Колыбельная для бронехода

А вот потеря трех опытных взрывников оказалась серьезной утратой. Команда состояла из четырех человек, которые приходились друг другу родней или друзьями — и вот от нее остался всего один человек, да и тот водитель.

Молодой парень был в таком шоке, что врачу пришлось вколоть ему психоделик, причем такую дозу, от которой мать начала бы смеяться на похоронах своего ребенка. Оно и понятно: парень в один момент потерял дядю, брата и друга детства.

Когда препарат подействовал, он поведал нам, что произошло: старший вручил племяннику пачку тротиловых шашек и отправил нести это добро к следующему столбу, и тут появился вертолет. Трех человек разорвало в клочья: автоматический гранатомет филигранно всадил в каждого тридцатимиллиметровый кумулятивно-осколочный заряд. Машина получила несколько таких и взорвалась, и только отошедший под дерево водитель избежал смерти.

— Каналья появился совершенно беззвучно, — всхлипывая, сказал бедолага. — Они даже ничего не поняли, выстрелы успел услышать только я… Ничто не предвещало беды — и тут раз и вертолет…

— А как вертолет должен был появиться? — спросил я. — Бибикая клаксоном? Вы не следили за небом — вот он вас и застиг врасплох.

— Мы думали, что услышим его!

Я вздохнул.

— Парень, ты что, никогда не видел вертолета? Как ты собирался его услышать?

— Да видел же, причем вблизи — от него исходил свист — прямо вой!

— Воют лопасти винта, но этот шум слышен только вблизи, вот в чем дело. Военные вертолеты работают на принципе Роя-Батти, точно так же, как и бронеходы. Винт крутится от десяти-двенадцати псевдомускульных суставов, это тебе не двигатель внутреннего сгорания, он работает почти бесшумно.

— Дева Мария, как же глупо они погибли… По дурости нашей…

Я с сочувствием похлопал его по плечу.

— Не знаю, утешит ли это тебя, но это обычное дело, на войне примерно сорок процентов погибших умирают по собственной дурости, глупо. И я говорю о профессиональной армии. Увы, война есть война, не вини себя.

Мой бронеход получил множественные попадания, но тридцатимиллиметровые кумулятивы особого вреда нанести не смогли, тем более что большинство попаданий пришлось по самопальной защите Густаво. Броня обзавелась несколькими неглубокими выбоинами, срезало к чертям антенны и разбило одну из камер. К счастью, мультиспектральный поисковый прибор не пострадал, остальное Густаво взялся заменить и починить за вечер и ночь.

— А неплохо вертолетчик-то отстрелялся, — заметил Кастильо на совете. — Он отработал по взрывникам с умопомрачительной точностью, да и по тебе первый огонь открыл. Хорошо хоть, ты от ракет увернулся… Слушай, Кирин, может, ты сбил какого-то сильного аса? Как бы это проверить, Дани?

Я шумно отхлебнул амасека и сказал:

— Не надо проверять, я и так знаю, кто сидел в том вертолете.

— И кто же? А главное, откуда ты знаешь?

— Пилот — капитан Ноль, стрелок — лейтенант Автоприцел. Мои старые знакомые, я их практически на каждой войне встречаю.

— В смысле? Я не врубилась, — сказала Дани.

— А что там понимать? — хмыкнул я. — Пилот — просто нулячий ноль, бездарь без малейшего боевого опыта и без мозгов. Он не выполнял даже простейший противозенитный зигзаг. Когда вертолет идет зигзагом, постоянно появляясь над деревьями и скрываясь за ними же на другой стороне — это может быть проблемой. Но этот идиот знай себе пер аккурат над дорогой, и я его просто срезал. Самое забавное, что у него был автоприцел, ему для точной стрельбы не требовался хороший заход на цель. Но все, на что его хватило — это идти по прямой над дорогой с зажатой гашеткой. В общем, пилотирование уровня дрессированной мартышки.

— Что за автоприцел? — спросил Хуан.

