Помоги проекту - поделись книгой:
– Простите, что вы имеете в виду? – переспросила я девушку.
– Я принесла его с собой, – с этими словами она подняла изрядно потертый пакет из супермаркета и швырнула его на стол. Было что-то в форме и весе содержимого сумки, что мгновенно пробрало меня до костей. Боже милостивый, надеюсь, это не то, о чем я думаю!
– Эм-м, а что у вас в сумке? – осторожно спросила я, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.
– Ребенок, – просто сказала она, и пожилая дама рядом с ней печально кивнула и пробормотала: «Ребенок».
Я обменялась взглядом с Хелен, которая сидела за столом рядом со мной.
– А я и не знала… – начала было девушка, глядя на стол. – Но потом я была в туалете, и он просто вышел. И я увидела, что это ребенок, но он не двигался, не плакал, ничего такого, и бабушка сказала, что нам лучше пойти в больницу. Мы вытащили его из туалета и положили в сумку, а потом сели в автобус номер сорок три, а потом нам пришлось пересесть на другой автобус – кажется, на двадцать седьмой… Да, номер двадцать семь. Вот так мы и попали сюда. Но я не знаю, почему появился ребенок… Я просто не знаю.
– Все в порядке, милая, – успокоила бабушка, погладив внучку по руке, ее пальцы с никотиновыми пятнами резко контрастировали с ярко-синим пальто.
– Вы не знаете, почему у вас родился ребенок? – спросила я, пытаясь осмыслить эту невероятную ситуацию.
– Я не знаю, почему так случилось, у меня никогда ни с кем не было секса. Я девственница.
Услышав это, Хелен глубоко вздохнула, и ее брови взлетели вверх. Черт возьми!
– Так, раз уж вы родили ребенка, нам лучше убедиться, что с вами все в порядке, – сказала я. – Как вас зовут?
– Салли. Салли Энн Хьюз, мне двадцать восемь, – очень медленно произнесла она. – У меня нарушение обучаемости.
Она произнесла последние два слова очень медленно, осторожно, чтобы не запнуться, но без намека на неловкость или смущение. Она явно привыкла рассказывать людям о своих проблемах.
– Да, у нее проблемы с обучением, – повторила бабушка. – И она живет со мной.
– Так вот, я не все понимаю, – продолжала Салли.
– Но она знает, что у нее был ребенок, – вставила бабушка.
– Я хочу сказать, что понимаю очень многое. Я работаю в магазине
– Вот именно, – бабушка снова кивнула, и Салли заключила:
– Но не все. Некоторые вещи я не понимаю. У меня неприятности?
Повисла пауза, когда обе женщины посмотрели на меня.
– Все в порядке, Салли, – ответила я, улыбаясь. – У вас нет никаких неприятностей, милая, так что не волнуйтесь. Ваша бабушка была права, что привезла вас сюда. Эта больница – лучшее место для вас и вашего ребенка, и мы будем заботиться о вас. А теперь эта девушка по имени Хелен отведет вас в одну из палат, чтобы быстро осмотреть вас и убедиться, что все в порядке. А я останусь здесь и присмотрю за ребенком, хорошо?
Я держала на ладонях миниатюрную копию доношенного младенца – с милыми ручками и ножками. Ужасно, что медицина называет таких детей «поздний выкидыш».
Девушка кивнула, и Хелен увела ее, а я осторожно взяла сумку со стойки. Я нашла тихую комнату и осторожно положила пакет на тележку. Я надела хирургические перчатки и, вытащив ножницы, начала медленно и ритмично разрезать старый пластиковый пакет, с каждым щелчком приближаясь к его мрачному содержимому. Внутри лежало холодное, неподвижное, безжизненное тело мальчика, которому на вид было около двадцати четырех недель. Обеими руками я подхватила его крошечное гибкое тело, положила на полотенце и начала снимать мерки.
И все это время у меня кружилась голова. Я с трудом могла поверить, что младенца привезли сюда на двух автобусах в пластиковом пакете. Как эти две женщины сидели там с сумкой на полу рядом с ними? Рядом с другими пассажирами! Это просто нереально. Ребенок был достаточно мал, чтобы поместиться в ладонях, когда я держала его обеими руками. Его глаза были закрыты, а холодная красная кожа была прозрачной и блестящей. В остальном он выглядел нормальным – как миниатюрная копия доношенного ребенка.
