Купец из будущего ч.1

Дальше Само рисковать не стал и отбежал от дома на полсотни шагов. Не дай бог, хозяин прознает, что он подслушивал. Тут же прикажет заковать, чтобы не сбежал. Он уселся на пенек, обдумывая свою незавидную участь. И ведь как назло, в голове не было ни единой дельной мысли. Ему было страшно до безумия, страшно так, что хотелось немедленно дать дёру. Да только здесь бежать некуда, лес вокруг, да узкие дороги, перекрытые герцогской стражей. Пустят собак по следу, и загонят, словно оленя. Это же пограничье, тут народ даже спит вполглаза. Ведь если чуть расслабиться, пропустишь аварский набег, и тогда беда! Времени было совсем мало, всего несколько часов, но тут Само, который очень сильно не хотел расставаться со своим мужским естеством, подпрыгнул на месте. Он придумал! Парень вскочил, и подбежал к рабскому загону, где сидели пленные славяне. Стражники пропустили его без лишних вопросов, они знали, что он был переводчиком у покупателя.

— Шалом, православные! — бодро заявил он, и только потом понял, что сказал это по-русски. Глаза пленных, обращенные к нему, выражали полнейшее недоумение. — Тьфу, ты! Здорово, земляки! — перешел он на словенский говор. — Откуда будете и как попали сюда?

— Я — Збых, хорутане мы, — неохотно ответил молодой парнишка с синяком на половину лица.— Дулебы(2) проклятые обманули. Позвали на тризну(3) и повязали пьяных. А тебе зачем?

— Так и я из хорутан буду! — в сердце Само загорелась безумная надежда. Тут продавали много его земляков, ведь земли этого народа граничили с Баварией. — Отец мой Берислав, а мать Милица. Может, слышали про мать мою и братьев, а?

Многие помотали головами. Они ничего о его родне не слышали. Остальным было плевать, и они сидели, угрюмо уставившись в одну точку.

— Я знавал одного Берислава, на Фриульского(4) герцога вместе ходили, — неохотно ответил крепкий мужик лет тридцати со спутанной гривой русых волос и ярко-голубыми глазами.

— Так это мой отец и есть, — торопливо заговорил Само, почувствовав, как робкий огонек надежды разгорается в груди все сильнее. Его безумный план, рожденный запредельной дозой адреналина, бушующей в крови, обретал все более реальные очертания. А тех Бериславов в землях словен было чуть меньше, чем желудей в лесу. — Тебя как звать-то?

— Горан, — коротко ответил пленный.

— А не тот ли ты Горан, что копье на полсотни шагов без промаха бросает? — продолжил вдохновенно врать Самослав, оценив по достоинству тело, переплетенное узлами тугих мышц. Этот тип и дальше копье бросит, тут даже сомнений нет. — Мне отец про этого Горана рассказывал, когда я совсем малой был. Сказывал, он страха не знает и силы медвежьей.

— Это я и есть, — с приятным удивлением ответил мужик, который даже выпятил мускулистую грудь под уважительными взглядами земляков. Ишь ты, о нем в самой Баварии слава идет! — А ты чего хотел-то, паренек?

— Чего я хотел? — счастливо улыбнулся Самослав, который почуял, как поймал за хвост птицу удачи. — Свободу получить и много золота заработать. Только я один не справлюсь, люди нужны. Тебе, дядя, все равно со своими парнями в Марсель топать. Там тебя цепью к веслу прикуют, а когда сдохнешь лет через пять, в море бросят. С ромейской галеры еще никто не сбегал. Ну что, поговорим по-взрослому?

— Говори, — коротко обронил Горан, а на Само уставились тридцать пар внимательных глаз, в которых читалась надежда.

* * *

Месяц спустя.

Рабский загон был забит под завязку. Рыдающие дулебские бабы обнимали детей, понимая, что могут их больше никогда не увидеть. Их мужья, избитые до синевы, сидели рядом, и тоже не выглядели веселыми. Каждое второе слово, которое здесь звучало, было проклятием в адрес хитроумного вождя, который навлек на них гнев богов. Еще бы, они презрели законы гостеприимства, и обманом продали хорутан, что жили по соседству. Хотя, конечно же, хорутане и не люди вовсе. Они воры, разбойники и негодяи, с которыми честные дулебы бьются уже не одно десятилетие. А посему мысль вождя показалась родовичам очень остроумной и заслуживающей всяческого внимания. Так небольшой дулебский род внезапно разбогател, пригнав к старому другу Хуберту три десятка мужиков на продажу. Цена была прежней. За одного человека — один топор или два копья из хорошего железа, и теперь будущее казалось им безоблачным. Они радовались недолго, и всего через два месяца хорутане пришли вернуть должок с процентами, о которых дулебы не имели ни малейшего представления.

