Пустая

Городские ворота были испещрены узором вмятин, как леопардовая шкура – пятнами. Здесь была битва. Я не знала, чего ради, – городок не выглядел лакомым куском. Но, как бы то ни было, он выстоял.

С тех пор как я покинула хижину Никто, мне многое пришлось повидать. Несмотря на случившееся, я еще не раз пыталась подружиться с людьми – и каждая попытка убеждала меня в его правоте… Этот новый город тоже не сулил ничего хорошего.

– Доброе утро. – Рыжий паренек лет десяти с ведром в руках одновременно зевал и с любопытством разглядывал нас с Руной. – Вам комната нужна? Или, может, завтрак?

– Доброе утро. Было бы здорово. – Я не сняла капюшон – напротив, наклонила голову пониже: приятно для разнообразия хоть недолго почувствовать себя обычным человеком.

– У моей мамы таверна неподалеку. Единственная в Рокке. Желтый дом вон там, у поворота, видите? С красной крышей и флюгером.

– Да, спасибо.

– Мама как раз готовит завтрак. – Видимо, мальчик был не прочь поболтать.

Его любопытный взгляд продолжал исследовать меня. Я плотнее запахнула плащ, но поздно.

– Это у вас что, револьвер или что-то вроде того? Ух ты!

– На трактах небезопасно, – ответила я сдержанно, но почему-то на душе стало тепло, хотя его интерес – детский, мальчишеский – я знала, очень скоро угаснет. Примерно через мгновение после того, как он увидит мое лицо.

– Мама тоже так говорит, – с энтузиазмом подхватил мальчик. – Она даже думает переезжать в город… Ну, настоящий город. В Минту или даже Уондерсмин, к Прют… Говорит, поезда после войны все равно почти не ходят, а на горе, – он понизил голос, – творятся странные вещи… Народу здесь остается все меньше… Уезжают кто куда. А по дорогам опасные люди бродят.

– Твоя мама права. – Кажется, Руну эта беседа начала утомлять, потому что она переступила на месте, встряхнула головой.

– Можно погладить?

– Да. Конечно.

Я натянула капюшон пониже, когда мальчик подошел ближе к лошади. Он пах едой и очагом, молоком и мылом.

Он провожал меня взглядом до самого дома с красной крышей, и этот взгляд был как маленький талисман на удачу. Я постаралась его сохранить.

У коновязи никого не было, поэтому щербатое корыто с водой – вроде чистой – оказалось целиком и полностью в распоряжении Руны.

Колокольчик над дверью из светлого дерева, изрядно запачканной – судя по всему, ее часто открывали пинком, – звякнул, и мне пришлось пригнуться, чтобы войти внутрь. Закопченные стены давно стоило бы побелить. Темные поверхности трех столов у стойки были вытерты до царапин от жесткой щетки. Тускло мерцали пузатые бутылки – зеленые, с надписями на этикетках. Пахло чабрецом и мятой – у печи сушились, головками вниз, пучки цветов и трав. И едой – рот мгновенно наполнился слюной при мысли о жарящемся где-то за стойкой беконе. В деревянной лохани с водой перед печью плескался розовый блестящий младенец – наверное, годовалый или около того. При виде меня он улыбнулся и ударил по воде маленькой растопыренной пятерней. Полная рыжеволосая женщина у стойки вытерла не очень чистым полотенцем раскрасневшиеся от кухонного жара руки в веснушках.

– День добрый! Проходите, проходите, кого там гнев принес… Завтрак скоро будет.

– Спасибо. – Внутри было тепло и сухо, и запахи еды, трав, младенца и кухни сливались в один – запах дома. Я вдыхала его, надеясь, что женщина не заметит моей жадности.

– Повесьте плащ к огню – кажется, его неплохо бы просушить. Сырость, Гневный ее побери…

Ага, вот оно. Я покорно стащила плащ, щелкнула застежкой у горла, сбросила капюшон и повернула к трактирщице лицо – уж лучше поскорее.

– А, ты из этих. – Она не выгоняла меня, уже неплохо, но сразу перешла на «ты», а в голосе поубавилось приветливости. – Пустышка.

Я кивнула:

– Да. Мне лучше пойти поискать завтрак где-то еще?

Женщина фыркнула:

– Не глупи. Нигде больше здесь не подают… – Ее голос смягчился, может, оттого, что она бросила взгляд на младенца, который как раз ударил по воде так, что пол у лохани стал совсем мокрым. – Так что садись… Если у тебя есть деньги. Есть?

Я кивнула. Несколько месяцев назад я повстречала в горах Руну, лишившуюся седока. В седельной сумке были деньги – значит, на всадника напали не разбойники. Оставалось лишь гадать, что именно с ним случилось.

– Ну и хорошо. Деньги есть деньги – а уж от кого, мне не так важно. Отпустивший и Гневный одним стежком шьют.

Я сделала шаг в сторону печи, но женщина проворно обошла стойку и выхватила плащ у меня из рук.

