если после всего произошедшего куплю на эти рубли хлеба с маслом и буду в прикуску с вареньем чай пить?

— Я ведь не вырвал их из лап Фурмашни! Это с получки моей и Люды. Мы помочь тебе хотим, чтобы ты с голоду не помер… ты делай с ними, что хочешь. Хочешь — порви, хочешь — сожги, а назад не возьму. Человек в любой момент может оказаться в такой ситуации, когда надо решить, что тебе дороже — не быть сволочью или выжить.

— Да, только вот где границы этой ситуации…

— Вот сам и расскажешь мне.

— Ты будто глумишься надо мной, ей-богу. Будто пытаешься сделать меня таким же, как ты, чтобы не мучиться угрызениями совести.

— Лев, что же ты в монстра меня превращаешь! — кажется, мои слова действительно задели его, — я ведь от чистого сердца… что бы я там ни творил, тебе зла не делал никогда. Или скажешь, что не так?

— Спорить не буду.

— И все то, что случилось, лишь следствие…

— Раз ты так в этом уверен.

— Ну, прости же ты меня! Я не знаю, что уж для этого мне сделать. Мое раскаяние — нужно ли оно, если облегчения нет?

— Смысл раскаяния не в облегчении, а в признании ошибки и ее осмыслении.

Он стал широкими шагами бродить по комнате.

— Я теперь каждый день спрашиваю себя: мог бы поступить по-другому? Разумеется, мог, но что бы тогда? Смогли бы мы выжить? А если смогли, как долго протянули бы? — И ведь своими руками все это творил, осознавал и, кажется, даже с совестью примирился. Ведь если выхода другого не было, что же оставалось, а, Лев?

— Не спрашивай у меня. В прошлый раз ты не сомневался в своей правоте.

— Как бы мне еще было защититься от этого страшного осознания? Мне показалось, достаточно только поверить самому себе.

— Ты возомнил, что можешь с легкостью распоряжаться чужой жизнью, и был в этом уверен. На деле это оказалось тебе не по зубам, и потому тебе страшно.

Он достал и поджег сигарету, а мне даже не захотелось ничего ему говорить. Я лишь открыл форточку.

— Это какой-то злой рок… в какое дурное время мы живем! Что оно с нами сделало?

— Не прикрывайся временем, баламут. Время всегда будет дурным, пока, пожалуй, не исчезнет род человеческий. Только от тебя зависело, как поступать, а то, что ты связан семейными обстоятельствами… знаешь, тогда оправдаться можно и дурным настроением. Люди не меняются, просто такое время, какое они сами строят, раскрывает их дурную личность.

— Раз уж это я дурная личность, почему без работы сидишь ты? И почему жалобу написали на тебя, когда из всего текста там правда только в том, как тебя зовут?

— Жизнь штука несправедливая. Нужно ли мне махать шашкой, если я ничего с эти не поделаю? А ты что же, читал жалобу?

— Конечно, читал. Этот бред всем под нос пихали. Медсестра со второго этажа, больно инициативная нашлась, всех лично объездила. Я ее с лестницы чуть не спустил.

— Спасибо тебе. И за деньги спасибо. Но я все же надеюсь, что мне не придется их потратить.

— Поступай, как знаешь. Я пойду уже, Люда ждет. Ты прости меня еще раз. Я надеюсь, однажды все наладится.

— Я тоже.

Глава 5

Вопреки моим самым худшим ожиданиям, работать у Орлова «служанкой» оказалось не так унизительно, как могло показаться сперва. Он жил в хорошем доме недалеко от Кутузовского проспекта. Его домочадцы и он сам относились ко мне достаточно уважительно. С Антоном Антоновичем мы даже могли кратко побеседовать на предмет того или иного медицинского случая, если его это интересовало. В мои обязанности входило ежедневно закупать необходимые продукты, поддерживать в доме чистоту и периодически «выгуливать» отпрыска Орловых, который оказался смышленым мальцом. По счастью, в квартире, которая раньше была коммунальной, Орловы занимали все три комнаты, и обо мне никто не знал.

Я заставил себя быстро примириться со своим новым положением и радоваться тому, что мне хватает на кусок хлеба и прочие продукты. К тому же, Юрский и семья Веры не оставались в стороне и то и дело, делись со мной тем или иным, отчего мне было до жути неудобно. К моей радости, Элла Ивановна, сердечно поддержала меня, хотя неизвестно было, на сколько хватило бы этой доброты, ведь в ее глазах как будущий муж Веры я должен был опуститься очень низко.

Так или иначе, жизнь шла своим чередом. Я стал больше читать книг, принесенных Верой, а ее саму встречал каждый день после занятий или выступлений, мы чаще прогуливались по городу. Она могла оставаться у меня по несколько дней, и в это время я счастливо грезил о том, что однажды мы могли бы сложить настоящий семейный быт.

