Купец из будущего ч.1

— Тогда да, не повезло тебе. Эти работать точно не будут, — обронил Хуберт, не поменявшись в лице, и уже уходя, добавил. — Но ты заходи, как деньги будут. Подберу тебе кого-нибудь.

— Мне конец, — обреченно прошептал Приск, вся надежда которого была на эту поездку. Пока он просидит здесь с оставшимися деньгами, пока здесь появится новая партия рабов, может наступить глубокая осень. Надежда совершить еще один переход была. Но если случится хоть малейшая задержка, то ему придется остаться в Ратисбоне до весны, и кормить все это время толпу рабов, которые начнут умирать от простуды, выплевывая в кашле свои легкие. Пойти в Бургундию зимой — верная смерть. А ведь он просватал старшую дочь, и должен дать за нее достойное приданое, размер которого был уже оговорен. Придется идти к ростовщикам. Это была катастрофа!

Купец сидел, обхватив голову, и стонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Самослав смотрел на него взглядом умудренного жизнью человека, изменившим его лицо почти до неузнаваемости. Он выбирал время. По его незаметному жесту хорутане закончили петь и сели на землю, с любопытством глядя, что же будет дальше.

— Хозяин, хозяин, — несмело тронул купца за плечо Само. — Я знаю, как помочь твоей беде. Ты снова будешь богат.

— Что ты такое плетешь, скотина? — убитым голосом сказал купец. — Ты пьяный, что ли?

— А разве ты забыл, что сказал святой Мартин? — вкрадчивым голосом сказал Само. Все, пора брать купца в оборот, он готов.

— Что? — мутными глазами посмотрел на него купец. Впрочем, в его взгляде появилась робкая надежда. — Что ты сейчас сказал? То, что покажется потерей, приведет богатству? Я не верю в сказки!

— Грех тебе хозяин. Тебе же сам святой Мартин помочь хочет! Вот что я предлагаю…, — сказал Само, который оттачивал каждое слово из того, что планировал сейчас сказать. Он все еще не без оснований опасался, что хозяин решит поправить свои дела за счет продажи грамотного евнуха.

* * *

Две недели спустя.

Земли дулебов раскинулись на левом берегу Дуная, а в соседях у них были чехи, хорваты, мораване, литомержичи, лучане, седличи, лемузы и пшоване. На другом берегу великой реки поселились хорутане и еще одна ветвь хорватов, часть которых шла все дальше на юг. Впрочем, их родичи так и остались в своих лесах, с облегчением восприняв уход нахлебников. Словен становилось все больше, а там, на юге, можно было безнаказанно грабить богатейшие земли. Вот потому и переселялись целые племена на чужбину, беспощадно истребляя ромеев и занимая их дома и пашни. Лишь иллирийцы дали отпор захватчикам, забившись в неприступные горы. Через триста лет их станут называть албанцами. Вся эта земля буквально вскипела шестьдесят лет назад, когда великий каган Баян стремительным маршем привел своих всадников из степей на севере Китая. Мощным ударом он расплескал по сторонам народы римской Паннонии(3). Германцы-гепиды были уничтожены, а их родственники лангобарды ушли в Италию, отняв ее навсегда у Константинопольских императоров. А вот славянам пришлось тяжело, ведь часть из них стала рабами новых хозяев, а еще часть — их пехотой, которую безжалостно гнали под римские мечи. Под давлением свирепых лучников с длинными волосами, заплетенными в косы, славяне бурным потоком потекли на земли Империи, которая прочно увязла в бесконечной войне на востоке. У великой страны просто не было больше войск. Императоры бессильно смотрели, как дикари, вылезшие из своих лесов в бесчисленном множестве, разоряют Фракию, Иллирию и Грецию. Даже окрестности столицы разграбило объединенное войско аваров и славян. Быстроногие отряды мускулистых парней, одетых в одни лишь штаны, скорым шагом, покрывая по полсотни верст в день, врывались в мирные селения, не видевшие войны со времен Аттилы. И именно там селились новые хозяева, приводя на благодатные земли свои роды. А вот дулебы пока оставались на своих землях, которые заняли после ухода германцев, и никуда уходить не спешили. Грозные авары пока больше смотрели на юг, в сторону Константинополя, удовлетворяясь умеренной данью и уводя на войны парней, которых, откровенно говоря, и так кормить было нечем.