Я позвонила педиатру, который подтвердил, что у Салли случился поздний выкидыш. Это меня потрясло. Я ненавидела называть хорошо развитого ребенка «поздним выкидышем» – холодное клиническое описание. В конце концов, если бы все произошло на пару недель позже, мы бы назвали ребенка мертворожденным. На самом деле ему, возможно, было больше двадцати четырех недель – мы не могли выяснить точный возраст, потому что Салли не знала, что беременна, так что у нее не было никаких осмотров и она не посещала врача.
Девушка сказала, что ребенок родился без признаков жизни, и все же не было никакой ясной причины, по которой мы могли бы понять, почему ребенок умер, мы могли опираться только на ее слова. Все оставалось загадкой. Тем временем Хелен обнаружила, что пуповина лопнула внутри Салли, поэтому пришлось доставать плаценту, сделав пациентке инъекцию окситоцина в ногу, зажав лопнувший конец пуповины и применяя мягкое вытяжение. Во время процедуры у Салли шло немного больше крови, чем нужно, поэтому мы решили оставить ее под наблюдением и позвонить в социальную службу. Из всего, что она нам рассказала, у нас набралось много причин для беспокойства.
Молодая женщина с когнитивными нарушениями не знала, что была беременна, пока не случился выкидыш.
– Я просто не знаю, как у меня может быть ребенок, – повторяла Салли, когда я навестила ее в палате. Она все еще находилась в состоянии шока – ни в малейшей степени не эмоционального, просто была растерянной и недоверчивой. Я придвинула стул к ее кровати и спросила, что она имеет в виду.
– Я никогда не занималась с ним сексом, – ответила девушка. – Я же сказала, я – девственница.
– С кем? – я осторожно прощупывала почву.
– С Джоном, моим парнем. Я встретила его в магазине, в магазине
Процесс продвигался медленно, но я постепенно добралась до сути странной истории Салли. Она объяснила, что два дня в неделю работает волонтером в местном благотворительном магазине, и Джон был постоянным клиентом, который, казалось, уделял ей особое внимание. Когда он пригласил ее на свидание, Салли с готовностью согласилась, хотя и заметила, что в свои пятьдесят пять лет он был намного старше ее.
– Все было так мило, – сказала девушка. – Он водил меня в кафе в парке, в кинотеатр и в торговый центр Гала-Бинго. Мне нравится Бинго.
Салли призналась, что Джон пару раз заходил в гости, но они только целовались и «занимались другими сексуальными вещами». Но она была абсолютно непреклонна: они никогда не спали вместе. Все это было очень непонятно. На мой взгляд, находились только три возможных объяснения. Во-первых, Салли не знала, что такое секс на самом деле. Во-вторых, она согласилась на секс, а затем забыла или выбросила этот инцидент из головы. Или, в‑третьих, более зловещее объяснение состояло в том, что она говорила правду, а Джон накачал ее наркотиками и изнасиловал. В любом случае Салли оставалась уязвимым человеком в очень сложной ситуации.
– Вы все еще встречаетесь с Джоном? – спросила я. – Он все еще ваш парень?
– Нет! – яростно ответила она. – Только не это! Он мне больше не нравится. Он ненормальный.
Теперь все приняло еще более мрачный оборот. Салли замолчала и больше ничего не говорила, но ее бабушка объяснила, что за день до выкидыша Джон был разоблачен группой бдительных охотников за педофилами. Они создали фальшивый профиль двенадцатилетней девочки, с которой Джон общался в онлайн-чате. Договорились встретиться, но когда Джон пошел на встречу с «ней» в местный парк, группа столкнулась с ним, снимая все на камеру и транслируя в прямом эфире в социальных сетях. Запись передали полиции, позже Джона арестовали и обвинили в домогательстве к несовершеннолетней. Это полицейские позвонили Салли и сообщили ей об аресте Джона. По словам бабушки, девушка тогда потеряла голову, плакала, кричала и очень расстроилась. Через несколько часов у нее началось кровотечение. Это заставило меня задуматься, не вызван ли выкидыш физическим шоком от разоблачения Джона. Мы передали имевшуюся информацию в социальную службу, которая приехала навестить Салли и ее бабушку в больнице, а позже в тот же день прибыла полиция, чтобы взять показания.
Я одела ребенка Салли и положила его в холодильную кроватку в углу палаты. Поначалу пациентка не очень-то интересовалась им, как будто его там и не было. Но время от времени ее взгляд устремлялся на кроватку, любопытство брало верх, и Салли спрашивала, нельзя ли взглянуть на младенца.