— Автоприцел — это автоприцел. Компьютер сам ищет цели, наводится и стреляет. От пилота требуется только включить автоприцел и зажать гашетку, тем самым разрешая автоприцелу стрелять самостоятельно. Прямое попадание в каждого из трех человек — это и есть работа автоприцела. Потому-то он и по мне начал стрелять раньше, компьютер соображает во множество раз быстрее мозга.

— А мы и не знали, что у Саламанки появилось такое чудо техники, — забеспокоился Антон.

Я сплющил пустую банку и бросил в ящик для мусора.

— Автоприцел-то? Не-а, Антон, они появились еще на Земле, до выхода к звездам. Это чертовски простая штука, которая учитывает относительные скорости машины и мишени и выбирает угол, под которым нужно запустить снаряд, чтобы он попал в цель.

— Никогда не слышал, честно говоря.

— Потому что они редко используются. Чтоб ты знал, мелкокалиберный пулемет на поясе бронехода тоже имеет автоприцел. Иногда помогает, но редко. Понимаешь, автоприцел легко обнаруживает людей и транспорт, но не способен их различать. Автоприцелы не могут отличать бойца ПЛА от солдата ССОНЭ. Машину от танка — еще так-сяк, но своих от чужих — никак. Потому автоприцелы применяют с ограниченными параметрами или в ситуации, когда рядом заведомо нет никаких союзников.

— А как же системы опознавания «свой-чужой»?

— Ненадежно. Опять же, а с людьми как? Было дело, некоторые пытались оснащать своих солдат личными маячками, дорогими и ненадежными. И не раз такое бывало, что противник бахнул ЭМИ-зарядом, выжег противнику маячки — и тут «свой» вертолет начинает косить свою же пехоту пачками. Просто потому, что перестал отличать своих от чужих. Потому вот так… Только знаешь что, Антон? В данном случае это признак, что Саламанка тебя переиграл по части планирования. Ну как переиграл… Просчитал.

— Что ты имеешь в виду?

— Пилот просто зажал гашетку и пер над дорогой. Автоприцел несущегося вертолета не способен различить мирного жителя и партизана по желтой повязке, там даже не будет видно это повязку в вертолетную оптику. Саламанка просек нашу привычку делать на дороге засады и заворачивать прочь мирняк. Другими словами, пилот заранее знал, что мы дорогу перекрыли и никто посторонний не появится, а раз так, то можно просто зажать гашетку и разрешить автоприцелу стрелять во все, что движется или светится теплом. Так что на этапе планирования Саламанка этот эпизод выиграл, просто реализация подкачала. Не столько моя заслуга, сколько бездарный пилот все запорол.

Антон забарабанил пальцами по столу.

— Учтем.

[1] «Стеклосталь» — высокопрочный материал, сочетающий характеристики металла и прозрачность стекла. Изобретен в Рейхе, потому самое распространенное название — калька с германского.

24. Бронеходчики и церковные мыши

На ужин — консервированный тулокк с тушенкой, все равно что бобы с тушенкой, но слегка вкуснее, хоть и на любителя. Бывало, конечно, и похуже, но это дело уже немного поднадоело даже мне. Хотя тулокк был назван «даром вселенной» за то, что его можно культивировать везде и получать обильные урожаи там, где хрен вообще вырастишь что-то иное, я таким дарам не очень рад. Нет спору, тулокк стал важным фактором, позволившим покончить с голодом практически повсеместно, только вот порой такая диета надоедает.

— А что, больше ничего, кроме тулокка с тушенкой, нету? — спросил я у парня, который принес нам ужин.

Тот развел руками: питаемся по-походному. Само собой, что сублимированными пайками партизан никто не снабжает.

— Эх, на войне как на войне, — вздохнул я и принялся за еду.

— Должно быть, военные лишения особенно сильны в контрасте с жизнью, которую ведут самые богатые бронеходчики вне войны? — полюбопытствовал Густаво, вскрывая свою банку.