Именно это и рассказал Горан парню, который затеял дело настолько невообразимое, что он в это и поверить пока не мог. Хотя одно то, что они ушли из Ратисбоны, получив запас еды, по тесаку на брата и мотки веревок, говорило об обратном. Они лежали в густых зарослях, ожидая, когда летнее солнышко выглянет своим краем из-под покрова ночи. Впереди была деревенька дулебов, принадлежавшая к роду тех самых святотатцев, что обманули честных и порядочных хорутан.

— Слышь, Горан, вот ты мне скажи, — тихо прошептал Самослав. — Вы зачем тогда колыбельную запели? Я же чуть не заржал, как лошадь. Все дело бы испортил.

— Так парням весело было, — подал тот могучими плечами. — Ты попробуй целый час петь с поднятыми руками, озвереешь. Мы и так все песни, что знали, перепели. А ты мне сам теперь скажи. Я же твоего бывшего хозяина насквозь вижу. Он ведь жадный, как имперский мытарь(4). Легче у голодного пса из пасти кусок мяса вырвать, чем у него хоть одну монету.

— Я попробую объяснить, — задумчиво сказал Само. — Ты вот на дудке играть умеешь?

— Умею, — кивнул Горан лохматой башкой. — А это тут при чем?

— Так человек та же дудка, — ответил ему парень. — И на ней тоже играть можно, нужные звуки извлекая. Он же кучу денег потерял, и жизнь его была закончена. Впереди — позор, расстроенная свадьба дочери, долги и нищета. И на этом фоне десять золотых, что я у него на эту дорогу выпросил, не такие уж и большие деньги. Они для него уже не решали ничего. А я ему дал понять, что он не только потери вернет, но и заработает еще. Вот он и поверил.

— А если мы сбежим? — запальчиво сказал Горан. — Зачем нам туда возвращаться?

— Чтобы золота заработать, — удивленно посмотрел на него Само. — Когда я ему сказал, сколько каждый из вас за этот поход получит, у него и сомнений не возникло. Уж во что, а в человеческую жадность он верит больше, чем в священное писание. У него даже сомнений нет, что мы вернемся. Он больше боится, что мы сгинем по дороге.

— Сколько, говоришь, тебе лет? — расширенными глазами посмотрел на него Горан. То, что говорил молодой парень, не укладывалось у него в голове. Впрочем, не по-юношески пронзительный взгляд уверил его в том, что ему это не снится.

— Шестнадцать где-то, — пожал плечами Само. — Я десять лет в неволе.

— Да что вокруг происходит! — заворчал Горан. — Зеленый сопляк говорит так, словно он муж, убеленный сединами. Горазд, Збых, Лаврита — ваша первая изба. Мстиша, Лют, Зван — вторая. Делаем, как Само учил. Кто собьется и своевольничать начнет, я тому зубы выбью.

Он распределил остальные тройки, благо деревеньки дулебов редко были больше, чем на шесть-семь домов. Отряд бесшумно двинулся к целям, неся заготовленную заранее снасть. Самослав лично разработал план, и все поползновения товарищей в стиле «Ща как налетим, половину перебьем, баб перетрахаем, а остальных потом по лесам ловить будем» отверг в самой жесткой форме. После чудесного освобождения прекословить ему никто не стал, подозревая, что у молодого щуплого парня какие-то свои взаимоотношения с богами. В этом они укрепились, когда он вручил каждому из них грубый кожаный пояс, широченный сакс длиной в локоть и целые бухты тонких конопляных веревок. Самослав не учел одной вещи. По обычаям тех лет тот, кто принимал в дар оружие, был обязан службой тому, кто ему его дал. И этот священный обычай сохранялся еще тысячу лет неизменным, превратившись в рыцарский ритуал. Горан же стал правой рукой Само, дивясь разумному не по возрасту парню. В основном он в прямом смысле вбивал дисциплину в соплеменников, пользуясь тем, что силы был необыкновенной.