– Конечно, можно, – отвечала я. – Он же ваш ребенок.
Девушка сказала, что, поскольку не знала о беременности, ей не было грустно, что ребенок умер.
Она торжественно кивала, вставала с кровати и подходила к кроватке и стояла там несколько минут, просто глядя вниз, хмурясь и кусая ногти. Было похоже, что девушка никак не могла поверить, что это ее дитя. Потом Салли возвращалась и молча садилась на кровать. Через час она снова спрашивала: «Можно мне взглянуть на него?»
На следующий день акушерка, специализирующаяся на работе с родителями, потерявшими ребенка, пошла поговорить с Салли и ее бабушкой о консультациях. Салли ответила, что все понимает, но не хочет обращаться к психологу, поблагодарила и сказала, что, поскольку она не знала о беременности, ей не было грустно, что ребенок умер. Я полагаю, что даже через день или два все это казалось ей слишком нереальным, чтобы она могла принять случившееся. По словам пациентки, она буквально пережила непорочное зачатие. Вместе Салли и ее бабушка решили устроить кремацию в больнице – самые простые похороны. Кроме того, они были бесплатными, и единственное, за что требовалось платить, – цветы, если они были нужны, чего Салли не хотела. Она также не пожелала дать имя ребенку, поэтому больница выдала картонный гроб, украшенный одним словом: «Младенец». Через два дня девушка и ее бабушка уехали из больницы, а Салли твердо решила никогда больше не встречаться с пожилыми мужчинами.
Хотя этот случай был одним из самых странных, с которыми я когда-либо сталкивалась, выкидыши слишком часто встречаются в работе акушерки. Дело в том, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем, так что это то, с чем мы привыкли иметь дело. И к сожалению, некоторые из них происходят очень поздно, но до двадцати четырех недель мы ничего не можем сделать. Рекомендации и политика НСЗ, NICE, Королевского колледжа акушеров и гинекологов (RCOG) и Британской медицинской ассоциации (BMA) в настоящее время утверждают, что, если ребенок рождается преждевременно, он просто слишком мал, чтобы пытаться реанимировать его. Хотя на момент написания книги данный вопрос все еще рассматривают, такие дети не считаются «жизнеспособными». Не во всех странах ситуация обстоит так же: мы часто слышим истории из-за границы о младенцах, рожденных в возрасте двадцати одной или двадцати двух недель, но у нас есть свои рекомендации и элементарно нет места для маневра. Это душераздирающе, и я была в палате, когда ребенок родился чуть раньше двадцати четырех недель, и семья умоляла педиатра сделать что-нибудь. Но врачи даже не пытаются реанимировать младенца в таком возрасте и должны сказать очень твердо: «Нам очень жаль, мы ничего не можем сделать».
Иногда врачи делают не то, что могут, а лишь то, на что имеют право. Этика, политика и законы сталкиваются с могуществом медицины.
Вы в состоянии себе представить, как это тяжело для семьи? Я вижу отчаяние в их глазах и понимаю, правда понимаю. Я бы вела себя так же. Но в конце концов родители ребенка всегда уважают педиатров. Несмотря на боль, они доверяют суждению медицинских работников. Но грань между жизнью и смертью иногда так тонка, что почти тает. И тогда возникает настоящая путаница в том, что значит словосочетание «жизнеспособный ребенок».
Как-то раз я пришла на смену, и мне поручили пациентку, у которой воды отошли в двадцать недель. Если воды отходят так рано, ребенок определенно не доживет до срока, так что технически это классифицируется как поздний выкидыш.
Элеонора находилась дома с самого обеда, у нее были боли и спазмы, но к тому времени, когда я вошла в отделение, ее уже доставили в больницу.
В 19:45 шейка матки уже полностью расширилась. Через полчаса пациентка родила, и мы ожидали увидеть мертворожденного ребенка. Однако, к моему удивлению, ребенок родился живым. Он двигался, и у него билось сердце.
– Ваш ребенок шевелится, – удивленно сказала я Элеоноре. – Он жив. Хотите подержать его?
– Нет, я не могу, – она казалась испуганной.
– Но это же ваш ребенок.
– Нет… Нет!
Женщина даже не взглянула на младенца, не говоря уже о том, чтобы обнять. Что я могла поделать? Я осторожно завернула ребенка в полотенце, нажала кнопку вызова, чтобы позвать на помощь, и, когда вошла моя коллега Сэм, попросила ее приглядеть за мамой. Потом я сидела в пустой комнате и держала малыша на руках, пока он медленно не затих; его крошечное тельце было слишком идеально для этого мира.