Ворота загона отворились. В них зашел молодой парень с не возрасту острым взглядом, а с ним — десяток налетчиков-хорутан и какой-то смуглый франк с вьющимися смоляными волосами. На физиономии его было написано неописуемое удивление и смесь радости с жадностью. Хорутане оперлись на трофейные копья, презрительно поглядывая на униженных соседей, а парнишка и франк начали разговор на латыни, которую тут никто не понимал.

— Я выполнил уговор, — сказал парень.

— Ты забыл добавить «хозяин», — злобно посмотрел на него чернявый купец. Без сомнения, это был Приск.

— Мы сейчас рассчитаемся, и ты отдашь мне грамоту с вольной. А потом мы пойдем к дворцовому графу, и ты при свидетелях меня отпустишь, — спокойно ответил парень. — И добавил с нажимом. — Хозяин!

— А если я не стану тебя отпускать и продам Хуберту, наглый щенок? — в ярости выплюнул купец. — Что тогда?

— А тогда я мигну парням, и они зарежут тебя прямо здесь. Ты же богохульник и лгун. По всем тутошним обычаям ты и не человек будешь, а кусок дерьма. Графу этими рабами виру за твое убийство заплатим и уйдем в леса, — парень был само спокойствие, а в его глазах читалась решительность.

— Кто. Ты. Такой? — раздельно произнес купец, ощущая на своем горле холодное железо тесака.

— Я Само, забыл? — издевательски произнес парень. — Можешь осмотреть товар. Лют, отпусти его! Еще зарежешь ненароком, а он еще не расплатился.

Дулебов поднимали по одному, разглядывая, как скотину на торге. Молодых и симпатичных девок, ревущих от стыда, осмотрели первыми, без стеснения раздевая под гогот стражников. Это было их любимым развлечением. Крепких баб, годных к работе раздевать не стали, нечего там смотреть, кроме зубов. Мужиков Приск тоже осмотрел придирчиво и остался доволен, хоть и старался не показать вида. Впрочем, ему нечего было сказать. Само выполнил свой уговор.

— Не забывай, «хозяин», что я десять лет постигал эту науку, — внимательно посмотрел на него раб, вольная на которого лежала в сумке купца. — Все без обмана. Крепкий мужик за каждого из моих парней, пять молодых девок — за меня, а остальных ты покупаешь по честной цене. Таков был уговор, и свидетели это подтвердят.

— На, подавись, — купец в раздражении вытащил свиток и сунул в руки Самослава. — Сделку закончим, и пойдем к графу. Я от своих слов не отказываюсь. А твоих людей я и освобождать не стану. Мне что один венд, что другой. Вы, животные, все на одно лицо. Будем считать, что я купил у Хуберта этих, — и он ткнул пальцем в унылых дулебов.

— Еще раз скажешь что-то подобное, жадная сволочь, и сделка будет расторгнута, — в глазах Самослава плеснулся гнев и оттуда выглянул кто-то жесткий и страшный, прятавшийся за наивными голубыми глазами мальчишки. — Я тебя зарежу собственной рукой, а потом заплачу за твою смерть. Ты все понял?

Приск часто закивал, ощущая, как где-то в низу живота появилось постыдное желание отбежать в кустики. Он не был трусом, и часто попадал в переделки. Ему приходилось отбиваться от саксов и алеманов. Он не раз спасал свою шкуру и деньги, когда его путь пересекался с отрядами их величеств, шедших грабить соседнюю область. Но еще никогда ему не угрожали смертью просто за то, что он назвал животное животным. И кто? Его собственность, возомнившая о себе невесть чего.

— Давай перейдем к расчету за остальных, — сдерживая страх, ответил Приск.

Через каких-нибудь два часа ругани, клятв всеми богами и святыми, проклятий в сторону неблагодарного мальчишки, который был почтенному купцу, как родной сын, который десять лет жрал в три горла и спал целыми днями напролет, высокие договаривающиеся стороны пришли к согласию. Симпатичные девки пошли по десять номисм(5), крепкие мужики — по шесть, бабы — по четыре, детишки — по одной-две, младенцы — бесплатно. Самослав знал цены в Марселе, Арле и Лионе, знал он и расходы на дорогу, потому что все эти годы слушал причитания хозяина. Он знал всю экономику этого бизнеса, потому что учился читать по записям купца, где тот вел учет своих доходов и расходов. И эти листы папируса он помнил почти наизусть.