Тройки стали у выходов из домов, а еще десяток встал по периметру редкой цепью, чтобы никого не упустить. Ведь если пойдет по соседним родам дулебов злая весть, что в их землях объявился отряд словен-людоловов, то поднимется весь край, и будут их гнать, как волков, пока не перебьют всех до единого. А потом и к родичам нагрянут, чтобы с них за кровь спросить.

Резкий пронзительный свист раздался над деревушкой, и из крытых камышом землянок начали выскакивать сонные мускулистые мужики с копьями, топорами и ножами. Отработанным десятком тренировок движением двое пеленали мужика в сеть, сделанную из веревок, а третий бил по голове дубинкой, обмотанной тряпками. Специально заготовленными и нарезанными в размер шнурами пятки связывали сзади с запястьями, лишая пленного возможности сопротивляться, когда очнется. Лишь в одном случае получился сбой, и могучий дулеб увернулся от сети, получив в поясницу удар заточенным и обожженным колом. Хороших копий у отряда не было. С бабами оказалось проще. Они выскакивали по одной, и их вязали рядом с мужьями. Двоих остановили дротиками, прилетевшими в спину. Самые ушлые ребята из тех, кто догадался разобрать крышу и побежал в сторону леса, упали со спутанными ногами. Самослав принес в эту землю боло, сам того не зная. Хорутане хохотали до слез, ловя друг друга по очереди веревкой с тремя шарами, и уже через пару дней работали этим оружием вполне прилично. У них, охотников, глазомер был на высоте.

Так они сделали еще несколько раз, ведь деревеньки рода шли цепочкой и были всего в тысяче-другой шагов друг от друга. Они взяли в виде добычи топоры, копья и припасы, которые взвалили на пленных. Всех их погнали на запад, в Ратисбону. Всех, кроме вождя рода, которого принесли в жертву на тризне в честь старика Предрага, который умирал от лихоманки, но погиб, как воин, исполнив свою роль до конца.

1 Морана — богиня, которая олицетворяла смену времен года, то есть смерть и возрождение природы. Смерть находилась в ее прямой компетенции. Хотя миром мертвых правил Велес, а не Морана.

2 Даны -датчане

3 Паннония — римская провинция на территории современной Венгрии, и частично, Австрии, Словакии и Хорватии.

4 Мытарь — сборщик налогов. Зачастую это был сотрудник откупщика, вносившего в казну налоги авансом за определенную область. В этом случае сбор налогов превращался в банальный грабеж. Эта практика перекочевала из Рима античного в Ромейскую империю, а оттуда в Европу.

Глава 7

Быстрым размашистым шагом отряд шел на восток. Мужики шли груженые под завязку, но никто не жаловался, ведь свое несли. А свое, как известно, не тянет. Свою ношу тащил и новоявленный вождь, которому такой переход давался очень тяжело. Но показать слабость перед своими людьми было немыслимо. Авторитету сразу конец, и даже уход из плена и немыслимое богатство, что мужики несли за плечами, на поясах и в руках, не помогло бы. Трусов и слабаков тут не жаловали. Сухое жилистое тело было привычным к труду и скудной пище, но пеший марш в полной выкладке оказался для Само безумно тяжелым. А потому, как только случился привал, он почти упал на землю, разминая руками одеревеневшие ноги и спину. Завтра все будет болеть, он уже это чувствовал, но выбора не было.

— Ну, владыка(1), что дальше делать будем? — задал вопрос воин по имени Горазд, когда они сели у костра на первой же ночевке. До земель их рода было всего ничего, две недели пути, и там их уже ждали жены и дети. Семьи нужно было уводить. Месть — штука хорошая, да только у нее два острия. Дулебы, скорее всего, уже обнаружили исчезновение целого рода. И то, что трупы хорошенько спрятали, не поможет. Они рано или поздно обо всем узнают. Тот же Хуберт и расскажет. И тогда — война до полного истребления.