Я проглотил порцию и заметил:

— Да вот лишения лишениям рознь. Рационы полевого питания для бронеходчиков вообще-то очень даже хороши, вполне на трехзвездочный ресторан потянут. Ну это у нас, в Содружестве. Рейховские пайки и того получше будут, а военные повара, которые обслуживают германских бронеходчиков, зачастую получше тех, которые работают в дорогих ресторанах.

— Германские бронеходчики богаче, чем бронеходчики Содружества?

Я хмыкнул.

— Густаво, ну что ты заладил про богатство? Бронеходчики в своей массе зачастую беднее других военных. Вот те, которые выходят в отставку, часто богатеют, это да, но вот лично я немногим богаче церковной мыши. У меня на счету осталось где-то стандартов двести, полагаю.

От такого откровения брови Густаво поползли вверх, а сидящая рядом с ним Сабрина просто замерла, забыв жевать.

— Да ладно?! А говорят, что у бронеходчиков астрономические зарплаты!

Я меланхолично доработал челюстями очередную порцию и пожал плечами.

— Ну зарплаты большие, да. Только это все замануха для новичков, потому что бронеходчиков мало волнуют деньги. Честно, я даже не знаю точно, какая у меня зарплата. За последние четыре года ни разу не интересовался. Деньги, которые оказываются у меня на счету, спускаю быстро и не считая. Частью на себя, частью на других. Так-то они мне и не нужны особо, я ведь не плачу ни в отелях, ни в ресторанах, разве только чаевые официантам дать. Все бронеходчики так делают. У кого есть семья — что-то семье, а что себе — то спускается очень быстро. Бронеходчики не делают сбережений на завтрашний день, потому что он для них может и не настать.

— Вот уж никогда бы не подумал, — признался Густаво. — Мне всегда казалось, что заманить на такую опасную профессию можно только очень большими деньгами…

Я быстро доел, облизал ложку и бросил банку в ящик для мусора.

— В принципе, так оно, да не совсем. Все бронеходчики делятся на две категории, из которых первая вообще не считается бронеходчиками. Это такие, одноразовые чуваки, которые служат по принципу «день за год», им один день боевых действий засчитывается за год выслуги. Повоевал двадцать дней и не сыграл в ящик — потом всю жизнь работать уже не нужно. Но их держат так, для массовки, чтобы говорить «у нас тысяча бронеходчиков!!!». Хотя на деле их пара сотен… ну, в смысле, пара сотен таких, как я. Настоящих бронеходчиков. И вот для меня и таких как я деньги утратили значение еще до того, как мы стали настоящими бронеходчиками.

— Как так-то?!

Я подложил руки под голову и принялся слегка раскачиваться в гамаке.

— В общем, объясняю, как все устроено. Понимаешь, чтобы заманить человека в бронеходчики, нужно предложить ему что-то ценное. Что-то, что он может понять. Большая сумма денег — это понятно и просто. Ты можешь заранее подсчитать, что на них купишь. Но каково на самом деле быть бронеходчиком, заранее представить нельзя. Потому предлагают поначалу деньги и минимальный контракт — «день за год». И поначалу почти каждый думает, что он только отслужит двадцать боевых дней и больше до конца жизни не будет работать… А как только ты соглашаешься — тебе открывается истинное положение дел, и деньги внезапно становятся ерундой. Вот смотри, в первый же день после совершеннолетия я подал документы в бронеходное училище и сдал тест, а уже в обед был принят. И ближе к вечеру того же дня в моем родном городке в самое рейтинговое время по всем каналам экстренные новости о том, что славный парень Кирин Ковач принят в бронеходчики. Все, я уже знаменитость, самый известный человек, пусть и в масштабах города на пятьдесят тысяч населения. И эта новость подана так, как будто одно лишь попадание в бронеходное училище — это трындец какое достижение, словно лишь избранные могут туда попасть. А между тем единственный тест, который мне пришлось сдать — психологический, по которому определяют, есть ли у меня воля к борьбе и получится ли из меня боец. Его сдаст любой, кто не идет в бронеходчики как на заклание, только чтобы семья получила большую пенсию. Но — я уже все равно что герой, без пяти минут самый знаменитый уроженец города. Вечером того же дня мне позвонила девушка, которая за полгода до того довольно жестко отшила меня, посчитав, что посредственный я для нее плохая пара, и прозрачно намекнула, что готова провести с таким замечательным мной ночь. Ясен пень, я не отказал себе в удовольствии послать ее к чертовой матери. Причем не в ущерб себе, так как в тот момент уже находился в постели у другой девчонки, получше первой, о которой даже и не мечтал до того. Вот так ничем не примечательный Кирин стал первым парнем в городе, просто потому, что его приняли в бронеходчики. За один день из посредственности в альфачи. Деньги, говоришь? Уже за одну возможность объяснить заносчивой красотке, как сильно она ошиблась, отшив меня, я бы бросился в огонь и воду. О том, что я чувствовал себя просто королем города, уже молчу. Но наперед я не мог бы себе этого представить. Это можно сравнить только с тем, как если бы прямо сейчас сюда вошли послы, надели тебе на голову корону, провозгласили своим королем и увезли куда-то, где тебе предстоит царствовать.

