Собрание сочинений. Том 5. 1981-1982

Сложность борьбы с отсталыми воззрениями в том, что еще не полностью уничтожена почва для их возникновения. Авторы книги подчеркивают, что «социалистический демократия – это не схема, раз и навсегда неизменная, а политический процесс, означающий выражение той борьбы классов и различных слоев, через которую общество прошло и проходит в своем развитии от капитализма к социализму, к коммунизму. Социализм вырастает не на обжитом острове, где все устроено согласно предписанию, а из старого общества со всеми его «родимыми пятнами». Классовый противник стремится опереться на эти «родимые пятна», отличающие социализм от полного коммунизма, чтобы на их основе получить политическую оппозицию социалистическому строю. «Свой антикоммунистический товар идеологи империализма старательно упаковывают в «демократическую» тару: дескать, социализм был бы неплохим строем, если бы его сделать более либеральным, более «открытым», допустить свободную игру различных политических сил...» – указывается в книге и разъясняется, что «фактически за концепцией «политического плюрализма» стоит плохо скрытое требование буржуазной апологетики создания в Советском Союзе оппозиции, а также возможности вести антисоциалистическую пропаганду», и таким образом «добиться трансформации социалистического общества в буржуазное».

Для того чтобы реализовать эту цель, наш идеологический противник стремится вырвать из рук партии и рабочего класса государственный аппарат, с помощью которого пресекаются антисоциалистические действия и антисоциалистическая пропаганда. Для этого пущена в ход идея о недопустимости «вмешательства» партии в ход государственных дел. Авторы на обширном материале показывают, что «приоритет правящих партий над государственными органами в решении важнейших государственных проблем не является специфической особенностью социалистического общества. Это общая закономерность политической жизни в современную эпоху, когда именно партии, стоящие у власти, формируют правительства, решают вопрос о замещении ключевых государственных постов, определяют внутреннюю и внешнюю политику».

Неуклонное осуществление партией и государством интересов передового класса во многом зависит от того, насколько активно рядовые коммунисты используют свое право определять ход партийной жизни. Большое значение имеет борьба с оппортунизмом. Это касается как правых, так и «левых» оппортунистических уклонов.

В книге разъясняется, что, говоря о «левом» оппортунизме, мы слово «левый» ставим в кавычки именно потому, что «левый» оппортунизм, как известно, ничего общего не имеет с подлинно левой, революционной тенденцией в рабочем движении. Не понимая этого, некоторые недостаточно подготовленные в области марксизма-ленинизма люди пытаются выступить и против левой тенденции без кавычек, то есть против тенденции революционной, и тогда оказываются на позициях «центризма». Отличительная черта ленинской партии как партии нового типа – беспощадная борьба с оппортунизмом, в какие бы одежды он ни рядился.

В книге разоблачаются основные направления ревизионистских атак и главные формы проявления оппортунизма. Особую активность наши классовые враги проявляют, стремясь, в частности, принизить и опошлить героев революции и гражданской войны и даже классиков марксизма-ленинизма. На Западе вдруг проявился горячий интерес к «изучению» личности Маркса, причем пропагандируется особый «психоаналитический путь» изучения марксизма. Предлагается идти по линии изучения биографических данных, причем основное внимание обращается на так называемые «психоисторические» моменты – окружение К. Маркса, его взаимоотношения с родителями, черты характера, материальное положение его семьи... Это направление широко рекламируется, поскольку оставляет в стороне марксизм как учение, что вполне соответствует классовым целям капитализма и, следовательно, устраивает антикоммунистов. Рассуждения об отцовских чувствах Маркса, сравнение его с Фрейдом и другая демагогия уводят читателя не только в круг будничной повседневности, но и просто искажают суть личности Маркса и отвлекают от важнейших теоретических проблем. В этом и заключается методологический прием «гибкого» антикоммунизма: «увести массы от подлинного познания и заменить его суррогатом занимательных сведений». В этих целях широко используется сфера искусства, выпускаются специальные фильмы, ставятся театральные спектакли.

Особенную активность эта деятельность получает как раз тогда, когда отмечаются юбилеи идеологов марксизма-ленинизма. В это же время повышенную политическую бдительность должны проявлять наши идеологические работники, все коммунисты. Центральный Комитет КПСС накануне празднования 100-летней годовщины со дня рождения В. И. Ленина обратил особое внимание на недопустимость принижения роли Ленина и большевистской партии за счет более яркого изображения лидеров мелкобуржуазных партий. Журнал «Коммунист» писал: «Нарушена историческая правда и в некоторых произведениях литературы и искусства. Серьезные ошибки, например, имеются в пьесе М. Шатрова «Шестое июля». В ней главное внимание сосредоточено не на деятельности В. И. Ленина, ЦК партии большевиков, возглавивших разгром левоэсеровского контрреволюционного мятежа, а на лидере левых эсеров Спиридоновой и ее окружении... недостатки подобного рода не полностью преодолены и в фильме».

Все это говорит о том, что необходимо в еще большей степени проявлять взыскательность к тем произведениям, которые затрагивают важнейшие этапы истории нашей партии и ключевые пункты теории марксизма-ленинизма. В решениях XXVI съезда КПСС перед всеми коммунистами, всеми сознательными членами нашего общества поставлена задача содействовать развитию социалистической культуры и искусства, повысить их роль в формировании марксистско-ленинского мировоззрения. Решение этой задачи позволит поднять уровень политического сознания наших людей, будет способствовать более активной, наступательной борьбе с буржуазной и мелкобуржуазной идеологией во всех сферах общественной жизни.

Свои атаки антикоммунисты направляют прежде всего па молодежь, исходя из того, что в недалеком будущем молодежь займет ключевые посты в партийном, государственном аппарате, в руководстве армией и промышленностью. Авторы книги рассказывают о настойчивых попытках «настроить молодежь «на «оппозиционность» по отношению к внутренней политике, проводимой Коммунистической партией: стремятся вызвать у нее пессимизм и неверие в осуществление коммунистических идеалов, пытаются ослабить ее революционный энтузиазм, притупить бдительность, вселить беспечность, посеять в ее среде скептицизм и аполитичность, дух стяжательства, преклонение перед чуждыми нашему обществу буржуазными нравами и моралью». Особая ставка делается па развитие духа потребительства. Распространение мелкобуржуазных, торгашеских взглядов и привычек создает благоприятную почву для диверсий империализма.

Велик фронт идеологической борьбы, и важно учитывать взаимодействие всех тех отрядов, которые ведут свое наступление на мир социализма и противопоставлять им продуманную систематичную и наступательную борьбу на всех направлениях. Ценность книги «Актуальные вопросы современной идеологической борьбы» именно в том, что она дает комплексное рассмотрение основных аспектов идеологической работы и может послужить хорошим пособием для тех, кто такую работу ведет или приступает к пей. Поэтому книгу следует особо рекомендовать пропагандистам и слушателям системы партийной и комсомольской учебы.

ВАСИЛ БЕЙДА. Политика и идеология: К положению в партии и обществе в недавнем прошлом/Общая редакция и предисловие Ю. Н. Щербакова. Пер. со словац. – М.: Прогресс, 1979.– 300 с.[51]

В Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии подчеркивается, что «империалисты и их пособники систематически проводят враждебные кампании против социалистических стран. Они чернят и извращают все, что происходит в этих странах. Для них самое главное – отвратить людей от социализма». Для осуществления этих провокационных усилий используется целая система средств, «рассчитанных на подрыв социалистического мира, его разрыхление» (Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981, с. 9). Империалисты и их пособники теперь не рискуют сразу идти в прямую лобовую атаку на социализм, как это было, например, во время событий 1956 г. в Венгрии. Применяется тактика ползучей контрреволюции, причем, как говорилось на XXVI съезде КПСС, «наши классовые противники учатся на своих поражениях. Они действуют против стран социализма все более изощренно и коварно» (там же).