— Новое место искать нужно, — задумчиво сказал Самослав. — На старом нам только удара в спину от дулебов ждать, и от авар, когда им новые рабы понадобятся. Там мы не отобьемся. Место нужно такое, чтобы сюда удобно добираться было. Чтобы поближе к большим рекам с заливными лугами. А еще, место должно быть на горе или на стрелке рек, чтобы малый острог мог хороший отряд остановить. Но главное — чтобы Дунай был рядом, мы там богатый торг устроим. Там наш род новую жизнь и начнет, сытую и безопасную. Знаете такие места?

— Конечно, знаем, — кивнул немолодой воин с ярко-синими глазами. Его звали Лют. — Там, где три разноцветные реки сливаются. Это в ничейных землях, от Ратисбоны три дня пути.

— Пассау, — простонал Само. — Как же я сам не догадался, я же был там.

Воспоминания из прошлой жизни захлестнули его с головой. Мюнхен, Регенсбург (он же Ратисбона), Пассау, где сливаются голубые воды Дуная, зеленоватые — реки Инн и почти черные — Ильца, текущего с севера. Неописуемое зрелище, которое навсегда врезалось в его память. Там еще недалеко Зальцбург…

— Зальцбург! Соляной город! — Самослав вскочил и начал ходить туда-сюда под изумленными взглядами товарищей. Они не возражали, ведь легкое помешательство тоже было знаком того, что вождь отмечен богами. Впрочем, славяне были ребятами рациональными, и когда такому вождю не везло, все сразу вспоминали, что он не отмечен богами, а просто слегка тронутый головой, и выбирали нового.

А ведь он был в Зальцбурге в прошлой жизни. Николай Семенович любил кататься на лыжах, и как-то раз совместил приятное с полезным. И спортом позанимался, и на экскурсии походил. Он тогда домой не из Зальцбурга полетел, а из Праги, немало покружившись на арендованной машине по Чехии, Австрии и южной Германии. И в городке Халлайн под Зальцбургом он тоже был, посетив соляные шахты. И речка там тоже называлась от слова «соль» — Зальцах. Там добывали соль кельты и римляне, затем все разрушили германцы, а потом эту землю захватил какой-то епископ из Баварии. В восьмом веке, кажется. Вспоминай, Коля! Вспоминай, что там экскурсовод рассказывал!

— Соль! — вскрикнул Самослав. — Где вы берете соль?

Воины скривились. С солью были большие проблемы. Кое-где вместо нее золу пытались использовать, уж очень дорого. А как без соли на зиму ту же рыбу заготовить? Вот потому и умирали по весне маленькие детишки от бескормицы, а взрослые были похожи на скелеты, обтянутые кожей, с распухшими кровоточащими деснами. Потому и не оставалось в особо суровые зимы стариков в словенских селениях. Многие сами в лес уходили, чтобы жизнь своему потомству продлить. Говорят, смерть от холода легкая. Заснул и не проснулся.

— У купцов на мех меняем, — выразил общую мысль Горан. — И на мед. Но дорого очень. Откуда везут, нам неведомо. Говорят, из далеких земель. А ты к чему это соль вспомнил?

— Я знаю, где можно много соли добыть, — просто ответил Само, с удовлетворением разглядывая фантасмагорическую картину, состоящую из открытых ртов и выпученных глаз. — Крем Марго кушать будем и батистовые портянки носить. — Впрочем, последнюю фразу никто не понял, потому что она была сказана на незнакомом языке. Очевидно, юный вождь на этом самом языке с богами разговаривал.

— Ты это… Владыка… не шути так, — голос Горана дал петуха. Он пришел в себя первым. — Если у нас своя соль будет, то мы в этих землях самыми богатыми и сильными станем. А если ее будут очень много, то мы станем богатыми и мертвыми.

— Думаешь, на нас войной пойдут? — ухватил мысль Самослав.

— Даже не сомневайся, — хором ответили мужики. — Все до одного пойдут. И баварцы, и лангобарды, и франки, и даже авары на огонек заглянут. Все захотят на такое сокровище лапу наложить.

— Значит, нам нужно людей побольше и стены повыше, — махнул рукой Само, не замечая благоговейного молчания своего отряда.