Почтенный купец сидел, чувствуя себя опустошенным. Он совершил хорошую сделку, он взял крупную партию товара, которую распродаст быстро и с прибылью. Да что там говорить, ему нужно было благодарить святого Мартина за это, но сердце точила злоба. И понял тогда Приск чуть ли не впервые в жизни, что не деньги главное. То, что не давало ему покоя, называлось уязвленным самолюбием, и никаким золотом невозможно было смыть тот стыд, что он чувствовал, когда собственный раб угрожал его зарезать. А еще он был растоптан, когда Самослав на прощание заявил ему:

— Ну что, бывший хозяин, давай прощаться. Впрочем, если хочешь, приходи сюда через год, к летнему солнцестоянию. Я приведу еще партию товара.

— Ты хочешь продавать мне товар вместо Хуберта? — изумлению купца не было предела. Мир только что перевернулся.

— Не тебе, так другим, — пожал плечами мальчишка. — Мне, в общем-то, плевать. Я же тут всех знаю, ты забыл?

— Я не забыл, — задумчиво сказал купец. Уязвленное самолюбие уступило здравому смыслу и холодному расчету. И тут бывший раб добил его.

— Здесь слишком дорогое железо. Я знаю, сколько оно стоит в землях франков. Ты возьмешь сюда оружие, плотницкие топоры, мотыги и серпы.

— Так это же я…, — купец задохнулся от перспектив, открывшихся перед ним.

— Это значит, что ты заработаешь двое, — припечатал Самослав. — Нам тут в лесах твое золото без надобности. Копья нужны, ножи-саксы(6) и самые простые шлемы.

— Чем платить будешь? — облизнул пересохшие губы купец.

— Мехом, медом и рабами, — жестко посмотрел ему в глаза Самослав. — Через пару лет налажу поставку янтаря.

— Янтаря? — простонал Приск. Это было серьезно, очень серьезно. Почти весь янтарь с берегов Балтики шел в Константинополь, и его было совсем мало. Купцы не рисковали ходить через дикие земли, а сами венды пока еще торговать не научились(7). И он решительно сказал:

— Мы договорились. Остался один вопрос. А если и эти венды захотят уйти к своему богу, как твои?

— Не захотят, — уверил его Само. — Мои тоже не хотели.

— Но они же пели…— растерянно сказал купец. — Так ты обманул меня?

— Ну, конечно же, я тебя обманул, «хозяин», — издевательски посмотрел на него Само. — И знаешь, что было самым сложным? Не заржать в голос, видя твою унылую рожу. Все, пока! Встретимся через год.

Вскоре после этого Самослав сидел на поляне вместе с земляками-хорутанами, осоловевшими от непривычной сытости. Четыре барана, что они купили и съели только что, вознесли их на вершину счастья. Само расстелил платок и высыпал на него почти четыре сотни франкских тремиссов(8), сверкнувших на закатном солнце крохотной золотой чешуей. Монетки были чуть больше ногтя мизинца, но они завораживали своим блеском простых парней, никогда не видевших столько золота сразу. Чего греха таить, тут всего пара человек это самое золото и видела. И то в виде браслетов и серег.

— Как это у тебя получилось? — почесал Горан кудлатую голову, выразив этим вопросом общее мнение. — Мы сколь раз сюда добычу водили, и половины этого не имели. И то, забирали всяким товаром. Я так понял теперь, что нас и на том товаре тоже нагрели.

— Так вы челядь(9) Хуберту продавали, — пояснил Само. — А уже тот франкским купцам, и с того свою выгоду имел. А теперь мы сами как тот Хуберт стали. Теперь понял?

— О, как! — задумался могучий мужик. — Ну что братья, как делить станем?

— По обычаю, — загудели все. — Вождю — десятую долю, остальное поровну.

— А кто у нас вождь? — растерялся вначале Самослав.

— Да, теперь получается, что ты, — усмехнулся Горан, кивая на кучу золота. — Мы с мужами тебя избрали. А если боги отвернутся от тебя, не взыщи, другого выберем. Таков обычай. Вождем становится тот, кому боги благоволят. Получается, это ты и есть, хоть и на вид пацан пацаном.

— Ну, раз я вождь, слушайте мою волю, — усмехнулся Самослав. — Мы вообще ничего делить не станем. Я вот что предлагаю…

1 В начале седьмого века славяне уже плотно заселили Балканы, и проникли в Грецию. Через несколько десятилетий они дошли до южной оконечности Пелопоннеса, и владели этой землей, по словам византийского летописца, 218 лет. Их выбили оттуда уже в девятом веке, переселив в Сирию и Малую Азию. На Балканах славяне так и остались.

2 Дулебы тогда заселяли южную Чехию, на самой баварской границе. Ранее это племя, как и многие другие, разошлось в разные стороны. Часть жила на Волыни, часть ушла на Балканы. Это племя было наиболее пострадавшим от угнетения авар, что даже попало в Повесть временных лет.

3 Тризна — поминки, погребальный пир.

4 Герцогство Фриульское — государство лангобардов в Южных Альпах.

5 Номисма — позднее название римского солида. 4,55 грамма золота. Абсолютный эталон и главная валюта раннего средневековья. Пользовался полным доверием во всем мире из-за неизменного веса и пробы.

6 Сакс, или скарамасакс — широкий длинный нож, до 50 см. Носился каждым свободным германцем. Человек без ножа на поясе человеком не считался. Он был либо рабом, либо лишался оружия в наказание.

7 Славянские купцы появились в летописях лет через двести, когда сложилась Великоморавская держава. Через нее шел транзит с берегов Волги в Баварию.

8 Тремисс — одна треть римского солида. Солид в западной Европе был счетной единицей, средством накопления капиталов и сырьем для чеканки тремиссов королями-Меровингами.

9 челядь — рабы, полученные в виде военной добычи.

Глава 6

Месяц назад.

— А ну, вставай, ленивая скотина, — возмущенный Приск пнул бессовестно дрыхнущего раба, который со всеми удобствами расположился в тени дерева.

— Ой, хозяин! — вскинулся Самослав, преданно глядя на купца. — Мне тут такое приснилось, ты не поверишь!

— Да что тебе может присниться, животное? — Приск был безумно зол. Товар дрянь, цена заоблачная, а тут еще раб наглейшим образом спит средь бела дня.

— Святой Мартин снова приснился, — почтительно сказал раб. — Он сказал мне, что тебя старый знакомый обмануть хочет, и ты большие деньги на этом потеряешь. А еще сказал, что с тобой скоро случится такое, чего никогда не случалось. Тебе это покажется несчастьем, да только никакое это не несчастье будет. Только богатство обретешь.

— Да что ты такое несешь? — купец облизнул внезапно пересохшие губы и ощутил, как где-то в груди ледяная рука сжала его сердце. Он присел на камень и вытер со лба обильно выступивший пот.

— Не знаю, хозяин, — раб смотрел на него наивными глазами, в которых плескалось искреннее недоумение. — Я и сам не понял ничего. Разве старые друзья могут обмануть? Они же друзья!

— Я же купил вендов, в чем тут может быть подвох? — обреченно произнес купец. — И по тебе я еще ответ не дал.

— По мне? — изумленно спросил паренек.

— Забудь, не твое дело, — махнул рукой купец. — Пошли к рабам, переводить будешь.

Они подошли к загородке, где венды стояли, подняв глаза и связанные руки к небу. Они тянули какую-то заунывную песню. Полуголые мускулистые тела в лучах заходящего солнца казались сделанными из узловатого дерева, лишь слегка тронутого топором плотника. Три десятка пленников что-то пели, не обращая внимания на своего нового хозяина, его переводчика, что стоял немного сзади с самым невинным выражением лица и стражников, которые изумленно смотрели на эту картину, опираясь на копья. Они, много лет торгующие живым товаром, никогда не видели ничего подобного. Одна песнь закончилась, и славяне затянули другую, не менее заунывную.

— Да что тут происходит? — в изумлении спросил Приск, который с ужасом вспомнил предсказание великого святого. Он, и впрямь, никогда не видел ничего подобного. — Они что, спятили?

— Они к смерти готовятся, хозяин, — легкомысленно сказал Самослав, на всякий случай покинув линию вероятного удара. Уж в этом у него был огромный опыт.

— К смерти? Как, к смерти? — побледнел купец. — Я же тогда разорюсь! Я же за них почти двести номисм отдал. Весь вечер с этим живоглотом торговался, даже вон того старика забрал. Хуберт нипочем не хотел их отдельно продавать, жулик проклятый. Только всех вместе. А я еще радовался, что в Марселе две цены за них возьму.

— Не, хозяин, в Марсель они не пойдут, они уже гимн смерти спели, — со знанием дела ответил Само. — Они на встречу к богине Моране собрались.

— На какую еще встречу? Какая-такая Морана? Почему не пойдут в Марсель?— в который раз за этот день почтенный купец почувствовал, как его сердце сделало в груди головокружительный кульбит и улетело куда-то в пятки.