Давая анализ событиям в ЧССР в 1968 г., XXIV съезд КПСС подчеркнул: «Опыт чехословацких событий вновь напомнил о необходимости повышать бдительность в отношении происков империализма и его агентуры в странах социалистического содружества, о значении последовательной борьбы против правого оппортунизма, который под видом „улучшения” социализма стремится выхолостить революционную суть марксизма-ленинизма и расчищает путь для проникновения буржуазной идеологии. Народы социалистических стран преисполнены непоколебимой решимости беречь и отстаивать свои революционные завоевания» (Материалы XXIV съезда КПСС. М., 1971, с. 192). Вести успешную классовую борьбу с врагами социализма можно лишь при условии, что будет в полной мере использован огромный опыт борьбы КПСС и мирового коммунистического движения. Большевистский опыт наступательной борьбы против явных и скрытых врагов рабочего класса получил свое теоретическое выражение и закрепление в ленинских произведениях, документах КПСС, других марксистско-ленинских партий. Последовательное изучение и пропаганда марксизма-ленинизма, анализ на этой основе современных классовых битв – важнейшая задача марксистов-ленинцев. Отход от принципов марксизма-ленинизма, ослабление борьбы против буржуазной идеологии создают угрозу социализму.

В последние годы вышел ряд работ, в которых обобщается опыт классовой борьбы за победу социализма и коммунизма[52], дается отпор спекуляциям буржуазных идеологов и ревизионистов по основным проблемам научного коммунизма[53]. К числу такого рода работ относится и книга чехословацкого философа, заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КПЧ В. Бейды, посвященная урокам борьбы с антисоциалистическими силами в ЧССР. Об актуальности и важности подобных исследований свидетельствует и положение Отчетного доклада ЦК КПСС XXVI съезду партии: «Должны быть, очевидно, извлечены уроки и из трудностей, встречавшихся на пути развития социалистических стран» (Материалы XXVI съезда КПСС, с. 79).

В. Бейда показывает необходимость тщательного изучения событий в ЧССР конца 60-х годов. Он пишет, что опыт, за который заплачено столь дорого, не должен быть предан забвению, что кризисные годы в Чехословакии должны стать предостережением не только для их страны. Уроки чехословацких событий «имеют непреходящую историческую ценность для всего международного коммунистического движения» (с. 210).

Изучая недавнее прошлое своей страны, автор подчеркивает, что «прошлое должно быть источником опыта, к которому мы должны и будем возвращаться...» (с. 77). Игнорирование принципа историзма ведет к тому, что прошлые ошибки, не до конца понятые и недостаточно проанализированные, появляются вновь, но уже в более тяжелой форме и с более серьезными последствиями. Как отмечал С. П. Трапезников, «не только передовые, но и отсталые идеи так или иначе находят своих последователей и распространяются в окружающей общественной среде» (Трапезников С. П. Общественные науки – могучий идейный потенциал коммунизма. М., 1974, с. 116). Поэтому, говорится в книге, «последовательное идейное преодоление правооппортунистического и ревизионистского балласта кризисных лет, разоблачение носителей немарксистских политических и идеологических взглядов является делом не только прошлого, но также постоянной и актуальной задачей настоящего» (с. 209).

Автор показывает, что преодоление ревизионистского балласта кризисных лет – это задача не только коммунистов Чехословакии, подвергшихся особо ожесточенным атакам антисоциалистических сил, а общая задача мирового коммунистического движения. Однако «в некоторых его отрядах подстрекают к пересмотру понимания принципов пролетарского интернационализма, считая их якобы устаревшими. Односторонне акцентируется национальное, специфическое. Самостоятельность, равноправие и независимость отдельных отрядов коммунистического движения при этом искусственно противопоставляются интернациональному единству всех сил рабочего класса, мирового социализма в борьбе против империализма» (с. 294–295). Бейда пишет, что не использовать всех сил международного коммунистического движения для разгрома выявленных оппортунистов и ревизионистов, в какой бы стране они себя ни проявили, значило бы допустить непоследовательность в классовой борьбе, сделать крупную политическую ошибку, а «каждая ошибка и непоследовательность в политике и идеологии оплачиваются очень дорого. Подобные ошибки не только могут ослабить партию, но и наносят вред делу рабочего класса в международном масштабе» (с. 169–170).

Для победоносной борьбы с ревизионизмом необходимы полнее преодоление всех выявленных ревизионистских взглядов и политический разгром их распространителей. Поэтому на XIV съезде КПЧ перед коммунистами была поставлена задача завершить их идейный разгром. «Эта задача особенно касалась теоретической области, где правые „концепции" были преодолены лишь вообще, а не публично и с указанием имен их „создателей” и распространителей. Простое „забытие” могло бы подготовить почву, на которой впоследствии опять стали бы свободно процветать немарксистские, правооппортунистические и ревизионистские взгляды и представления о судьбах социализма» (с. 207–208).

Критикуя примиренчество по отношению к носителям ревизионистских тенденций, В. Бейда показывает, что «единство партии всегда базируется только на основе марксизма-ленинизма. Каждый иной подход означает беспринципные компромиссы, мелкобуржуазное политиканство, которые ране или поздно возвращаются бумерангом в виде потери единства партийных рядов» (с. 202). Партия, лишенная идейного единства, теряет дееспособность, а без нее «не было бы успешной борьбы с антисоциалистическими силами вне партии» (с. 204). Выяснить идеологические позиции, указать носителей и распространителей ревизионизма было «необходимо для того, – отмечает автор, – чтобы партия могла организованно разойтись со всеми, кто в тот или иной период времени сам разошелся с ней идейно. Кадровая чистка партии была одним из необходимых условий полного восстановления роли партии как руководящей силы нашего общества» (с. 199). На этом базировалось восстановление и укрепление руководящей роли КПЧ, а «решение такого ключевого вопроса, как восстановление и укрепление руководящей роли партии, было главной предпосылкой для дальнейшего успешного продвижения вперед» (с. 201). В. Бейда пишет, что «размежевание зачастую болезненное, с теми, кто своими сознательными позициями и поведением сам разошелся с политикой и целями партии, были и являются необходимым условием ее дееспособности» (с. 202).

Борьба с ревизионизмом в стране неразрывно связана с борьбой против пережитков старого общества, с созданием «во всем нашем обществе такой атмосферы, в которой иждивенческие и антисоциальные элементы не могли бы свободно дышать, а те, кому чужд честный труд не могли бы пользоваться богатым общенародным караваем. Борьба против мещанства, за социалистическую мораль... это дело всего общества, и поэтому оно правомерно использует все средства, искореняя антисоциальные явления» (с. 238–239).

Основой для возникновения ревизионизма является мелкобуржуазность. Ревизионизм отражает в «теоретической» форме еще не изжитое у некоторой части трудящихся мелкобуржуазное, мещанское стремление к накопительству. «В борьбе против мелкобуржуазных тенденций, – пишет автор, – важно... продуманное укрепление марксистско-ленинского идейного воздействия, органически связанное с практическим устранением всех явлений, сохраняющих или поддерживающих в нашей жизни мелкобуржуазное мышление» (с. 239–240). Носитель мелкобуржуазных тенденций – мещанин – «готов в определенных ситуациях даже изображать себя сознательным, высказываться – на словах, а не на деле – за выполнение линии партии» (с. 240). Однако в сущности позиции этих лиц «представляют собой оппортунизм в действии» (там же). Автор убедительно показывает, что «борьбу против мещанства нельзя вести лишь с помощью пропаганды, убеждения или разоблачения. Ее эффективность будет возрастать в зависимости от того, насколько нам удастся соединить эти формы с повседневной политикой партии, особенно в области расстановки кадров, партийного и общественного контроля, в повышении требований к руководителям трудовых коллективов и т. д.» (с. 242).