Пока что мужики склонялись к тому, что этот парень скорее скорбный головой, чем отмеченный богами. Впрочем, тут люди были с рождения готовы к смерти, и ничего необычного в ней не видели. Так почему бы перед этим не пожить богато. А жить богато — это значит есть досыта, иметь корову, кур и свиней. И чтобы в каждом доме — железный топор и копье из франкских земель с широким листовидным наконечником. И чтобы у каждой бабы — разноцветные бусы на шее. Хотя это уже было немыслимо. Не бывает на свете такого богатства.

— Слушайте, парни, — сказал вдруг Самослав. — Вы, конечно, ребята крепкие, но завтра мы никуда не пойдем. Я не собираюсь на себе такую тяжесть тащить.

Тридцать пар внимательных глаз уставились на него. Никто не смеялся.

* * *

Плыть на плоту оказалось куда легче, чем идти по лесным тропам, навьюченный, словно мул. Само лежал, положив ногу на ногу, и щурился на солнышко, что немилосердно припекало уже с раннего утра. Хорутане почесали лохматые головы и признали, что Владыка их, хоть и сопляк на вид, а соображает. И ведь каждый из них на плоту когда-то плавал, но ходить по земле им было куда привычнее. Четыре плота, набитые людьми и товаром, неспешно двигались по течению, направляемые подобием рулевого весла и шестами. На лицах парней было написано неописуемое блаженство. Течение Дуная ниже Ратисбоны было извилистым, и река была совсем неширокой. Кое-где через нее можно было камень перебросить. И, когда они приплыли на место, это натолкнуло Самослава на еще одну интересную мысль. Завораживающая картина, где реки сливаются и текут рядом разноцветными потоками, покорила не только его. Остальные тоже смотрели на это зрелище, открыв рот.

— Боги это место для нас создали, никому его не отдадим, — высказался Горан под одобрительный гул остальных. Здесь раньше бывали немногие. Они стояли прямо на стрелке, где Дунай и текущий с Альпийских гор Инн сливались в одну реку. Песчаный мыс, заросший густым лесом, острым клювом вдавался в реку, которая именно здесь и становилась великой, принимая воды с трех сторон. Слева виднелось устье Ильца, что нес из германских болот свои темные, почти черные воды.

— Ты главного не видишь, — терпеливо пояснил Само. — Тут река Инн, — он показал направо, — куда шире Дуная. А он тут узок, как нигде. Значит, что?

— Что? — по-дурацки открыв рот, спросил юный Збых, синяки которого уже начали переливаться всеми оттенками зеленого и желтого.

— Значит, наша это будет река, — ответил Само. — Мы весь путь из Баварии к аварам и словенам держать будем. Ни один корабль без нашего разрешения не пройдет. И еще торговую пошлину заплатит. А устье Дуная — во Фракии, в самой Империи. Мы и туда, если захотим, по реке дойти сможем.

Если молчание можно было бы резать ножом, то сейчас наступило самое время. Парни за последний месяц уже устали удивляться, но им, не мыслившим дальше пятачка земли вокруг родной деревни, услышанное тяжелой каменной плитой упало на голову.

— Я, пожалуй, присяду, — выразил общее мнение немолодой и рассудительный Лют. — Нехорошо мне. Что-то ты, владыка, больно прыткий. Как бы не порвался.

— А соль то где? — задал Горан животрепещущий вопрос.

— Там! — Самослав махнул вправо. — Неделя пути. Разгружаемся. Два десятка со мной остаются. Ты, Лют, завтра с утра на плотах за родовичами уходишь. Приводи всех, дулебы за своих мстить придут. А мы пока начнем под пашни лес валить, а из бревен дома к зиме построим. Тут нас никто не возьмет.

* * *

Месяц прошел в тяжких трудах. Само с товарищами работали от зари до зари, валя лес купленными в Ратисбоне топорами. Лето — не лучшее время рубить дерево для стройки, но деваться было некуда. Они поставят привычные полуземлянки, которые, как это ни странно, были вполне теплыми и уютными. Планы пришлось скорректировать, когда Горан, немногословный, по своему обычаю, заявил, что тут селиться нельзя. На вопрос вождя, который совершенно точно помнил, что здесь стоял город, коротко пояснил:

— Половодье.

И ведь точно. Пассау регулярно затапливался, а недавнее чудовищное наводнение, когда Инн и Дунай слились в один ревущий поток, и вовсе стоило жизни нескольким людям. Родовичи в землянках просто утонут. Они перебрались на правый берег Инна, а на стрелке Само решил поставить таможню, пристань, и сделать торг. Хаб, в привычном ему понимании. С гор повезут соль, из Баварии — железо и оружие, от словен — меха, мед и рабов, а от аваров — коней и добычу, взятую в имперских землях. И опять же, рабов. Уж в этом ремесле им равных не было. Мечты! Мечты!

— Идут! — радостно заорал Збых, острым глазом увидевший столб пыли на горизонте.

Это и впрямь оказались родовичи, которые шли неспешно, неся на себе припасы, немудреную утварь и малых детишек. Мычащее стадо в пять десятков коров вселило надежду на лучшую жизнь, как и десять пар волов, тянущих скрипучие телеги, заваленные мешками с пшеницей, рожью и ячменем. Эти места были немыслимой глушью, и вскоре мир славянский столкнется здесь с миром германцев, как это уже случилось севернее, у лужицких сербов, которые соседствовали с тюрингами. Раньше эти земли населяли лангобарды, но они ушли за Альпы, в благодатную Италию, север которой по сей день зовется их именем, Ломбардией. Полторы сотни семей пришли сюда, и теперь люди дивились ровному ряду, словно выстроенных по линеечке, одинаковых хижин. Пока их было три десятка, но новые руки быстро поправят это упущение.

— Ты, что ли, владыка? — недоверчиво спросил заросший до глаз мужик с толстыми, как бревна, ручищами.

— Я, — ответил Самослав, глядя ему в глаза.

— Да ты малец еще!— сплюнул тот. — Не стану я такому владыке подчиняться.

Самослав поморщился. Он был готов к подобному разговору, он ждал его. Новое руководство все времена проверяют на вшивость. И ему этого было не избежать.

— Зовут как? — хлестко спросил его Само, который буквально плавился под взглядами родовичей, обступивших его кольцом, и беззастенчиво рассматривающих новоявленного вождя.

— Хотислав я, — весомо заявил мужик. — И я владыка рода. То, что Лют с добрым копьем пришел и железным ножом, не значит ничего. Ты — сопляк, я тебе подчиняться не стану.

— А если я тебе рожу набью, станешь? — с любопытством спросил Само. — Давай, Хотислав, не трусь. Если ты меня побьешь, я отсюда уйду и ты главой останешься. Если я тебя — ты меня слушать будешь и не прекословить.

— Ты? Меня? — гулко захохотал Хотислав. — Да я тебя щелбаном убью.

— Ты не понял, — жестко осадил его Само. — Я тебя на божий суд вызываю. Если моя победа — я владыка. Если твоя — ты. Готов драться или зассал?

— Кто зассал? Я зассал? — Хотислав чуть не полез в драку тут же, но его остановили.

— Драться будем на закате. Ты и я, — заявил Самослав. — Без оружия. Жду.

И он развернулся и ушел, оставив немалую толпу новоявленных родственников в полном недоумении. Они как-то по-другому представляли себе нового вождя, хитроумным способом освободивших из рабства их отцов и мужей, и заработавшим неслыханное богатство за какой-то месяц. Впрочем, все интересное случится на закате, а пока родовичи стали разбирать поклажу, отправлять на выпас стадо коров и осматривать дома, удивляясь идеально ровной линии, по которой они стояли в три ряда. У них до этого такой потребности не возникало. Они и не догадывались, что вскоре этот поселок будет обнесен крепким осиновым тыном, бревна для которого уже были замочены в реке.

Скверное дерево осина, капризное. Каждое второе бревно гнилое, и каждое первое — с кривизной. Умаешься, пока наберешь нужное для стройки количество. Но как раз здесь осиновая роща была, которую и свели вчистую, готовя место под запашку. Дом из осины негодный, холодно в нем. Зато, если вымочить такое бревно в воде, то оно не горит почти, не гниет, и до того твердое становится, что топор отскакивает. А что еще нужно для того, чтобы острог поставить? А еще удивил всех молодой Владыка тем, что в своем доме диковинный очаг сложил, с трубой, проходящей крышу насквозь.