— Даже не представлял себе, что у вас так, — признался Густаво. — Мне-то известно, что на больших мирах нравы посвободней, но чтоб до такой степени… Бронеходчиков так все обожают, что любая девица готова под них лечь?

Я пожал плечами.

— С их стороны — и той, с которой я переспал в тот вечер, и той, которая запоздало пыталась — это была сознательная покупка лотерейного билета с очень большим призом, ну или попытка купить. Ведь, в теории, у первой красавицы школы были очень хорошие шансы на длительные отношения или даже замужество. Так думала и она, и я сам. Половина девушек мечтает выйти замуж за бронеходчика и получить в придачу к замечательному мужу еще и кучу всяких бонусов, недостижимых для простой девушки иным способом. Ты вообще в курсе, что любая женщина, с которой я несколько раз появляюсь на людях, становится знаменитой в масштабах как минимум Содружества?

— Ну это теперь, оно и понятно, ты же сам знаменитость первой величины.

25. Разрозненные события, складывающиеся в…

— Ну это теперь, оно и понятно, ты же сам знаменитость первой величины.

— Вот то-то же и оно. Женщина, на которой женился бронеходчик, имеет шансы вознестись на самую вершину социума, если ее муж окажется достаточно живучим и получит пару-тройку медалей или орден. Шансы, правда, маленькие, потому что если новоиспеченного рекрута-бронеходчика готова пустить в свою постель лучшая девушка небольшого городка в глубокой провинции, то на героя с орденом, которого знает в лицо все Содружество, начинают охоту умопомрачительные женщины с самой-самой верхушки общества. И уже против таких какая-то там простушка из провинции шансов не имеет. Моя пассия после первого ордена была подобна богине, и ее пластика и бодимоддинг стоили больше, чем тот бронеход, в котором я едва не сгорел. С ней я впервые заглянул туда, наверх, где крутятся самые сливки общества, высший свет. Ну а она со мной засветилась на полгалактики.

— Понятно…

— В общем, после учебки была первая война, первые бои и первые ожоги, первый орден. В тот момент, когда я еще валялся в ожоговом отделении, на меня принялась работать вся медиа-машина Содружества. Война была не очень удачной, героических эпизодов было мало, так что на этом фоне выгодно выделялись два героя — я и мой ведущий. Только он погиб, и все внимание СМИ и общества досталось выжившему мне. И когда я выписался из госпиталя — уж поверь, меня лечили не там, где обычных солдат — и вышел в отпуск, уже каждая собака Содружества знала в подробностях детали моего первого неравного боя. Я просто шел по улице, и у меня заболела шея от того, что я кивками отвечал на приветствия совершенно незнакомых людей, потому что меня уже знали в лицо миллионы. Ну а потом была туча приглашений на разные мероприятия, шоу, интервью, ну и та самая леди, о которой я только что рассказал… В общем, деньги… деньги для тех, кто не в теме, каково это на самом деле, быть знаменитым бронеходчиком. Людей в бронеходчиках редко держат деньги. Чаще это слава. Деньги — это только первая приманка. Как только ты сдаешь тест и тебя принимают — тебе сразу дают почувствовать себя очень важным и очень знаменитым. И все, это как наркотик, вызывающий моментальное привыкание.