Марксизм-ленинизм учит, а исторический опыт подтверждает, что, каким бы полным ни был разгром оппортунизма и ревизионизма, на почве мелкобуржуазности вырастают новые выразители и проводники чуждых социализму тенденций. Поэтому, отмечается в книге, в борьбе с ревизионизмом нет места самоуспокоенности, почиванию на лаврах. «...Ревизионизм становится опасным не только тогда, когда он „созреет” и примет вид законченной системы, его опасность, говоря словами Б. Н. Пономарева, измеряется не только количеством его сторонников. Ревизионизм является опасным прежде всего потому, что за ним всем своим весом стоят классовые интересы буржуазии» (с. 50). Марксисты-ленинцы не имеют права «забывать ленинское указание о том, что речь идет об энергичном, умеющем приспосабливаться и жизнеспособном враге, который, как правило, активизируется в период переломных событий» (с. 213).

В. Бейда отмечает как закономерность тот факт, что ревизионизм наиболее ярко проявляется в критические моменты, «когда требуются новые импульсы, обусловленные исторической необходимостью» (с. 33). То, что ревизионизм всегда «выплывает на поверхность в связи с чрезвычайными событиями на перекрестках истории... не случайно» (с. 41). В книге показано, что «современный ревизионизм особенно отчетливо заявляет о себе в 1956 году, когда враги коммунизма, стремясь использовать в своих целях критику культа личности и проявления догматизма в теории и практике, развязали грязную антикоммунистическую кампанию, повели широкое идеологическое наступление против социализма. Органической составной частью этого наступления явились стремления оживить и активизировать различные ревизионистские „теории”» (с. 43).

Поскольку ревизионизм выражает интересы врага пролетариата – буржуазии, постольку главным объектом его атак являются диктатура пролетариата, руководящая роль рабочего класса и его авангарда – коммунистической партии. Автор пишет: «Вопрос, какой класс пли общественная группа играет руководящую роль в обществе, не может быть предметом спекуляции, полемики или „демократического” голосования: ответ на него вытекает из объективного положения классов и слоев в материальном производстве, из объективных общественных условий. Руководящая роль рабочего класса в обществе обусловливается его положением в сфере материального производства, тем фактом, что он связан с самым прогрессивным способом производства и максимально заинтересован в дальнейшем общественном прогрессе» (с. 66–67). «Вопрос о революционном авангарде рабочего класса, – продолжает он – был и остается предметом упорной идеологической борьбы. Наш собственный горький опыт убедительно показал, что революционный характер партии, ее способность выполнять свою руководящую роль является основной предпосылкой успешного социалистического развития общества. Успехи эти прямо пропорциональны тому, насколько ответственно выполняет она свою миссию авангарда рабочего класса. И наоборот, любое ослабление партии, нарушение ее дееспособности влекут за собой общественную неуверенность, анархию, а в конечном счете – трагические последствия» (с. 291).

В. Бейда обращает внимание на то, «какое значение имеет принципиальное, целенаправленное и решительное руководство коммунистической партии как авангарда рабочего класса. А в "чехословакии преобладали наивность и политический романтизм, неклассового характера лозунги о свободе, демократии, гуманизме и „воле народа”» (с. 150). Многие коммунисты не ждали выступлений против социализма, не готовились к постоянной и систематической борьбе с ревизионизмом и оппортунизмом. Однако, отмечается в книге, «успокаиваться было преждевременно. Носители правооппортунистических и ревизионистских взглядов физически не исчезли, они продолжали жить и работать в обществе. Их взгляды еще долгое время сохранялись в том или ином виде в умах некоторых людей; к тому же правые не отказались от своих замыслов и с учетом изменившихся условий разрабатывали новую линию и тактику» (с. 207).

Поскольку ревизионисты и оппортунисты ведут борьбу с социализмом во всех сферах общественной жизни, постольку необходимо, как показывает опыт ЧССР, укреплять единый фронт борьбы с ревизионизмом и оппортунизмом, строго соблюдать «принцип единых критериев в идеологической, политической и экономической областях, с тем чтобы таким образом предотвратить „переливание” ревизионистских тенденций из одной области в другую в зависимости от того, где имелись условия для их применения» (там же).

Ревизионисты вытащили на свет и не без успеха использовали старый идеологический хлам – имевшую в период борьбы с феодализмом прогрессивное значение идею прав человека как естественных прирожденных прав. Автор приводит примеры того, как использовали «общечеловеческий» характер этих прав антикоммунисты в Чехословакии. Сбежавший осенью 1968 г. на Запад Э. Лёбл – один из рьяных антикоммунистов – писал, что и «фашист является человеком и что среди них даже есть весьма образованные, порядочные и симпатичные люди» (с. 113).

Деятельность ревизионистов захватывает и такие области, как культура и искусство. Для достижения своих целей ревизионисты могут, как показали события в ЧССР в 1968 г., широко исполосовать научно-популярную, научно-фантастическую и художественную литературу, кино, теледраматургию, театр. Поэтому без преодоления антисоциалистических тенденций в сфере культуры и искусства, непосредственно воздействующих на широкие массы трудящихся, невозможно обеспечить формирование у них марксистско-ленинского мировоззрения. А это, подчеркивается в книге, «основное условие успешного идейно-воспитательного воздействия» (с. 230), основное условие успешной борьбы с ревизионизмом и оппортунизмом.

Ревизионисты и оппортунисты для прикрытия своей деятельности одеваются в марксистские одежды, а также используют целый ряд приемов. Одним из таких приемов явилась в Чехословакии шумная пропаганда так называемого «права на ошибку». «Повсеместно обосновывалось право на ошибки, без которых будто бы даже в общественных науках немыслимы научный поиск и новые открытия» (с. 54). Ошибки и в самом деле возможны, причем ошибаться могут даже классы и партии. В. И. Ленин так писал по поводу отношения политической партии к своим ошибкам: «Отношение политической партии к ее ошибкам есть один из важнейших и вернейших критериев серьезности партии и исполнения ею на деле ее обязанностей к своему классу и к трудящимся массам. Открыто признать ошибку, вскрыть ее причины, проанализировать обстановку, ее породившую, обсудить внимательно средства исправить ошибку – вот это признак серьезной партии, вот это исполнение ею своих обязанностей, вот это – воспитание и обучение класса, а затем и массы» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 40–41).

Что же касается «права на ревизионизм», о котором кричат ревизионисты как о «праве на ошибку», то оно направлено на то, чтобы обезопасить оппортунистические кадры в рядах коммунистической партии в случае выявления антисоциалистического характера их деятельности. «Некоторые представители общественных наук, писатели и журналисты, – отмечает В. Бейда, – энергично оперировали своим „правом на ошибки”, о чем свидетельствовали их взгляды и поведение, но в то же время они решительно отрицали это право на ошибки за коммунистической партией, которая на своем нелегком революционном пути познавала свои ошибки и самокритично к ним относилась. Таким образом, это „право на ошибки” они стремились превратить в привилегию для избранной элиты работников сферы общественных наук» (с. 55). Ревизионисты имели далеко идущие замыслы – отстранить от участия в общественно-политической жизни рабочий класс, широкие трудящиеся массы. В ход пускалась «аргументация», смысл которой заключался в следующем: если уж специалисты в области общественных наук могут ошибаться, то неспециалистам вообще нечего соваться в вопросы управления социалистическим обществом. Понимая, что рабочий класс является главной силой в борьбе против антисоциалистических сил, ревизионисты пытались присвоить себе право на бесконтрольность в области теории.