— А зачем им туда идти? — с неподдельным изумлением спросил раб. — Только вспотеешь. Они и тут замечательно умрут.

— Как умрут? Зачем умрут? Я же их только что купил, — Лицо купца выражало столь неподдельное горе, что Самославу даже стало его жалко. Двести солидов были огромной суммой, и это пробило бы серьезную брешь в капитале купца, дела которого и так шли не лучшим образом. Крепкое крестьянское хозяйство с наделом земли еще совсем недавно можно было купить за двадцать-тридцать номисм.

— Это бойники, хозяин. Они же воины, и рабами становиться не хотят, — терпеливо пояснил Само. — Они знают, что в рабстве все равно умрут на рудниках или на весле ромейского дромона, вот и решили умереть сейчас. Они работать ни в какую не станут, хозяин, они грабежом жить привычные.

— Святой Мартин, помилуй меня, — убитым голосом сказал купец. — Да быть такого не может. Эй, парни, всыпьте им покрепче. Ишь, удумали умирать за мои деньги!

В загон ввалились охранники, которые принялись избивать пленных кулаками и короткими дубинками, стараясь не калечить. Вскоре венды, украшенные свежими синяками, сели в углу, угрюмо глядя на всех из-под бровей. Самый старый из них встал и произнес:

— Переведи ему парень, хочу хозяину слово сказать.

— Старик говорить хочет, — перевел Само купцу, который смотрел на купленный товар с нескрываемым отвращением. Святой Мартин свидетель, это была худшая сделка в его жизни.

— Пусть подойдет, развяжите ему ноги, — бросил купец, который побаивался подходить к куче злобных дикарей.

Старика подвели, и он униженно упал на колени, уткнувшись лбом в утоптанную сотнями ног землю. На его спине белели старые рубцы, а через прозрачную кожу проглядывали ребра. Из груди его вырывалось хриплое дыхание с кашлем. Венд был не жилец, его в тот Марсель и тащить не стоит, сдохнет по дороге.

— Вот видишь, — самодовольно сказал купец, глядя на старика, что встал перед ним, почтительно опустив глаза. — С вами, вендами, по-другому никак нельзя. Вы же хорошего обращения не понимаете. Пусть говорит, что хотел.

Венд произнес что-то на своем языке, а потом одним прыжком оказался рядом, ударив Приска головой в грудь. Тот свалился в пыль и заверещал в ужасе. Старик сел на него верхом, и ударил купца головой в нос, превратив его в кровавую лепешку. Старик захохотал и торопливо заговорил по-своему, но удар копья прервал его сбивчивую речь. Остальные венды встали и, демонстративно плюнув в сторону хозяина, подняли руки вверх и снова что-то запели. Они больше не смотрели на стражников и купца, останавливающего кровь, ручьем текущую из разбитого носа. Им не было до них дела, они спешили на встречу с богом.

— Что сказал этот венд перед смертью? — со стоном спросил Приск, тыча пальцем на старика, разметавшего руки на пыльной земле.

— Сказал, что уходит к богу, как воин, а его братья последуют за ним, — услужливо сказал Само, сохраняя самое почтительное выражение лица, на котором была написана вселенская скорбь.

— Я думал, только даны(2) такие ненормальные, — простонал почтенный купец, с омерзением оглядывая заляпанную кровью одежду. — Неужели и эти в Одина веруют?

— Так и есть, хозяин, — подтвердил раб. — Просто они Одина по-своему называют. Воинские люди, они все одинаковые. Хоть даны, хоть словене.

— Я разорен, — простонал купец. — Двести номисм, двести! Ведь только что этому упырю все отдал!

— Это ты кого упырем называешь? — с угрозой в голосе произнес Хуберт, которого позвали подивиться на невиданное зрелище. Впрочем, в его голосе слышалась надежда, ведь за оскорбление свободного мужа полагалась такая вира, что купец разорился бы окончательно. — Не меня ли?

— Нет, Хуберт, как ты мог подумать! — торопливо ответил купец, которому только в местный суд осталось попасть для полного счастья. — Но ты обманул меня!

— Ты их перед продажей смотрел? — обоснованно возразил плечистый баварец. — Я тебе продал товар, а ты его купил. И я не знаю, чего бы это им вздумалось умереть. Может, им твоя рожа мысли о смерти навеяла. Ты бы улыбался почаще, что ли, тогда и люди к тебе потянутся. Хотя, странно, конечно. Я тридцать лет вендами торгую, и такого дива не встречал.

— Они в Одина веруют, — расстроено ответил Приск. — Бойники какие-то.