– Я сама повешу.

Не хотела, чтобы я подходила к ребенку. Чтобы не тревожить ее, я обогнула печь по широкой дуге, села за самый дальний стол.

– Положи оружие на стойку, пожалуйста. – Теперь она попросила вежливо. Револьвер творит с манерами окружающих чудеса. – Такие правила.

– Конечно, сейчас, – отозвалась я и улыбнулась, сняла револьвер с пояса, достала из-за голенища нож. Нож можно было и оставить – вряд ли она его заметила, но мне хотелось быть дружелюбной. – Спасибо, что впустили.

Я надеялась, что вежливость ее смягчит, – было бы так хорошо получить комнату, чтобы не проводить очередную ночь под открытым небом. Последние пару дней к вечеру моя голова просто горела, а горло побаливало – я снова начинала заболевать, а ночная сырость не слишком способствует быстрому выздоровлению.

Хозяйка поставила передо мной жестяной поднос – тарелка с яичницей и беконом, два ломтя серого хлеба, подтаявший кусок жирного желтого масла, немного меда в глиняном горшочке, кофе – судя по цвету, разбавленный и с молоком, но все-таки настоящий. Губы женщины были сжаты в упрямую жесткую линию, а брови нахмурены, но на ее щедрости это не сказалось.

Пахла еда умопомрачительно.

– А горячего вина нет? Со специями? – это могло бы помочь горлу, но хозяйка поняла меня по-своему.

– В такую рань? Сколько тебе, собственно, лет? – Она запнулась и хмыкнула. – Ладно, вопрос глупый.

Я посмеялась, хотя смешно мне не было, и, похоже, это слегка растопило лед.

– С виду лет семнадцать, как моей старшей, – сказала хозяйка, возвращаясь за стойку. – Она несколько месяцев назад уехала учиться в Уондерсмин. Если справится, будет помощницей доктора, а то и доктором – кто его знает… Даже если медсестрой – все лучше, чем сидеть здесь… Отсюда многие уезжают.

Я удержалась и не спросила о горе.

– Не опасно путешествовать одной по этим проклятым дорогам? – спросила женщина. Видимо, мысли о дочке снова склонили чашу весов в мою пользу – чуть-чуть.

– Да, конечно. – Яичница была божественна – и прямо сейчас мне казалось, что она компенсирует все пережитые опасности с лихвой. – Но люди сторонятся пустых…

– Ну, значит, во всем есть свои преимущества, так? – Хозяйка перегнулась через стойку и подлила мне кофе.

– Наверное.

Младенец весело заагукал, и еще немного воды пролилось на пол.

– На западной развилке я наткнулась на разбойников. Видимо, перешли границу. Но Руна – это моя лошадь – очень быстрая. Нам повезло, успели уйти. Только палатку потеряли… И часть вещей.

– Западная развилка. – Хозяйка покачала головой. Сейчас она явно говорила сама с собой. – Эти, из Арты, совсем страх потеряли. Власти должны что-то делать… Иногда мне кажется, что про эти земли решили забыть.

Политика – спасение для тех, кому не о чем говорить. Притворись, что разделяешь взгляды собеседника, – получи несколько очков в свою пользу.

Я многому научилась с тех пор, как покинула хижину Никто. Ему бы это не понравилось.

Конечно, я больше не повторяла той глупости – не заходила в города как ни в чем не бывало, у всех на виду. Но тракты и захудалые деревушки – совсем другое дело. Там другие законы и люди дружелюбнее… Или они просто слишком заняты своими проблемами, чтобы обращать внимание на «маленькую пустую».

– Может быть, – кивнула я. – Я не видела ни одного сторожевого отряда за много дней пути. Ни пограничных, ни блюстителей, никого…

– Вот как. – Хозяйка протирала стаканы, и ее ловкие, отточенные движения отвлекли меня от еды. Она брала стакан кончиками пальцев, протирала снаружи и внутри – всего два стремительных движения, – ставила на подставку и тут же хватала следующий. – Ну, этого следовало ожидать. Что же привело тебя сюда, да еще через пограничье?

Я молчала, думая, как лучше ответить, но, к счастью, хозяйкам трактира ответы не нужны.

– Гора, верно? – Новый стакан. – Я и раньше видела девчонок, шедших к пику Кошки. Ты тоже?

Я кивнула:

– Да, мне нужно туда попасть. Я слышала…

– Ну и зря. – Хозяйка покачала головой. – Другие возвращались оттуда такие, что глядеть больно… Или не возвращались вовсе. Старая песня… Она сидит там, на горе, с тех пор, как старый Эдд открыл свою лавку на границе. И уже тогда слухи про гору ходили недобрые. Если думаешь, что там тебе помогут… ошибаешься. От надмаги помощь принимать – себе дороже.

– Другим там помогали.