Ревизионисты нередко объясняли свои действия неким, якобы им присущим «чувством нового», которое требовало критики «старого». В книге говорится, что «критика стала „модой”, своеобразным конкурсом: соревновались друг с другом в том, кто будет больше „критиковать”, а тем самым доказывать глубину и меру „прогрессивности”» (с. 112). Эта «критика» имела исключительно разрушительную направленность. «Правооппортунистические, ревизионистские и антисоциалистические силы искали выход в отрицании и деструкции существующей политической системы со всеми вытекающими из этого последствиями. Их представители выступали перед общественностью с декларациями и политически окрашенными требованиями разбить существующий социализм, поскольку только на его развалинах они были готовы и „способны” строить, по их терминологии, „новую”, „лучшую”, „народную”, словом, „свою” модель социализма» (там же).

Завладев органами массовой информации, ревизионисты попытались организовать травлю верных марксизму-ленинизму сил. Любая, самая осторожная оценка антисоциалистических выпадов выдавалась за проявление отсталости и консерватизма. «Все, – пишет автор, – кто стоял на прочных марксистских и интернациональных позициях, кто всю свою жизнь посвятил благородному делу борьбы за новое социально справедливое общество, – все они были отнесены агрессивными „возродителями” к „консерваторам” и таким образом „автоматически” исключались из общественной и политической жизни. „Прогрессивным” же объявлялся каждый, кто принимал участие в разрушении политической системы реально существующего в нашей стране социализма. Так, к самым „прогрессивным”, по их логике, должны были относиться и бывшие ярые классовые противники социализма, поскольку именно они очень быстро ухватились за свои, для них в свое время потерянные и вновь неожиданно появившиеся шансы. И они с еще большей решительностью начали действовать в направлении ликвидации социализма» (с. 113). Э. Лёбл, когда он еще был в Чехословакии, поучал, «что демократизация находится в противоречии с социализмом, поскольку социализм автоматически исключает полную демократию» (с. 128). А оказавшись на Западе, он открыто утверждал, что марксизм, дескать, «является силой реакционной, регрессивной, как любая философия прошлого столетия» (с. 235).

События в ЧССР показали, как быстро совершается переход от проповеди плюрализма в идеологии к преследованию коммунистов. В. Маняк, например, заявлял, что «только коммунисты относятся к тому типу людей, которым демократия органически чужда, и что из-за этого присущего им свойства их необходимо на совершенно „законном” основании исключать из человеческого общества» (с. 129). После этих призывов началась организация вооруженных групп, которые охраняли врагов социализма и охотились за коммунистами, остававшимися верными марксизму-ленинизму.

События в ЧССР показывают, что если антисоциалистические силы не получают должного отпора, если не ведется наступательная борьба с оппортунизмом и ревизионизмом, в наступление неизбежно переходит классовый противник. «...Контрреволюция, – пишет автор, – одержимая своей классовой ослепленностью, немедленно развязывает физический террор с типичным для нее зверством, при этом она, не брезгуя, применяет самые жестокие средства. Не случайно, что некоторые „возродители”, сбежавшие к своим „благодетелям” на Запад, находясь в эмиграции в капиталистических странах, сегодня „искренне”, выражают сожаление по поводу того, что в Чехословакии в период „возрождения” в отличие от контрреволюции в Чили, не был развязан кровавый террор» (с. 154). Логика политической борьбы такова, что мягкотелость по отношению к контрреволюционерам оборачивается тяжелыми жертвами для рабочего класса, для социализма.

Опираясь на учение В. И. Ленина, В. Бейда пишет: «Чтобы самые широкие массы пришли к пониманию революционного процесса и приняли идеологию научного социализма, „нужен собственный политический опыт этих масс...”. Подобную школу жизни вновь пришлось пройти трудящимся Чехословакии и тем самым еще отчетливее понять, куда толкали современные рыцари чехословацкого оппортунизма чехословацкое общество» (с. 206–207). Книга В. Бейды служит предостережением трудящимся других социалистических стран, чтобы им не пришлось пройти такую школу. Она является важным вкладом в развитие теории научного коммунизма.

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ[54]

Предсъездовская дискуссия значительно подняла интерес к проблемам методологии экономических исследований, поскольку в проекте ЦК КПСС к XXVI съезду партии «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981 – 1985 годы и на период до 1990 года» указывалось на необходимость разработки проблем «политической экономии на основе использования материалистической диалектики в решении теоретических и практических задач».[55] Материалистическая диалектика является методологической основой экономических исследований, и это настолько бесспорное положение, что в окончательной редакции «Основных направлений» оно было опущено как само собой разумеющееся. В то же время в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду партии было подчеркнуто: «Немало проблем, ждущих своего решения, накопилось в политической экономии». «Задачи, которые выдвигает жизнь, – говорилось в докладе, – требуют развития теории, экономической науки, ее приближения к нуждам хозяйственной практики».[56] Это обязывает ученых-экономистов усилить внимание к методологическим вопросам, так как только при этом условии можно выполнить те задачи, которые ставит перед экономической наукой партия.

Известно, что «в современных буржуазных концепциях „экономические системы” при всем стремлении представить их в эволюции остаются метафизическими конструкциями, ибо они рассматриваются их авторами „как простой механический агрегат”... метафизика, вообще свойственная буржуазной экономической науке, проявляется в теории „экономических систем” прежде всего в антиисторизме и тесно связанном с ним игнорировании причинно-следственных связей».[57]

Для диалектико-материалистического понимания системы социально-экономических процессов характерно не изображение ее в виде агрегата элементов, соединенных в некую механическую систему, а понимание ее как органической целостности. Теоретическое воспроизведение ее как целостной системы достигается не разложением на элементы и не соединением последних в некие структуры, а нахождением ее единой субстанциальной основы, ее сущности и форм проявления.

Диалектический метод в применении к исследованию социально-экономических процессов требует представить всю систему социально-экономических отношений как живую и развивающуюся, содержащую противоречия и разрешающую их, движущуюся через противоречия. Единство и борьба противоположностей – живая душа диалектики, и с диалектико-материалистической точки зрения, как подчеркивал В. И. Ленин, «общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм (а не как нечто механически сцепленное и допускающее поэтому всякие произвольные комбинации отдельных общественных элементов), для изучения которого необходим объективный анализ производственных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов ее функционирования и развития».[58]

Теоретическое изображение развития социально-экономической системы – это изображение ее движения от неразвитого целого к развитому целому, а не от части к целому. Что же касается оперирования категориями целого и частей применительно к исследованию развитых форм движения, то, как указывал Ф. Энгельс, «часть и целое – это такие категории, которые становятся недостаточными в органической природе. Выталкивание семени – зародыш – и родившееся животное нельзя рассматривать как „часть”, отделяющуюся от „целого”: это дало бы ложное толкование. Части лишь у трупа».[59]

Если мы части переименуем в элементы, а соединение частей выразим словом «структура», то от этого, конечно, мертвенность и антидиалектичность этой схемы не исчезнут. А сколько может быть вариантов разложения системы на элементы? Сколько угодно. Причем, какое разложение ни возьми – расположение и связь их можно считать структурой. И к любым субъективным представлениям можно приспособить соответствующее разложение системы на элементы с соответствующей структурой. Отсюда отмечаемая рядом авторов опасность проникновения в марксистско-ленинскую науку элементов субъективно-идеалистической философии, подмены диалектико-материалистического метода метафизическим, неопозитивистским.[60] Попытки подменить марксистскую философию некой общей теорией систем есть, по существу, лишь новый вариант эмпириомонизма, на это указывал еще В. И. Ленин, критикуя Бухарина по поводу богдановской «тектологии».[61]

Известно, что даже из понятия производства, т. е. общей производственной системы, весьма мало содержательного можно извлечь о специфических отличительных особенностях конкретно-исторической системы производства. Тем более трудно ожидать чего-либо экономически содержательного от теории, провозглашающей своим предметом изучение общего у всех систем вообще – от системы социально-экономических процессов до самоката, например, включая решительно все, в том числе и «кучу песка или хлама»[62], поскольку «даже куча камней или хлама относится к разряду систем»[63]. Все еще не оставленные претензии на создание еще одной общенаучной теории наряду с марксистско-ленинской диалектико-материалистической философией, являющейся наукой «о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»,[64] заставляют ближе присмотреться к тому, что же представляет собой на сегодняшний день «общая теория систем».

В 30-е годы с «общей теорией систем» выступил австриец Л. фон Берталанфи. Несколько позже, в 50-е годы, его идеи получили широкое распространение среди западных ученых, а в 1954 г. в США было создано «Общество исследований в области общей теории систем». Развитие этих идей вместе с тем «быстро обнаружило, что понятие „общая теория систем” не имеет строго определенного смысла, и в этой связи в научный обиход вошли понятия „системный подход”, „системное исследование”, „системное движение”»,[65] а термин «общая: теория систем» стал употребляться в двух смыслах: и как теория, «пытающаяся вывести из общего определения понятия, „система” как комплекса взаимодействующих компонентов ряд понятий, характерных для: организованных целых»,[66] и как понятие, объединяющее «работы, выполненные под флагом общей теории систем».[67]

Чем же было вызвано стремление создать «общую теорию систем»? Прежде всего было ли обусловлено возникновение «системного движения» объективными причинами? Да, конечно. Если развитие науки к середине XIX в. дало возможность материализму стать диалектическим, то научные открытия конца XIX и первой половины XX в. уже настоятельно требовали распространения диалектического материализма, никак не укладываясь в рамки метафизического мировоззрения. Но диалектический материализм, во-первых, требует для своего усвоения серьезного изучения, в частности со стороны буржуазных естествоиспытателей, а «вся обстановка, в которой живут эти люди, отталкивает их от Маркса и Энгельса»,[68] во-вторых, он слишком революционен, чтобы его мог принять в качестве мировоззрения и методологии буржуазный научный мир. К. Маркс отмечает: «В своем рациональном виде диалектика внушает буржуазии и ее доктринерам-идеологам лишь злобу и ужас, так как в позитивное понимание существующего она включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму она рассматривает в движении, следовательно также и с ее преходящей стороны, она ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна».[69] Но без мировоззрения и методологии науку развивать нельзя, следовательно буржуазным философам нужен удобный заменитель диалектического материализма. И этот заменитель создается. Как пишет А. Рапопорт, «общая теория систем – это мировоззрение или методология, а не теория в том смысле, который придается этому термину в науке. Характерной особенностью этого мировоззрения, как следует из его названия, является то, что здесь подчеркиваются те аспекты предметов или событий, которые вытекают из общих свойств систем, а не из их конкретного содержания».[70]

Неприятие диалектического материализма, хотя и не сформулированное явно, предопределило роль «общей теории систем», ибо изживать механицизм без диалектики – значит создавать новый, улучшенный, осовремененный, но все-таки – механицизм. Без Марксовой теории, как отмечал В. И. Ленин, «мы не можем прийти ни к чему, кроме путаницы и лжи».[71] Надо отдать должное некоторым представителям системного подхода, они признают его ограниченность. «Ограниченность этой теории и ее приложений в их настоящем виде совершенно очевидна, – утверждает Берталанфи. – Однако ее принципы, как это показано на примере их применения в различных областях науки и техники, по-видимому, являются в своей основе вполне здравыми».[72] Действительно принципы системного подхода можно назвать принципами здравого смысла, т. е. рассудка, не достигающего высот диалектического мышления. Но поскольку почти в каждой специальной науке есть задачи, которые можно решить, оставаясь в рамках формальной логики, здравого смысла, постольку системный подход находит себе применение, и успехи его по существу являются успехами специальных естественнонаучных дисциплин, выступающих: под флагом общей теории систем, таких, как системотехника, исследование операций, некоторые разделы математики и т. д.

Как отмечают И. В. Блауберг, В. Н. Садовский и Б. Г. Юдин, «В советской философской литературе круг методологических вопросов, связанных с системными исследованиями, общей теорией систем и т. п., стал обсуждаться с конца 50-х годов».[73] Ряд философов увлекся идеями зарубежных системологов, перенял их терминологию. Слова «системный подход», «системный анализ», «общая теория систем» запестрели на страницах некоторых изданий, появилась весьма обширная «системная» литература. Характерной чертой почти всех работ в этом направлении является то, что каждый автор после краткого обзора других мнений дает свое определение системы, свое изложение сути системного подхода и его взаимоотношений с марксистско-ленинской философией, свои предположения о перспективах развития «общей теории систем»; при этом обычно подразумевается, что возможны иные точки зрения. Так, в настоящее время имеют «права гражданства» около сорока определений системы, 34 из которых анализирует в своей книге А. И. Уемов.[74] По-разному трактуется и сущность системного подхода. Амплитуда мнений здесь такова: от провозглашения системного подхода гранью марксистской диалектики, конкретизацией диалектико-материалистического учения о всеобщей взаимосвязи и развитии явлений и процессов действительности[75] до низведения диалектического метода до уровня средства систематизации.[76] При этом настораживает, что отечественные системологи, критикуя отдельные моменты зарубежного системного движения (игнорирование марксизма, попытки заменить общей теорией систем философию, исследование «трансцендентальных систем»), не отделяют себя от него, не подвергают сомнению правомерность самой идеи создания общей теории систем, не исключают возможности объединения всех и вся под знаменем «системности», хотя большинство из них подтверждает или считает само собой разумеющейся свою приверженность диалектическому материализму.

Чтобы понять, что представляет собой в настоящее время то, что называется «общей теорией систем», необходимо хотя бы кратко ознакомиться с основными интерпретациями системного подхода, особой формой проявления которого и является, по мнению одного из ее создателей,[77] данная теория.

Вот как излагает суть системного подхода В. С. Тюхтин. Анализ познаваемого объекта как системы включает два уровня, два этапа исследования. Первый этап состоит из определения разновидности систем, к которой принадлежит объект, определения системообразующих компонентов системы, системообразующих свойств, связей, отношений, фиксирования входов и выходов системы, установления максимальных и минимальных значений переменных систем, определения структур, т. е. законов композиции, характеризующих функционирование и развитие системы. «Второй этап, – как пишет далее В. С. Тюхтин,– представляющий собой более абстрактный уровень анализа, может быть назван структурным микроанализом, так как его специфической задачей является объяснение и выведение интегральных свойств системы из свойств компонентов, организованных в систему».[78] В противоположность В. С. Тюхтину И. В. Блауберг и Э. Г. Юдин считают, что «с точки зрения системного подхода специфика сложного объекта не исчерпывается особенностями составляющих его элементов, а коренится прежде всего в характере связей и отношений между ними».[79] По-другому выражает суть системного подхода С. Н. Смирнов: «Изучать объект как систему – значит изучать его взаимодействие с окружающей средой», «система всегда изучается как элемент другой системы, охватывающей данную в качестве своего элемента, и такое ее изучение направлено на познание особенностей ее поведения как результата взаимодействия ее собственных элементов».[80]

Каждый из приведенных «подходов», очевидно, односторонен, следовательно метафизичен, поскольку предлагается в качестве универсального средства адекватного отражения действительности. Как правильно пишет Н. Т. Абрамова, «частный метод исследования, будучи правильным при решении отдельных исследовательских задач, становится неверным, если подвергается методологической канонизации».[81] А что если все (в том числе и не приведенные здесь) отдельные «подходы» собрать вместе и их совокупность объявить «системным подходом»? Получится набор верных рекомендаций относительно того, как изучать объекты, представляемые в виде систем, весьма полезный для ученого, не владеющего диалектикой. Но этот набор не дает диалектического метода, даже будучи названным конкретизацией материалистической диалектики. Прежде всего потому, что он совершенно исключает из рассмотрения противоречия. Как писал Ф. Энгельс в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», «системы возникают из непреходящей потребности человеческого духа: потребности преодолеть все противоречия».[82] И пусть таким образом полученный системный подход гораздо лучше приспособлен к нуждам некоторых специальных наук, чем механицизм XVIII–XIX вв., все же довольствоваться этим метафизическим суррогатом диалектики наука в целом не может.