Для некоторых недоношенных детей мы ничего не можем сделать, даже если они рождаются живыми. Единственное, что я могу им дать, – свое тепло в их первые и последние минуты жизни.
На двадцатинедельном сроке мы не могли предложить ребенку никаких средств реанимации: наши аппараты просто не предназначены для таких маленьких детей, – но воля к жизни сильна. И этот ребенок упорно боролся, чтобы забраться так далеко – родиться, дышать, просто продолжать жить, – и я не могла бросить его умирать в одиночку. Я чувствовала, что самое меньшее, чего он заслуживает, – это познать тепло другого человеческого существа. Я не была матерью этого ребенка, но в его первые и последние минуты на Земле мне нужно было дать ему любовь, поэтому я обняла его. И постепенно его дыхание становилось все слабее и слабее, пока не прервалось – мягко и тихо. Я смотрела на прекрасного неподвижного ребенка, прижавшегося ко мне, словно передавая утешение от моей души к его, и слезы без предупреждения потекли по моему лицу. Я просто сидела, корчась от сдавленных рыданий, целовала свой палец, а потом прикладывала его ко лбу младенца и горько плакала.
Кое-что случилось всего несколько дней назад. Утром у меня начались спазмы и небольшое кровотечение, поэтому я отправилась в больницу на обследование.
– Все нормально, все нормально, – успокоил меня врач. – Мне кажется, вы на пятой или шестой неделе. Так?
– Нет, я думала, что уже больше, – ответила я. – Где-то девятая неделя.
– Нет, не может быть, – ответил врач. – Размеры были бы гораздо крупнее. Мы проверили кровь, и уровень гормонов определенно был бы выше, если бы это была девятая неделя. Нет, я почти уверен, что вы находитесь на пятой-шестой неделе. Может быть, вы перепутали даты.
– Хм-м-м… Может быть, – нахмурилась я неуверенно.
Я убеждена, что высчитала правильные даты. Это довольно очевидно, когда у тебя овуляция, и, хотя мы не планировали беременность, я была уверена, что мой срок – девять недель. В тот же вечер я вернулась в дом Уилла. Мы только что внесли залог за наш первый дом и теперь проводили ночи, изучая каталоги и веб-сайты, выбирая кровати, диваны и шторы. Но по мере того как тянулся вечер, спазмы в животе становились все сильнее и сильнее, и боль распространилась на спину. Кровотечение тоже становилось все сильнее. В одиннадцать часов вечера я пошла в туалет, и вот тогда-то у меня вышла пара сгустков крови. У меня упало сердце. Это был выкидыш.
– Его больше нет, – печально сказала я Уиллу, когда вышла из ванной. – Ребенок. Я думаю, он умер.
Он подошел ко мне и обнял, и я горько заплакала в его объятиях. Почему? Почему я потеряла ребенка? Хотя мне было известно, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем, я не могла не чувствовать себя обманутой. Я акушерка, боже, да это же моя профессия! Я помогла сотням детей родиться и сотням женщин родить. Разве я тоже не заслуживаю ребенка?
Я ничего не могла с собой поделать. Несмотря на то что это не была запланированная беременность, узнав, что жду ребенка, я начала представлять себе малыша и нашу совместную жизнь. До сих пор я никогда не была беременна, и меня захватили мысли о потенциальных возможностях. Теперь я задавалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь выносить ребенка. Следующий день я ходила злая на весь мир, и назойливый ужасный вопрос все крутился и крутился у меня в голове: «Почему я?»
Каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем. Но даже зная это, так сложно принять, когда такое случается с тобой.
Выкидыш произошел так рано, что мы еще не успели никому сказать о беременности, и теперь я обнаружила, что мне не с кем поговорить о случившемся. Беда была в том, что Уилл тоже мало говорил. Наше несчастье приводило его в бешенство, но он просто вел себя так, как будто ничего не случилось. Думаю, он боялся расстроить меня, но его молчание было более болезненным, чем все остальное. Разве он не расстроился? Неужели ему все равно? Постепенно гнев угас, и рациональность снова взяла верх. Я обсудила выкидыш с акушером и начала понимать, что признаки были с самого начала. Я была убеждена, что вычислила правильные даты, и это означало, что плод, вероятно, не развивался должным образом, и могло объяснить, почему уровень гормонов оставался таким низким. Мне пришлось смириться с тем, что той беременности просто не суждено было продлиться.