– Ага. Девчонкам, попавшим в беду. – Хозяйка понизила голос, косясь на младенца, как будто он мог понять ее слова. – Да и то не всем. А что стало с теми, кто не пришел назад? Лучше езжай куда-нибудь еще… Может, где-то тебе помогут. Не здесь.

– Если и не вернусь, никто не будет плакать. Так что рискну, наверное… Но спасибо вам за совет. – Я изо всех сил старалась быть вежливой.

– Совет не бесплатный, – буркнула хозяйка. – Включен в стоимость завтрака.

Я выложила на стол пару монет:

– Этого хватит? Если добавлю еще одну, смогу получить комнату? Я бы хотела переночевать в городе, прежде чем… идти к ней. Пожалуйста.

– Добавь две – и оставайся, дело твое. – Хозяйка пожала плечами и, обойдя стойку, достала из лохани притихшего младенца. – Но в доме все комнаты заняты. Можешь переночевать на конюшне, если хочешь. Там сухо и тепло, и я дам тебе одеяло. Коня можешь там же поставить.

– Спасибо.

Я слишком устала, чтобы спорить, несмотря на то что была готова держать пари: других гостей в доме нет.

Дверь скрипнула. Стоящий на пороге рыжий паренек смотрел на меня во все глаза – и теперь его взгляд сильно отличался от того, которым он наградил меня на улице.

– А, Сидди. Уже отнес? Проводи ее, – хозяйка кивнула, избавляя себя от необходимости думать, как именно меня назвать, – на конюшню. И захвати серое одеяло из кладовки. Ну, что застыл? Пошевеливайся, малый.

– Ладно, мам. – На меня мальчик старался не глядеть.

В молчании, забрав с собой Руну, мы прошествовали к конюшне через широкий двор.

Город просыпался – за покосившимся забором послышались крики детей, суетливо забормотали куры, тонко заржал конь, и Руна отозвалась.

– Ты пустая, да?

Не думала, что мальчик заговорит, – а он решился. Удивительное дело. И перешел на ты, как и его мать, – видимо, то, что я пустая, перевесило то, что я старше.

– Вроде того.

Я скосила глаза в его сторону – рыжая макушка разве что не дымилась. Как и говорил Никто, любопытство было сильнее страха.

– И что, правду про вас говорят?

– О чем? Про пустых много чего рассказывают.

– Ну, что вы все прокляты или вроде того. За что-то наказаны.

Конюшня выглядела богаче, чем дом. Может, его пристроили к ней после войны.

– Люди становятся пустыми по разным причинам.

– А ты?

– Что – я? – Я прекрасно поняла, о чем он спрашивает, но говорить о себе мне не хотелось.

– Ну, ты за что-то наказана?

– Не знаю. Я ничего не помню.

– Совсем ничего? – В его голосе слышалось явственное разочарование, и он был слишком мал, чтобы скрыть его – хотя бы из вежливости. – Прямо совсем-совсем…

– Ничего. – Я постаралась сказать твердо, и этого хватило – на несколько минут.

Хозяйка не обманывала – в конюшне действительно было тепло и сухо. Денники, мимо которых мы проходили, пустовали; только в дальнем углу слышалось лошадиное всхрапывание.

– Это Черныш, – пояснил мальчик. – А я – Сидд. А тебя как зовут?

– Тебе не стоит со мной говорить. – Я сняла с Руны вещевой мешок, открыла ворота одного из денников – скрипучие, давно пора смазать. – Думаешь, твоя мама разрешила бы?

– Я уже большой.

– Правда?

– Да, мне десять. – Сидд ковырнул носком ботинка засохший навоз. – А тебе сколько?

– Я очень устала, – пробормотала я, забирая у него одеяло. – Прости… Но я и вправду хочу отдохнуть.

Когда он ушел, я поставила Руну через стойло от Черныша, остававшегося невидимым во мраке своего денника, а сама разместилась в соседнем: завернулась в одеяло, подложила под голову мешок с вещами, а револьвер – под бок и почти сразу провалилась в сон.

Думала, что буду спать без сновидений, как обычно после сильной усталости, но вышло по-другому. Мне снился лес Никто – и пожар. Огонь с хрустом перекусывал ветки, пылали листья, фейерверками трещали хвойные лапы. Я бегала по лесу и искала Никто, чтобы вывести из огня, но его нигде не было. От пламени шел жар, и было трудно дышать. Когда я проснулась, лоб и спина промокли от пота – но, кажется, это было наименьшей из проблем.

– Она здесь! Здесь, я ее на конюшню пустила… – Голос хозяйки был совсем не похож на утренний – плачущий, высокий… Звучало так, как будто она до смерти напугана.

Судя по тому, что сквозь щели в досках не проникали лучи света, наступил вечер. Я проспала весь день.

– Вот умница, – отвечал ей мужской голос – низкий, клокочущий, как грохот камнепада в горах. – Ведь все говорят – не имей дел с пустышками, от них одни беды! Допрыгалась…