Долгорукий посетил меня в субботу вечером, и я не имел особых ожиданий относительно нашей встречи.

— Не буду ходить вокруг да около, Лев Александрович, у меня не так много информации для вас.

— Я был готов к этому, поэтому не бойтесь огорчить меня.

— Сами понимаете, напрямую выведывать что-либо слишком неосмотрительно. Да и работники МИДа знают об этом лишь вскользь. Все, что я выяснил в тех или иных непринужденных разговорах — аресты производят очень тихо, без лишнего шума под удар попали сперва именитые врачи. Насколько я понял, их держат на Лубянке. Думаю, вы уже слышали о грядущих проверках, первыми под раздачу попадут евреи.

— Именно поэтому меня уволили. Но я уже нашел источник дохода, более, чем неприметный.

— Хорошо, это значительно может вас обезопасить, — потом Филипп Евгеньевич задумался, как будто что-то припомнил, — если только ваша фамилия не стоит в истории болезни какого-то важного чиновника.

— Честно сказать, такой случай имеется, — Долгорукий, явно не ожидая такого ответа, округлил глаза, — в начале прошлого к нам поступил экстренный больной — какой-то партиец с острым панкреатитом, ближайшей оказалась наша больница, а я в тот день дежурил. Фамилию этого человека я не запомнил, какая-то распространенная. С лечением никаких проблем не возникло, его быстро поставили на ноги. Но полгода спустя я вдруг решил почитать газету и — что бы вы думали — на одной из первых страниц вижу его фотографию и большие буквы: «скончался». Якобы от сердечного приступа. Разумеется, моей вины здесь быть не могло, но…

— … но если сейчас кому-то вздумается под вас копать, за этот факт крепко зацепятся.

— Да и документы наверняка сохранились в архиве? — я кивнул в ответ.

— Это может значительно осложнить ситуацию… но ничего не поделаешь — я могу лишь просить вас не привлекать к себе излишнего внимания.

— С этим я более-менее справляюсь.

— Пожалуй, мне больше нечего задерживаться. О каких-либо волнениях — если они произойдут — я вам, конечно, расскажу. Хотя вы, может, и узнаете обо всем раньше меня.

Долгорукий пожал мне руку и уже направился к выходу, как вдруг замер на пороге моей комнаты. Когда я в недоумении посмотрел в коридор через его дрожащее плечо, то застал Юрского ровно в том же положении. Они, не мигая, смотрели друг на друга, и, казалось, прошла вечность, пока Юрский не сказал:

— Пятнадцать лет… ты очень повзрослел, Филипп.

— А ты совсем не изменился. Только постарел.

— Ах, Лев Александрович, я вас не заметил. Думаю, вы уже познакомились с моим сыном — Филиппом Марковичем Юрским.

— Не присваивай мне несуществующего имени, — процедил сквозь зубы мужчина. От смущения я не понимал, куда деться, и предложил этим с виду чужим людям, которые оказались друг другу родными, обсудить ситуацию у меня. Только теперь я разгадал, почему выражение глаз Филиппа казалось мне таким знакомым.

— Мне лучше выйти.

— Нет-нет, Лев Александрович, останьтесь, — неожиданно сказал Долгорукий, — вы однозначно человек порядочный, вам я доверяю. А находиться один на один в обществе этого… словом, нет никакого желания.

Юрский за все время не проронил и слова, лишь продолжая смотреть на сына.

— Судя по всему, моему отцу нечего сказать. Я даже не удивлен. Думаю, будет честно поведать вам нашу историю. Хотя частично вы ее уже наверняка слышали. Дело в том, что пятнадцать лет назад, в апреле тридцать восьмого года, мою мать незаслуженно обвинили в том, что она не совершала. Ее стремительно арестовали, а вскоре расстреляли, о чем нас известили письмом. Я обивал все пороги этих проклятых учреждений, где ее держали, пока, к собственному ужасу, не убедился, что все это действительно правда. Мой дражайший отец все это время мог лишь ходить, как приведение, и бормотать что-то под нос. Потом его самого арестовали, но, видимо, он был настолько жалок, да и без его дражайшей кафедры не обошлось… словом, отпустили.

— Филипп, ты…

— Помолчи. Свое слово ты должен был сказать еще тогда. Потом в наш дом явились люди, чтобы описать все наше имущество. Якобы то было куплено на украденные деньги. И что же я увидел? Человек, сохранивший каменное лицо, узнав о смерти своей жены, выл и заливался горючими слезами, когда из квартиры выносили стол из красного дерева, югославский сервант… не припомнишь, что там еще было?