Системологи не отрицают диалектику прямо, но тем не менее именно ядро диалектики – учение о противоречиях – они не принимают. Преувеличенное внимание к системному подходу есть показатель умаления значения диалектического метода, а это не так безобидно, ибо далеко не все ученые им вполне овладели. «Нельзя вполне понять ,,Капитала” Маркса и особенно его I главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса 1/2 века спустя!!»[83] – писал В. И. Ленин. Но, может быть, поскольку овладение диалектическим методом – дело непростое, между диалектическим материализмом и специальным научным знанием нужна какая-то общенаучная прослойка? Существует мнение, что системный подход должен выполнить роль «одного из проводников плодотворного воздействия философии диалектического материализма на специально-научное знание».[84] В. И. Ленин же считает, как видно из его работы «О значении воинствующего материализма», что диалектический материализм может и должен воздействовать на специально-научное знание без всяких посредников: «... Мы должны понять, что без солидного философского обоснования никакие естественные науки, никакой материализм не может выдержать борьбы против натиска буржуазных идей и восстановления буржуазного миросозерцания. Чтобы выдержать эту борьбу и провести ее до конца с полным успехом, естественник должен быть современным материалистом, сознательным сторонником того материализма, который представлен Марксом, то есть должен быть диалектическим материалистом». Чтобы достигнуть этой цели, должно «организовать систематическое изучение диалектики Гегеля с материалистической точки зрения». И далее: «Современные естествоиспытатели найдут... в материалистически истолкованной диалектике Гегеля ряд ответов на те философские вопросы, которые ставятся революцией в естествознании и на которых „сбиваются” в реакцию интеллигентские поклонники буржуазной моды».[85] Итак, каждый ученый должен глубоко усвоить материалистическую диалектику, и именно материалистическая диалектика должна служить методологической основой исследования социально-экономических процессов.

Что же касается «общей теории систем», то она была бы возможной, если бы все в мире объективно обладало (а не наделялось нами) некоторыми особыми «системными» свойствами, подчинялось бы каким-то особым «системным» закономерностям. При поверхностном взгляде на вещи может показаться, что так оно и есть. Как известно, все явления находятся во всеобщей связи, кроме того, установлено, что в природе нет ничего неделимого, поэтому утверждение о том, что любой объект – система (в том смысле, что состоит из взаимосвязанных элементов), верно, всеобще и содержательно, но заимствовано из диалектики. Можно привести еще ряд положений, верных, всеобщих, содержательных, использующих слово «система», но являющихся не более чем переформулировкой, причем чаще всего неудачной, соответствующих положений диалектики. Никто еще не обнаружил ничего такого, что было бы присуще всему, но не охватывалось диалектикой. И это не случайно. «...Логическое лишь тогда получает свою истинную оценку, когда оно является итогом опыта наук; оно представляется тогда духу общей истиной, стоящей не наряду с прочими предметами и реальностями как отдельное знание, но как существенное содержание всех иных знаний»[86] (слова Гегеля, выписанные В. И. Лениным с пометкой NB). Для выработки этого существенного содержания всех иных знаний – материалистической диалектики человечеству понадобилось более двух тысячелетий. Освоить и активно применять ее для решения теоретических и практических задач – научный и партийный долг советских экономистов.

Summary

The authors show that the materialistic dialectics is the only methodological basis for the management and the investigation of the socio-economic processes.

РАЗРАБОТКА ВОПРОСА ОБ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РОЛИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ОТНОШЕНИЙ УПРАВЛЕНИЯ НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ[87]

Марксизм-ленинизм учит, что государство есть аппарат насилия для проведения политики экономически господствующего класса. «Государство, – писал В. И. Ленин, – есть организация господствующего класса»[88]. «В противоположность буржуазной демократии, скрывавшей классовый характер ее государства, – отмечал он, – Советская власть открыто признает неизбежность классового характера всякого государства, пока совершенно не исчезло деление общества на классы и вместе с ним всякая государственная власть»[89].

С установлением диктатуры пролетариата, ликвидацией эксплуататорских классов и социальных причин, их порождающих, начался процесс полного уничтожения классов. Этот процесс протекает тем интенсивнее, чем интенсивнее сокращаются социально-экономические различия между людьми, и прежде всего различия между людьми физического и умственного труда, между городом и деревней[90]. С сокращением социально-экономических различий уменьшаются различия в интересах, усиливается их общность, и, следовательно, развивается та экономическая основа, на которой только и может ослабевать необходимость в государственном принуждении для осуществления интересов политики господствующего класса.

Известно, что процесс отмирания государства есть процесс длительный и диалектика этого процесса вовсе не сводится к ослаблению функций социалистического государства или размыванию его классового характера. Между тем, как отмечал, например, С. П. Трапезников, «в отдельных работах появились ошибочные утверждения, что Советское государство уже не является классовым органом, ставился под сомнение классовый характер государства»[91].

В процессе перерастания социализма в коммунизм государство выполняет все больше экономических функций по организации социалистического хозяйства. Но государство, пока оно еще существует, остается организацией политической, и только с учетом этого факта может быть рассмотрен вопрос о его экономических функциях в социалистическом обществе. В то же время именно потому, что государство – политическая организация, было бы методологически ошибочным пытаться из одного лишь понятия государства выводить и только под этим углом зрения анализировать его экономические функции. Марксистская методология требует исходить из примата материальных условий развития общества. К пониманию экономических функций социалистического государства можно подойти поэтому только на основе исследования качественных особенностей экономического базиса коммунистической формации, первой фазой которой является социализм.

Какая организация и почему должна выполнять при социализме роль экономического центра?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо принять во внимание, что в первой фазе коммунизма еще остаются классы и, хотя коренные интересы и рабочего класса, и колхозного крестьянства, и социалистической интеллигенции совпадают, сохраняются и различия, связанные с различием в экономическом положении. Общественные интересы поэтому имеют классовый характер.

В Программе КПСС подчеркивается: «Поскольку рабочий класс – самая передовая, организованная сила советского общества, он осуществляет свою руководящую роль и в период развернутого коммунистического строительства. Выполнение своей роли руководителя общества рабочий класс завершит с построением коммунизма, когда исчезнут классы»[92].

Рабочий класс руководит экономикой в союзе с колхозным крестьянством, которое в не меньшей степени, чем рабочий класс, заинтересовано в полной ликвидации социального неравенства и построении бесклассового общества. Интересы социалистической интеллигенции также не противостоят интересам рабочего класса и крестьянства, однонаправленны с ними.

Для того чтобы осуществлять свою руководящую роль, рабочий класс должен понимать свои интересы и быть способным проводить вытекающую из этих интересов политику. Эту свою роль рабочий класс может выполнить только под руководством сознательного авангарда – коммунистической партии. На XXV съезде КПСС было подчеркнуто: «По своей природе КПСС была и остается партией рабочего класса»[93].

Коммунистическая партия выясняет содержание общественных экономических интересов и организует борьбу за их последовательное проведение в жизнь. Все важнейшие экономические решения принимаются прежде всего высшими партийными форумами – съездами КПСС, а в промежутках между съездами – ее Центральным Комитетом.

На этапе социализма проведение в жизнь общественных экономических интересов еще не может быть обеспечено без использования принуждения. Это следует из того, что, во-первых, сохраняются различия в интересах классов и социальных групп, во-вторых, есть противоречия между личными и общественными, коллективными и общественными интересами, хотя последние и составляют ядро первых, в-третьих, не искоренены еще окончательно мелкобуржуазные привычки. Никакая другая организация, кроме социалистического государства, неспособна обеспечить полное и последовательное осуществление общественных экономических интересов и выполнять роль центра экономической жизни социалистической страны. Государственной формы экономического управления требуют и интересы обороны страны от внешних врагов.