Я положила мертвого ребенка обратно в кроватку и оставила его в комнате одного. Сначала меня озадачило, что Элеонора отказалась взять младенца, но чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что ее удерживал страх. Она боялась что-либо почувствовать к ребенку, потому что знала, что он не выживет. Страх любви к умирающему малышу был слишком велик. Но они всё еще дети, в конце концов, все до единого. И для меня они все идеальны. Позже я пошла к Элеоноре, и она попросила показать ее маленького мальчика.
Я принесла ребенка, и, только увидев младенца, она протянула к нему руки. Это трогательный и умилительный момент – присутствовать при воссоединении матери и сына, увидеть, как весь надуманный страх тает, сменяясь любовью, печалью и сожалением.
– Мы хотели назвать его Киран, – тихо произнесла женщина, проводя пальцем по носу и губкам ребенка.
– Красивое имя, – сказала я. – Оно ему подходит.
– Мне очень жаль. Мне так жаль, – всхлипнула Элеонора, обнимая сына.
– Он был не один, – тихо ответила я. – Я была с ним все это время.
Преодолев страх, Элеонора была готова справиться с горем потери ребенка. Но я понимала, почему она закрылась. Думаю, что именно так многие люди реагируют на сложные эмоции – они замыкаются в себе.
Я боролась с подавленной реакцией Уилла на мой выкидыш. Он, казалось, жил, как будто ничего не случилось. А я оплакивала потерю всех мечтаний и ожиданий, связанных с нашим ребенком и с той жизнью, которую мы могли бы разделить вместе. Однажды вечером мы пошли в паб, чтобы встретиться с друзьями. И когда вернулись домой, я была в полном раздрае: пьяной, злой, в слезах. Уилл попытался подбодрить меня, отпустив несколько шуток, но я была не в настроении, чтобы смеяться.
Нужно немало мужества, чтобы взять на руки своего ребенка, зная, что он вот-вот умрет. Кажется, что боль от потери возрастет многократно.
Наконец я взорвалась:
– Прекрати шутить! Мне грустно, Уилл. Мне грустно из-за выкидыша, и это нормально. Это нормально – грустить. Тебе не нужно пытаться меня развеселить. Что ненормально, так это притворяться, будто все случившееся не имеет никакого значения.
– Я не притворяюсь, – огрызнулся он.
– Да неужели? Так что, тебе плевать? Ты действительно думаешь, что это не важно? Полагаю, это означает, что ты никогда по-настоящему не хотел ребенка.
На мгновение Уилл выглядел ошеломленным, как будто я дала ему пощечину. Из-за моих слов у него в глазах заблестели слезы.
Все люди боятся боли, но иногда, пытаясь от нее защититься, мы строим стены, закрывающие нас и от всего хорошего.
– Хотел! Не говори так. Никогда, твою мать, так не говори! Я действительно хотел этого ребенка. И до сих пор хочу… – и он рухнул, соскользнув по стене на пол.
В конце концов я сорвала с него маску безразличия. Я подошла к тому месту, где он сидел, обхватив голову руками и всхлипывая. Я села рядом с Уиллом, положила голову ему на плечо, и мы вместе заплакали.
Забавно, какие стены мы строим, чтобы защитить себя от боли. Иногда они полезны, но часто служат только для того, чтобы изолировать нас от настоящих эмоций и помешать жить полной жизнью. Мы все время закрываемся разными способами. Я видела, как женщина отказалась держать своего ребенка: страх мешал ей чувствовать. Иногда я задавалась вопросом, не так ли все было и для моей мамы. Я знала, что в глубине души она хотела радоваться за меня, но в течение стольких лет она являлась главным человеком, на советы, любовь и поддержку которого я рассчитывала. Мама постоянно напоминала мне, что она всегда заботилась только о моих интересах. Теперь я отправилась во взрослый мир: влюбилась, купила дом, езжу в путешествия, – приняла все эти важные решения без нее. И она боялась, что без ее руководства и поддержки я оступлюсь и сделаю неправильный выбор. Страх помешал матери разделить мое счастье. Но я наслаждалась жизнью – и даже если я совершала ошибки, они были моими. Я всегда буду нуждаться в маме, но была более чем готова двигаться вперед на своих условиях.
10. Вода, вода повсюду!