Густаво дожевал свой ужин и сказал:

— Но теперь, когда ты настолько знаменит, ты же вполне можешь уйти и все равно остаться знаменитым, нет?

Я покачал головой.

— Понимаешь, тут замануха еще не кончилась. Когда ты получаешь первую награду и первый отпуск, то в придачу с ними идет и еще некоторое эфирное время. Некоторый медийный ресурс. Тебя прославляют по телевидению и в глянцевых изданиях, все такое, дают почувствовать вкус настоящей славы. А потом тебе предлагают подписать дополнительное соглашение к контракту… И по нему ты обязуешься служить не меньше определенного времени, а взамен твой «медийный ресурс» умножается. Если ты подписал контракт на десять лет и получил орден — тебя будут прославлять многократно интенсивнее, чем другого парня с такой же наградой, но обычным контрактом. В общем, у меня был выбор: отслужить еще четырнадцать боевых дней и уйти, канув в безвестность на пенсии и так и не став настоящим рыцарем современности, или подписать контракт. Вот примерно так это работает. Не все такие, как я, и не всем везет так, как мне. Большинство либо погибает, либо так и остается величиной в своем родном городе и не более. Многие получают свои пять минут славы и погибают позднее. Еще некоторые получают и славу, и деньги, и уходят, отслужив несколько лет.

— И ты выбрал подписать…

Я покачал головой.

— Нет. Выбор был сделан еще до поступления, из идейных и принципиальных соображений. Даже имея туманные представления о том, каково быть знаменитым, я все равно заранее знал, что иду не на двадцать дней.

— Хм… И сколько тебе осталось служить?

Я зевнул.

— «Призрак» Ковач уже никогда не станет гражданином Ковачем. Пожизненный контракт.

* * *

Три дня прошли в тишине, не случилось ничего интересного. Правительственные войска не предпринимали никакой видимой активности, бронеходы практически не высовывались из столицы, конвоев не было.

Почему не было конвоев, удалось узнать от «своих» людей в правительственных учреждениях: бункера практически полны готовым к продаже сырьем, Саламанка ждет торговый корабль, чтобы провернуть крупную сделку, и затишье ему на руку больше, чем нам. Пока нет боев и стычек, проще делать вид, что все чудесно и партизаны — ну так, мелкая заноза в заднице. Ну а служба безопасности не дремлет, копает потихоньку. Правда, тоже без видимых результатов: арестовали пару парней за граффити и на этом все.

При этом Саламанка после фиаско с вертолетной атакой больше не предпринял никаких действий по восстановлению работы нефтяной промышленности, словно его это не особо и тревожит.

— Я чувствую себя дураком, — признался по этому поводу Антон. — Наша успешная операция привела нас не к успеху, а к провалу: Саламанка отправил всех работников обоих комбинатов в неоплачиваемый отпуск, свалив вину за это на нас. Примерно пятьсот человек остались без работы, и злы они на нас…

Я проводил время за тренировками, восстанавливая форму после госпиталя, и гонял тесты на стабильность систем «Мародера», Густаво и Сабрина — мелкая все еще дуется, как мышь на крупу — возятся с каким-то хитрым планшетом для бронехода. В общем, скукота.

А на четвертый случилась стычка между бойцами засады и проезжавшим мимо вооруженным бронеавтомобилем.

Куда и зачем держал путь экипаж бронемашины, неизвестно, но факт есть факт. Группе удалось благополучно подорвать машину на заложенной на обочине управляемой мине, у «Пумы» оторвало два колеса из шести и едва не перевернуло. Но когда партизаны бросились к автомобилю, его экипаж внезапно оказал сопротивление. Группа потеряла одного человека и отошла. Завязалась перестрелка.