Итак, только государство, которое само по себе является политической надстройкой, может выполнять при социализме роль экономического центра, необходимого для функционирования базиса нового строя. Политический и экономический центр совмещены, и центр политический выполняет наряду со своими собственными и функции экономического центра. В этом своеобразии – диалектика взаимодействия базиса и надстройки в социалистическом обществе как переходном к бесклассовому коммунистическому обществу.

Беря на себя функции экономического центра в переходный от капитализма к социализму период, «государственная власть перестает быть паразитическим аппаратом, стоящим над производственным процессом; она начинает превращаться в организацию, непосредственно выполняющую функции управления экономикой страны...»[94]. Мысль о том, что на стадии социализма роль общественного экономического центра может выполнить только государство, руководимое рабочим классом, В. И. Ленин наиболее ярко выразил в статье «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности», где он подчеркнул, что «социализм немыслим... без планомерной государственной организации» общественного производства и «без господства пролетариата в государстве»[95].

Выступившие против этих идей анархо-синдикалисты потерпели поражение на X съезде РКП (б), и в партии утвердился ленинский взгляд на государство как на орудие построения социализма и коммунизма и орган планового управления народным хозяйством социалистической страны.

Утверждение этих взглядов в экономической науке происходило в борьбе с экономистами, ратовавшими за рыночное регулирование хозяйства, прежде всего с буржуазными экономистами (Б. Д. Бруцкус, В. М. Штейн, Н. Н. Шапошников и др.).

Как отмечается в «Истории экономической мысли» под ред. проф. Ф. Я. Полянского, значительная группа влиятельных в то время экономистов (В. А. Базаров, В. Г. Громан, Н. Д. Кондратьев и др.), а также лидеры троцкистской оппозиции пытались свести государственное планирование лишь к содействию тем процессам, которые складываются в результате регулирующего воздействия стихийного рынка. По Базарову, рынок дает более рациональную организацию производства, чем государственное планирование. Последнее объявлялось вмешательством в хозяйственную жизнь, которое якобы лишь увеличивает стихийность производства. Троцкисты выступали с внешне противоположной точки зрения – за усиление административного вмешательства в экономику. Но поскольку государственное руководство хозяйством рассматривалось именно как «вмешательство» в экономику, как воплощение только субъективных факторов развития народного хозяйства, то опять-таки роль объективных отводилась только рыночным связям, социализм не признавался по существу централизованным хозяйством.

Критиковавший позиции Преображенского Бухарин тоже не вырвался из этого круга идей. Он утверждал, будто государственный план в переходной экономике есть предвосхищение того, что все равно установилось бы и при стихийном регулировании[96].

Советские экономисты марксистско-ленинской школы (Л. М. Батовский, Г. Ф. Гринько, Г. М. Кржижановский, Э. И. Квиринг, В. П. Милютин, С. Г. Струми- лин, Ш. Я. Турецкий и др.) видели экономическую роль пролетарского государства в том, чтобы осуществлять научно обоснованное руководство развитием общественного производства в соответствии с объективными условиями и задачами социалистического строительства. Г. М. Кржижановский писал: «Вся хозяйственная система под руководством партии и пролетарского государства конструируется таким образом, что обеспечивается поступательный ход всего механизма, без кризисов и провалов»[97].

К концу 20-х гг. вновь обнаружились путаница и шатание по вопросу об экономической роли социалистического государства. Так, в связи с успехами коллективизации стали раздаваться голоса о том, что коллективизация является уже началом отмирания государства[98]. Большое значение для разоблачения ликвидаторских настроений в отношении Советского государства имело тогда выступление М. И. Калинина на Всесоюзном совещании по вопросам советского строительства (20 января 1930 г.). М. И. Калинин подчеркнул экономические функции пролетарского государства, призванного в силу объективных условий функционирования общества на низшей фазе коммунизма выступать организатором новых трудовых процессов[99]. Эта принципиальная позиция была подтверждена на XVII конференции ВКП(б) в докладе «О второй пятилетке», с которым от имени Центрального Комитета выступил В. В. Куйбышев, а затем на XVII съезде ВКП(б) в Отчетном докладе ЦК ВКП(б), который сделал И. В. Сталин.

На XVIII съезде ВКП(б) вопрос об экономических функциях социалистического государства получил специальное рассмотрение. В Отчетном докладе ЦК ВКП(б) подчеркивалось, что уже в переходный период у пролетарского государства появилась хозяйственно-организаторская функция, имевшая своей целью развитие ростков нового социалистического хозяйства. С уничтожением эксплуататорских классов, после полной победы социализма эта функция не только сохранилась, но и получила полное развитие.

Эта позиция по вопросу об экономической роли социалистического государства получила закрепление в подготовленном в начале 50-х гг. по заданию ЦК ВКП(б) учебнике политической экономии. В учебнике данному вопросу был посвящен специальный пункт. В нем, в частности, говорилось, что объективные экономические законы, действующие при социализме, познаются и используются социалистическим государством в практике коммунистического строительства. Подчеркивалось, что успех хозяйственной политики зависит прежде всего от того, насколько правильно она отражает в своей деятельности требования экономических законов. Социалистическое государство учитывает многообразные потребности общества и в соответствии с этими растущими потребностями неуклонно развивает и совершенствует производство. Сообразуясь с реальными условиями – внутренними и международными, оно на каждом этапе определяет конкретные задачи хозяйственного строительства, устанавливает направление и темпы развития народного хозяйства, осуществляет свою хозяйственно-организаторскую функцию на началах научного предвидения.

Развитие социалистического способа производства, отмечали авторы учебника, происходит в порядке борьбы нового со старым, нарождающегося с отмирающим, путем преодоления противоречий и трудностей. В социалистическом обществе нет эксплуататорских классов, но имеются отдельные элементы, носители частно-собственнических тенденций и навыков, противодействующих развитию новых, прогрессивных тенденций в социалистической экономике, существуют еще расхитители общественной собственности, бюрократические элементы, пренебрегающие нуждами народа, не пре-одолены полностью пережитки капитализма в сознании людей[100].

Общепризнанным стало положение, что государство при социализме выполняет экономические, базисные функции, что государственная форма отношений планового централизованного управления не исключает их экономического, базисного характера. В учебниках и учебных пособиях подчеркивалось, что «базисный характер экономических функций – качественно новый момент в экономической роли социалистического государства»[101].

Признание отношений планового управления со стороны социалистического государства экономическими, базисными тесно связано с представлением о социализме как непосредственно-общественном хозяйстве. Чтобы подчинить производство, имеющее развитый общественный характер, интересам общества, необходимо вступать в отношения управления производством из единого центра, обеспечивающие кооперацию труда в обществе в целом. Это положение долгое время являлось незыблемым.

Однако с конца 50-х гг. появляются и усиливаются выступления ряда экономистов за пересмотр положения о том, что социализм является непосредственно-общественным хозяйством. Выдвигается идея, что социализм есть товарное хозяйство и что, дескать, необходимо сделать все вытекающие отсюда теоретические и практические выводы.

Одним из выводов положения о товарном характере социалистического хозяйства является тезис о том, что отношения управления со стороны государства при социализме это не экономические, не базисные отношения, а лишь воздействие надстройки на базис. Этот вывод логически вытекает из того, что единственной экономической связью между производителями в товарном хозяйстве является обмен. Наиболее последовательные сторонники этих идей пришли к выводу о том, что при социализме экономический центр не должен иметь места, он появится только в высшей фазе коммунизма.