— Сгорит, — задумчиво сказал Лют.

— Зальет, — молвил Горан. — Хотя копоти в таком доме куда меньше будет. Посмотрим. Если он зиму в этом доме переживет, я себе такой же очаг сделаю. Если сажу по весне отскребать не придется, меня жена в задницу поцелует.

— Зиму переживет? Ему бы сегодняшний бой пережить, — хмыкнул Лют. — Хотислав в плечах вдвое шире.

— Мешок жита ставлю, что Владыка победит, — протянул Горан. — Верю в него.

— Не стану я с тобой спорить, — хмуро ответил Лют. — Если Само проиграет, я с ним уйду. Он мне оружие дал, я такую клятву рушить не буду.

— Не пойдем мы никуда, — ответил ему Горан. — Я как будто всю жизнь слепым был, а потом прозрел. Не хочу снова под Хотиславом ходить. Если победит он, вызову его на бой до смерти.

— А потом? — заинтересованно спросил Лют, который начал понимать, куда клонит его закадычный друг.

— А потом Самослава вызову и поддамся, — решительно ответил Горан. — Так что, будь уверен, брат, боги по любому на его стороне будут. Да только не придется мне этого делать. Победит он, вот увидишь.

* * *

На закате весь род высыпал на поляну у дуба, назначенного родовичами священным. Чудовищно толстое корявое дерево стояло тут не одну сотню лет, пока воды трех рек величаво несли свои воды мимо него. Зеленая листва шелестела на ветру, как бы говоря:

— Снова суетливые людишки, век которых так недолог, затеяли какую-то свару.

Дуб видел свирепых кельтов-батавов, идущих в бой одетыми лишь в золотые браслеты. Он видел гордых римлян, построивших тут город Batava castrа, разрушенный позже германцами. Он видел саксов, алеманов и лангобардов, бредущих за лучшей жизнью в солнечную Италию. И вот теперь сюда пришли славяне. И они тоже не могут поделить власть, как будто солнцу и великому Дунаю не все равно, кто из них будет править другими.

Двое мужчин, голых по пояс, стояли напротив, и изучающе рассматривали друг друга. Худощавый жилистый парень лет шестнадцати, у которого вместо бороды на щеках пробивался редкий смешной пушок, и могучий мужик с окладистой бородой, руки которого были толще, чем ноги стоявшего перед ним мальчишки.

— Мои условия, — заявил парень. — Бьемся до тех пор, пока один из нас не ляжет на спину. Мы не должны убивать друг друга, род и так невелик.

— Не бойся мальчик, — насмешливо сплюнул Хотислав, — я не стану тебя убивать.

— Значит, ты принимаешь мои условия? — спросил его Само. — Говори, чтобы тебя слышали все.

— Принимаю, наглый щенок. Давай уже драться!

По сигналу самого старого из родовичей начался бой. Хотислав с ревом бросился вперед, расставив руки в стороны. Он хотел схватить наглеца и задушить в медвежьих объятиях. Но противник ему такого шанса не дал. Он явно не был дураком и представлял, что с ним будет, попади он в эти лапы. Неуловимым движением худощавый парень ушел с линии атаки и нанес неповоротливому бойцу хлесткий удар прямо в область печени. А пока тот хватал воздух ртом, с легкой ленцой пробил ногой в пах. С сиплым стоном огромная туша упала сначала на колени, а потом завалилась на бок. Само перевернул ногой стонущего Хотислава на спину. Это была чистая победа. Родовичи ахнули, не веря своим глазам, и только хриплый бас Люта услышал каждый на этой поляне.

— Нет, ну я как знал, брат, что не стал с тобой спорить. А то бы пришлось мешок жита отдавать. Расходимся, люди, чего стали. Боги свою волю явили. Священный дуб тому свидетель.

И только Владыка с интересом смотрел на поверженную тушу и разминал кисть. То, что он говорил, никто из стоявших рядом не понял. Видно, он с богами разговаривал на их языке.