Командир партизан решил произвести обходной маневр и подобраться к машине с той стороны, на которую она накренилась, но когда четверо бойцов перебегали дорогу в сотне метров впереди, орудие «Пумы», которое до этого в бою не использовалось, дало три быстрых выстрела, и один снаряд, фугасный, попал по обходящей группе. Одного буквально разорвало в клочья, второму оторвало руки и он почти сразу скончался, а остальных двоих жестоко посекло осколками.

Видя, что дело обернулось худо, командир принял решение отходить. Дорогу забросали самодельными дымовыми шашками из целлулоида и под прикрытием вытащили обоих раненых. Экипаж бронемашины воспользовался этим обстоятельством для собственного отступления и таким образом тоже спасся.

Итог стычки оказался сильно не в нашу пользу: у нас трое погибших и двое покалеченных, которые уже не смогут воевать никогда. Противник же потерял только бронемашину: когда к ней прибыла группа побольше, то нашла только брошенный броневик и еще кое-какое имущество внутри: немного оружия и боеприпасов, в основном. Ну и немного следов крови: у врага тоже был минимум один раненый. При том, что «Пума» — машина шестиместная, правительственные солдаты вышли из этого боя победителями, хоть поле боя и осталось в конечном итоге за нами.

— Какой провал! — сокрушалась Дани. — Такие жертвы — и напрасно! Всухую нас сделали, хоть у нас была инициатива и двойное преимущество в числе!

Я пожал плечами:

— У этого провала очень простая причина, и называется она — «профессиональная армия». Это нормально, что вчерашние работяги проиграли тем, чья работа — война. Толковый сержант, явно толковее давешнего летчика, и выученные солдаты, не теряющие головы — вот и все.

— Да уж, с пушкой они нас подловили, — печально согласился Кастильо. — Признаться, я даже не знаю, что мне теперь с командиром группы делать?

— Ничего, — посоветовал я. — Он как бы не военный, броневик вблизи, может быть, ни разу и не видел. Тут дело в том, что броневик накренился на правый борт, наши бойцы атаковали слева. То есть, даже поверни наводчик башню, пушка все равно смотрела бы поверх голов. Вот командир группы и решил, что пушка выведена из строя… Понимаешь, опыт бывает двух типов: свой и чужой. Чтобы получить чужой, нужно иметь того, кто им поделится. То есть, военного инструктора. Но у вас с этим туго, значит, приходится учиться на своем горьком опыте. Как по мне, то командир, сделав ошибку, принял верное решение с учетом новых обстоятельств. Если бы он продолжил бой — раненые не выжили бы, и наши потери стали бы еще больше. То есть, раненые уже и так невозвратно потеряны, но, понимаешь, своих бросать нельзя. Чисто по-человечески и с точки зрения морального состояния войска все правильно. К тому же, главная потеря Саламанки — именно бронемашина. Сколько там у него этих «Пум»? Шесть или семь?

— Семь.

— Осталось шесть. Он потерял семнадцать процентов своего парка тяжелых машин, в то время как экипаж — лишь полпроцента его личного состава. А где сам броневик?

— Мы отбуксировали его в лес и спрятали, — сказала Карла, — чтобы Густаво взглянул, можно ли его починить. А что?

— Меня интересует его орудие.

Мы с Густаво обсудили, возможно ли снять пушку и переделать в оружие для бронехода. Инженер заверил меня, что в теории ничего сложного, у него есть нужное оборудование. Что ж, если получится — у меня появится очень серьезный козырь калибра сорок миллиметров.

— Только я плохо представляю себе, как совместить прицельные системы пушки с системами бронехода, — признался Густаво. — Надо будет разбираться.

— Не нужно никаких систем, — сказал я. — Мне хватит мушки и целика. Ну и лазерную указку присобачь.

— Хм… На бронеходе можно целиться мушкой и целиком?

Я усмехнулся.