Но если представление о товарном характере социалистического производства изжило себя, то представление о том, что государство не выполняет при социализме базисных функций, имеет еще довольно широкое распространение и является последним якорем «рыночного социализма».

Чем же объясняется чрезвычайная живучесть этого представления, несмотря на то что та теоретическая предпосылка о характере хозяйства, на которой оно основывалось, отвергнута? Выдвигаются два аргумента в его поддержку. Утверждается, что деятельность по управлению субъективна. Но ведь субъективна по форме любая производственная деятельность. Более серьезным является тот аргумент, что государство есть политический орган и что поэтому все его функции надстроечные.

Логика рассуждения экономистов, выдвигающих этот аргумент, на первый взгляд кажется совершенно правильной. Государство действительно политический орган, политическая надстройка общества. Основываясь на этом, Я. А. Кронрод[102] и другие представители этой точки зрения критиковали тех, кто признает базисный характер управления экономикой со стороны социалистического государства. Центральным вопросом дискуссии было выяснение того, является ли государство при социализме чисто надстроечным органом или одновременно входит и в базис. Вопрос о государстве к данной проблеме прямого отношения не имеет уже хотя бы потому, что в высшей фазе коммунизма государство отомрет, а управление экономикой останется. Вопрос, следовательно, следует ставить так: входят или не входят в базис централизованного планомерно организованного хозяйства отношения управления? Давать на него отрицательный ответ – значит не признавать социализм централизованным хозяйством. Государство же не является элементом базиса по той простой причине, что элементами базиса являются лишь производственные отношения. Точно так же, например, отношения между капиталистом и рабочим в капиталистическом хозяйстве входят в базис, но ни капиталист, ни рабочий элементами базиса не являются.

Следует заметить, что вообще было бы методологически ошибочным делать какие бы то ни было выводы об экономике, основываясь на анализе надстройки общества. Напротив, место и роль политической надстройки должны быть объяснены на основе исследования экономического базиса. Управление экономикой при социализме имеет классовый, политический характер, и именно поэтому только государство как орган господствующего класса для проведения его интересов может осуществлять функции экономического центра.

Оставаясь политическим органом, государство в то же время берет на себя роль центра экономической жизни социалистической страны, вступает в экономические, базисные отношения управления с производственными ячейками, объединяя их в единый организм, развивающийся по общему плану и в общественных интересах. Неверно, следовательно, утверждение Я. А. Кронрода, что при социализме «экономические функции государства, ... являются надстроечными, а не базисными функциями»[103]. Экономические функции социалистического государства – это функции экономического центра, являющегося органом базиса коммунистической формации и, следовательно, базисные функции.

Ревизионисты приложили немало усилий к тому, чтобы доказать, будто у социалистического государства нет экономических, базисных функций, что все функции социалистического государства надстроечные и что, следовательно, оно должно быть отстранено от управления общественным производством. Отношения директивного управления, а вместе с ними и директивные методы управления объявлялись неэкономическими. Экономическими же признавались лишь те моменты, которые используются в системе буржуазного государственного регулирования. Под тем предлогом, что деятельность по управлению экономикой по форме субъективна, отвергались объективная необходимость и объективное содержание этой деятельности, а объективными формами проявления экономических законов объявлялись только цена, прибыль, заработная плата, хозрасчет и т. д., т. е. только те формы, которые связаны с использованием в первой фазе коммунизма товарно-денежных отношений и материального стимулирования. Не смущало даже то обстоятельство, что высшая фаза коммунизма вообще остается тогда без объективных форм проявления экономических законов, без экономических отношений и экономических методов.

Как предлог распространения этих идей были использованы экономические реформы. Был брошен лозунг вытеснения административных методов экономическими. Однако если учесть, что административными оппортунисты называли директивные методы экономического управления, а экономическими – исключительно лишь методы материального стимулирования и использование стоимостных рычагов, то на практике этот лозунг означал устранение директивного планового управления, а вместе с тем и ядра тех отношений, которые обеспечивают обобществление на деле.

Если считать, что государство не имеет экономических, базисных функций, то деятельность по управлению экономикой с его стороны есть внешнее вмешательство в экономическую жизнь, которое надо всячески ограничивать. Экономическими, базисными нужно считать только отношения между предприятиями. И раз так, то договоры между предприятиями должны быть положены в основу плана. Не хозяйственные договоры между предприятиями должны заключаться на основе государственных плановых заданий, а, наоборот, план должен составляться на основе договоров – вот естественная реализация в хозяйственной жизни той точки зрения, согласно которой отношения управления со стороны государства в базис не входят. Государственное планирование тогда сводится к юридическому оформлению и сведению воедино совокупности хозяйственных договоров. Государство становится простым регистратором стихийно складывающихся хозяйственных ситуаций. Приоритет общественных интересов разрушается, а вместе с ним разрушается и система общественной собственности на средства производства.

Нетрудно видеть, что если в основе договоров между предприятиями не лежат государственные плановые задания, то отношения между предприятиями из отношений кооперации превращаются в отношения обмена, ибо обмен – это взаимное отчуждение продуктов труда или иных объектов собственности на основе свободного договора или соглашения. Мы имеем, таким образом, дело с особой формой «рыночного социализма» – «договорным социализмом». Но если обычный «рыночный социализм» есть слепок с отношений капитализма свободной конкуренции, то «договорный» – с отношений современного монополистического капитализма, в котором мощное развитие получили система заказов, и «портфель заказов» служит основой составления плана любой достаточно крупной капиталистической фирмы.

Если представления о том, что отношения государственного управления экономикой не являются базисными, объективно сдерживают развитие специфических форм социалистического хозяйствования, то признание этих отношений базисными, экономическими служит теоретической основой дальнейшего совершенствования государственного планового централизованного управления экономикой социализма. Магистральной линией в области совершенствования управления является линия на укрепление и развитие демократического централизма, расширение участия трудящихся в управлении, использование всех тех преимуществ, которые имеет социализм как планомерно организованное, непосредственно-общественное хозяйство.

Содержание современного этапа развития системы управления раскрывается в решениях партии и правительства последних лет. Так, постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы» от 12 июля 1979 г., на необходимость последовательного проведения которого в жизнь неоднократно указывается в материалах XXVI съезда КПСС, создает условия для более глубокого и всестороннего развития специфики социалистических форм и методов управления общественной экономикой. Существенно повышается роль государственных пятилетних планов, стабильных общественных нормативов, конкретных номенклатурных заданий, натурально-вещественных показателей на всех уровнях народного хозяйства. Все это наглядно свидетельствует о расширении и совершенствовании экономических функций социалистического государства и развитии демократического централизма.

По мере развития социалистического общества и перерастания его в полный коммунизм меняется соотношение между экономическими и политическими функциями социалистического государства. Как указывал В. И. Ленин, аппарату государства в собственном смысле слова «суждено умереть, а аппарату типа Высшего совета народного хозяйства суждено расти, развиваться и крепнуть, заполняя собой всю главнейшую деятельность организованного общества»[104]. Экономические функции социалистического государства на современном этапе переживают процесс своего дальнейшего развития. Необходимо подчеркнуть в то же время, что как бы ни развивались экономические функции социалистического государства, государство как таковое, собственно государство продолжает оставаться органом политическим и всю свою экономическую деятельность наполняет политическим содержанием. Экономическая деятельность социалистического государства носит характер экономической политики, и к управлению экономикой нужен классовый, политический подход.

МАТЕМАТИКА В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ[105]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Процесс математизации научных знаний затронул сначала науки о простейших формах движения материи (механика, физика), затем науки о более сложных формах ее движения (химия, биология) и. постепенно распространяется на науки о высших формах движения материи – общественные науки. К выработке своего: математического аппарата неуклонно идет и политическая экономия. Применение математики в политической экономии подготовлено широким использованием в ней количественного анализа.