Не знаю, кто чувствовал себя более неловко: женщина, стоящая на четвереньках на каталке, или я, присевшая позади, засунув руку глубоко ей во влагалище, когда мы вместе мчались по коридору. На самом деле в тот момент не имело значения, что мы обе чувствовали. Важно было как можно быстрее попасть в операционную, не вынимая руки. Это могло бы показаться странным любому случайному наблюдателю, заметившему нас, когда мы катились по коридору, но на кону действительно стояла жизнь.
– БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ПОЖАЛУЙСТА! – крикнул один из четырех членов команды, двое из которых быстро неслись по инерции от каталки, а двое других бежали рядом. – Осторожней!
До этого момента, еще минут пять назад, роды протекали вполне нормально. Это был второй ребенок Эби, и ей назначили индукцию. После того как пациентке удалили акушерский пессарий[25], я разорвала околоплодный пузырь, чтобы усилить схватки. И тут я увидела ее – пуповину! Пуповина – это не то, что хочется увидеть, прежде чем пациентка родит. Подобное обычно случается только у женщин с полигидрамнионом (причудливый медицинский термин для ситуации, когда буквально у роженицы «слишком много вод», еще можно сказать «многоводие»). Обычно мы обнаруживаем эту проблему на обследовании, но Эби не наблюдалась у врача с двадцатой недели, поэтому патологию не заметили. Если бы мы знали о многоводии, то провели бы искусственный разрыв плодного пузыря – мы проводим такую процедуру, чтобы околоплодные воды у беременной женщины отошли в присутствии врачей.
Если во время родов вы сначала видите пуповину, а ребенка еще нет, все очень плохо. Выходя вслед за ней, ребенок может ее пережать и перекрыть себе кровоснабжение.
Избыток вод означает, что у ребенка слишком много места для движения в утробе и он может оказаться в разных странных положениях. Таким образом, когда околоплодный пузырь разрывается, это может привести к «выпадению пуповины», то есть к ситуации, когда она движется вниз по родовому каналу и выходит первой. Это плохо. Очень плохо. Потому что, если она выпала, голова ребенка будет опускаться следом, раздавливая пуповину и потенциально перекрывая кровоснабжение, из-за чего он может лишиться кислорода. Это очень опасное осложнение. Вот почему, если мы знаем, что у женщины многоводие, то стараемся пристально наблюдать за ней и доставляем в больницу как можно быстрее. И если в какой-то момент мы видим пуповину во время родов, то знаем, что пациентке нужно немедленное кесарево сечение (если только роды не неизбежны). А пока наша главная задача – держать голову ребенка подальше от пуповины.
Я только что разорвала околоплодный пузырь Эби, длинная петля упала вниз, и мое сердце подпрыгнуло. Эби лежала плашмя на кровати, а моя рука тут же вонзилась внутрь ее, чтобы освободить голову ребенка от пуповины. Я попросила мужа пациентки нажать кнопку экстренного вызова. Моя рука лежала на голове ребенка, отталкивая ее назад, чтобы снять давление. В таком положении я и должна была оставаться, пока консультант благополучно не достанет младенца.
– Вы в порядке? – крикнула я Эби.
– Да, конечно… Что происходит?
– У вас выпадение пуповины, – объяснила я. – Пуповина появилась первой, так что теперь мне важно держать руку на голове ребенка, чтобы убедиться, что не будет перекрыто кровоснабжение. Нам придется ехать прямо в операционную на кесарево сечение, чтобы благополучно вытащить ребенка. Хорошо?
– Ладно, ладно… – Эби казалась спокойной и сдержанной. – Только бы ребенок был в порядке.
– Вот именно. Мы сделаем все возможное, чтобы ребенок был в безопасности, Эби.
Я забралась на кровать, и нас обеих перевернули на четвереньки (ну, я была на трех конечностях). Мы вместе покатились в операционную, пока моя рука крепко держала шейку матки Эби. Команда работала быстро, закрыв нас хирургическими шторами, пока анестезиолог вводил спинальную анестезию. Теперь Эби лежала на спине, перед ней находилась ширма, а я, покрытая горячей испариной, сидела на краю кровати, наклонившись вперед. Когда на меня направили свет, я почувствовала, что влажные пятна под мышками стали больше, а на лбу выступили капельки пота. Окруженная шторами и лампами, я почувствовала приближение приступа клаустрофобии и подумала, что могу упасть в обморок.
Поделиться книгой: