Благодетель и убийца

— Товарищи, — начал Орлов басистым голосом, — у нас на повестке дня очень важный вопрос. По этому поводу к нам прислан товарищ капитан…

— …Иванов, — закончил капитан, — товарищи, я направлен сюда в связи с обнаружением деятельности еврейской террористической организации. Фактически, ее участники на высшем уровне власти, используя свое положение врачей, подрывали здоровье больных и убивали их неправильным лечением. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт и другие…

В зале повисла напряженная тишина, а Иванов еще несколько минут зачитывал список. Кого-то из него я знал лично, кого-то заочно, и уж помыслить нельзя было, что они могли оказаться преступниками.

— Правительство всерьез обеспокоено тем, что врачи-отравители еврейской буржуазной организации «Джойнт» могли проникнуть во все медицинские учреждения не только в Москве, но и по всей стране, пользуясь утратой бдительности советских граждан. Нельзя допустить, чтобы работа не только аппарата здравоохранения, но и всех общих для нас с вами систем была подорвана. Разоблачать предателей — наша общая задача! Они должны ответить по всей мере. Будьте бдительны, товарищи! Мы должны растоптать врага!

— Товарищи, как же так, что в самой Москве такое творится? — крикнул кто-то из толпы, — куда органы смотрят?

— Будьте уверены — еще как смотрят. Мы не подведем страну и лично товарища Сталина!

После его слов послышались аплодисменты.

— Товарищи, а ведь этих отравителей на каждом шагу видно!

— И то верно. Я, каюсь, виновата — не написала в прошлом месяце письмо, хотя должна была.

— Да это все Штаты проклятые виноваты! Из-за них нам жизни нет.

— Товарищи, я предлагаю каждому начать лично с себя! Нельзя допускать ротозейства. — Поможем органам! Будем сообщать обо всех подозрительных личностях!

Снова в зале захлопали, а после все стали один за другим расходиться. В числе последних вышел Гуськов. Он сразу заметил меня, остановился, будто хотел сказать что-то, но все же прошел мимо, в кабинет. На нем лица не было. За ним последовала главная троица: Орлов с капитаном отправился в свой кабинет, а Смирнов поспешил в другое крыло, снисходительно бросив мне: «Товарищ Якубов, вы не успели на собрание?».

Весь день я ловил на себе косые взгляды, а перешептывания вмиг стихали, стоило мне появиться в коридоре. Да и в целом после собрания все как-то притихли и подобно охотникам стали высматривать слишком подозрительных жертв. Жора за все время не сказал и слова. В глубине души я был рад тому, что в общей массе голосов, появившихся в ответ на речь Иванова, его я не слышал.

Дорога домой тянулась долго, будто сам трамвай воспротивился тому, чтобы везти еврея. Мне все время казалось, что в области затылка я чувствовал чей-то взгляд. Я знал — пусть внешность у меня была и не самая приметная для человека своей национальности, но довольно узнаваемая. А еще я знал, что все эти люди утром читали газеты, а после обсуждали это со всеми, с кем только могли, то и дело зыркая по сторонам. Они, как дети, боявшиеся тараканов, при виде только одного из них, готовы были уличить следующего в любом темном пятне на полу.

Даже шелест газет под конец пути стал нервировать, ведь с огромной вероятностью читали ту самую страницу… Я с радостью выскочил из трамвая на остановку раньше, чтобы дойти в тишине и немного подумать. Впервые за долгое время я утратил ощущение опоры, к которому так отчаянно стремился. Паника мешала здраво рассуждать, поэтому остаток пути пришлось считать про себя, чтобы успокоить мысли.

По прибытии меня встретил знакомый речитатив:

— «…Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, — состояли в наемных агентах у иностранной разведки…»

Поплавский сидел на своем привычном месте на кухне и, развернув газету, подменял радио. Не желая слушать его, я тут же хотел запереть дверь, но ко мне постучался не на шутку распереживавшийся Юрский.

— Простите, что я так врываюсь… думаю, вы уже узнали о случившемся…

— Можете не сомневаться в этом. Тут не захочешь — узнаешь.

— «… Большинство участников террористической группы были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах», — не унимался Поплавский. Не видя перед собой ничего, я прошел мимо профессора, ворвался на кухню, схватил из рук шулера газету и разорвал ее.

— Да ты…! Да я…! — задохнулся тот от возмущения, — да ты знаешь, что с тобой за порчу государственной типографии сделают, морда еврейская?!

— Скажешь, что собака погрызла. А тебя я, сволочь такая, предупреждаю — попробуешь стукануть, и мало не покажется. Уж поверь — не поскромничаю — сделаю все возможное, чтобы отравить твое существование. А еще одна такая выходка, и Гуськов вмиг урежет твой процент раз в десять, а, может, вообще кубарем отсюда полетишь!

— Понял я, понял! Молчал бы уже!

Выпуская накопившуюся на весь мир злобу, я с силой хлопнул дверью и запер нас с Юрским изнутри на ключ. Тот явно был обескуражен моим поведением и не сразу нашелся, что сказать.

— Вы, Лев, не переборщили? Пусть не сам, но, кто его знает — попросит кого-то из знакомых донести.

— У него знакомые такие же, как и он. Не попросит — кишка тонка. Он больше за свое седалище трусится, чем за справедливость.

Видя мое состояние, Юрский подал мне стакан воды.

— Остыньте немного.

— Марк Анатольевич, миленький, если бы вы знали… я же совсем не понимаю, что делать. Ведь мое происхождение ни для кого не секрет, все так прозрачно… И не спрятаться же никуда.

— Лев, вами сейчас овладела паника. Обождите, я схожу за пустырником, мне помогает прояснить ум. Заодно чайник поставлю.

Минуты, которые я сидел один, ожидая его, показались мне вечными.

— Вы должны затаиться, но не залечь на дно. В этом и заключается сложность. Единственное, что вы можете сейчас — делать, что от вас зависит. Продолжайте добросовестно работать, и пока достаточно. Поверьте, если кто-то пожелает донести на вас, он сделает это, будь вы хоть семи пядей во лбу.

— Вы говорите правду, но мне от этого не легче.

— Простите, мой дорогой друг, но с годами мне стало трудно подбирать правдивые слова, которые не огорчали бы моего собеседника.

Я молчал и большими глотками пил горячий чай, не ощущая температуры. Пустырник подействовал, и ко мне пришло вынужденное спокойствие.

— Мы с вами оба знаем, какая «правда» в этой статье. Среди упомянутых людей есть немало замечательных специалистов, и я никогда не поверю, что они своими же руками стали бы гробить жизнь себе и невинным людям. Не по-ве-рю! Скажу вам честно, кое-какие знатоки рассказали мне сегодня, что арестовывать их начали с конца ноября, а истоки всей этой истории, верно, уходят в те времена, когда мы с вами — простые смертные — не могли и помыслить, что грядет такая сумятица. К сожалению, мы стали частью большого узла, и вне наших сил вот так сходу из него выпутаться…

Внезапно в дверь настойчиво постучали. Отперев, на пороге мы с Марком Анатольевичем увидели Веру.

Вся растрепанная и раскрасневшаяся, она хватала ртом воздух и нервно комкала в руках остатки газеты. Один бок ее был вывалян в снегу, который стал таять от тепла, и по ткани расползалось мокрое пятно. При виде меня она тут же бросилась в мою сторону, крепко хватаясь руками за шею. Юрский сразу завел нас в комнату, а сам ушел к себе.

— Что случилось? Ты что, бежала? А это что? — я указал на пальто, — ты упала по дороге?

— Это неважно… — Вера все пыталась отдышаться, и я налил ей воды. Потом она бросила на стол листок газеты с той самой статьей, села на стул, и из глаз ее полились слезы, облегчая ее глубокое волнение.

— Вера, милая, я прошу тебя, успокойся, — я присел перед ней на колени, — глубоко дыши и расскажи мне, что случилось. Почему ты здесь? У тебя ведь сейчас пятой парой лекция.

— Я… я прочитала сегодня это, как и все. Нас собрали, и начали говорить ужасные, ужасные вещи про этих врачей. Я точно знаю, что они не могут быть отравителями — вся верхушка к ним обращалась, да и сам отец не раз… Я сказала об этом кое-кому из наших ребят, но они приказали помалкивать, чтобы лишних проблем не было.

— Правильно сказали, милая.

— Ты слушай дальше! Потом я пошла в деканат за личными делами некоторых из группы, а там человек двадцать столпилось, все что-то обсуждают, один другого перекрикивает. А главное, что я услышала, как кто-то так тихо-тихо сказал, и все сразу притаились…мол, подозрительных личностей уже сегодня начинают арестовывать, все больницы теперь под особым контролем — от центра до Подмосковья. На периферии уже готовят группы контроля. А потом одна из учебного управления говорит: «А вы не знаете, какие больницы там в числе первых? А то у меня муж работает в госпитале Бурденко…». Они давай друг друга снова перекрикивать, пока кто-то не упомянул про твою больницу и еще про некоторые — якобы им «свой человек» рассказал. Это уже под вечер было. А когда они меня увидели, так за дверь и выставили и еще выговором пригрозили за подслушивание.

Она уже немного успокоилась, перестала плакать и задышала ровно.

— И я очень испугалась за тебя, Лёва. Как подумала, что тебя могут арестовать, все внутри перевернулось. Я так из института и побежала, а по дороге кто-то сунул в руки газету, они на каждом шагу сейчас… Дорога, как назло, вышла продолжительной, я слишком растревожилась. А вокруг люди только об этом и говорят, но, знаешь, так исподтишка, чтобы рядом сидящий не слышал. Сейчас тебя увидела, и все это напряжение из меня теперь так и хлещет.

Вера снова заплакала и предпринимала безуспешные попытки остановить поток слез, вытирая лицо руками. Я ничего не ответил и молча притянул ее к себе на колени, обнимая, пока она не перестала дрожать. Я совсем не думал о том, что, возможно, это ей сейчас следовало так же утешать меня. Из головы не выходила мысль, что Вера, бросив все, проделала путь через весь город, чтобы убедиться в моей безопасности. Вся она, все ее нежное существо в обличии краснощекой растрепанной девушки в мокром пальто тронуло меня, и я сам едва не заплакал от чувства признательности и благодарности за эту трепетную заботу обо мне. Потом она посмотрела мне прямо в глаза и в следующую секунду поцеловала. Мы после еще долго сидели вот так, обнявшись, пытаясь успокоиться, и слышно было лишь наше быстрое сердцебиение и тиканье часов.

Не знаю, сколько прошло времени, но шаткое равновесие наконец вернулось к нам. Передо мной вновь сидела спокойная и рассудительная Вера, готовая не «бежать», а «бить».

— Что ты намерен делать?

— Я не знаю. Все это слишком ошарашило меня, теперь я в замешательстве. В любом случае, вариантов у меня немного. Затаюсь, насколько это возможно.

— Есть у меня мысль… что, если пригласить к тебе Долгорукого? Его министерству, конечно, внутренняя политика до лампочки, но все, кто там работает, давно уже обросли связями. Возможно, он знает что-то полезное.

— Думаешь, это удобно?

— Ты сейчас в том положении, когда заботиться надо в первую очередь о собственном удобстве. Я поговорю с Надей, согласовать вашу встречу не так уж и трудно.

— Я не буду отказываться от любой возможности поправить свое положение. Спасибо тебе.

— Можно мне заночевать сегодня здесь? После всего случившегося я просто не смогу оставить тебя.

— Конечно. Главное, чтобы за тебя не беспокоились.

— Этого не будет. Я оставила матери твой адрес — мало ли что. Надеюсь, ты не возражаешь. Разговор у нас все-таки состоялся, отделалась легким испугом.

Когда я вернулся из ванной, расслабленный, насколько это было возможно, Вера уже спала. На ночь я уговорил ее укрыться в ту же шерстяную кофту, что спасла нас от холода в первую встречу. Глядя на нее, я испытал тревогу, что однажды не смогу защитить ее, как бы мне ни хотелось. Я помялся немного, бросая взгляд на один ящик комода, где лежала мелкая канцелярия, потом на другой — там у задней стенки были спрятаны скромные сбережения. Но уже мгновение спустя любые дурные мысли было принято решение отмести в сторону. Я лег, обняв талию и мягкий живот Веры, и почти сразу провалился в сон, наполненный беспокойными образами.

Глава 4

— Лев Александрович, думаю, вы осознаете, что вызвал я вас не просто так?

— Вполне.

— Мне поступила коллективная жалоба на вас. Подписался тридцать один человек.

— Разрешите ознакомиться.

Жалобу составили грамотно, слог был мне знаком — очевидно, постаралась одна из медсестер. Мелким, мерзко ровным почерком с завитушками в буквах «а» и «о» меня обвиняли в халатности, некомпетентности, опасности для общества в связи с ненадлежащим лечением и прочей несуразице. Не забыли и сделать сноску на недавнее лечение партийного сотрудника, содержание которого следовало бы проверить. Фамилий было действительно много, и я с облегчением обнаружил, что Жора не подписался под этой околесицей.

— Вы понимаете, что это значит, товарищ Якубов. Поступил сигнал — я не могу не среагировать. Хоть у меня ранее не возникало притязаний относительно вашей работы… — Орлов помедлил, думая, как бы сформулировать то, что и так уже было понятно, — вы осознаете, что я не могу проверить чистоплотность каждого медицинского работника.

Я молчал, не сводя с него глаз.