Воевода на кочке

— Или вы считаете, что у вас нет никаких дел?

— Есть, конечно! Но это мои личные, персональные…

— Вот тут мы с вами и не согласны! Присаживайтесь, поговорим.

Девушка пожала плечами и со скучающим видом села на стул.

…С некоторых пор, когда Муза была еще в 9-м классе, жизнь ее стала тревожной и хлопотливой. По ночам она просыпалась от чудившегося ей грохота аплодисментов, а воображаемый свет рампы, софитов и юпитеров потом долго не давал ей уснуть. Твердо веря в свой артистический талант, она решила бросить школу и объявила подругам:

— Приняли в студию.

Но в студию ее не приняли. Там были несколько менее убеждены в ее способностях и еще меньше — в знаниях. Мать настаивала на продолжении образования, но Муза из-за ложного чувства стыда перед подругами не вернулась в свой класс, а поступила в вечернюю школу рабочей молодежи. Кое-как окончив школу, прыткая Муза подала заявление сразу в пять вузов, студий и училищ, но ее приняли лишь на подготовительные курсы педагогического института. Однако пауки были не по сердцу Музе! Ее по-прежнему увлекали честолюбивые мечты о сценической славе. И все чаще ее место за учебным столом сиротливо пустовало.

Утро Музы начиналось с полудня. Скинув с себя стеганое одеяльце, она прежде всего тянулась к зеркалу:

Свет мой зеркальце, скажи Да всю правду расскажи. Я ль на свете… не актриса?

Следующим предметом, обращавшим внимание Музы, был телефон:

— Хеллоу! Липочка? Была на стадионе? Я, к счастью, нет. Почему к счастью? Я бы не вынесла. Пять — ноль, это ужасно! Моя любимая команда каждый день разочаровывает меня. Марашкин совершенно неспособен на длинный пасс. Придется болеть за других. Впрочем, я себя и так неважно чувствую. Вчера простудилась: три часа с Ленкой стояла у подъезда Большого, чтобы посмотреть, как Красовский будет выходить. Дождалась. Он прошел рядом и мне головой кивнул. Впрочем, Лепка считает, что это он ей… Она слишком самонадеянна! А у тебя какие новости? Много? Тогда приходи. Поболтаем, пластинки послушаем…

…Липочка всегда приносила кучу волнующих новостей. Из них самыми интригующими и занимательными были последние информации об интимной жизни «заслуженных» и «народных». Вдоволь насытившись этакой духовной пищей, Муза бросала прощальный взгляд на неубранную кушетку, немытую посуду и щелкала замком. Она спешила в заводской Дворец культуры.

Там в одной из комнат самодеятельный коллектив разучивал пьесы и скетчи. Неяркий талант Музы нашел здесь своих поклонников. Она полностью отвечала довольно своеобразным требованиям художественного руководителя самодеятельности, актера в отставке Лакодемонского: важно не наличие способностей, а наличие свободного времени. Его вполне устраивало то, что Муза не работает на заводе и нигде не учится: у девушки нет никаких обязанностей, а значит, она никогда не сорвет ни репетицию, ни спектакль. Подыскивая по такому принципу кружковцев, Лакодемонский собрал вокруг себя довольно большое количество молодых дарований, и среди них даже Муза сияла, точно звезда первой величины.

Бывший театральный деятель Лакодемонский отличался тонкой дипломатичностью. На заседаниях заводского комитета профсоюза он часто докладывал хорошо поставленным голосом о росте стройных рядов самодеятельности, о целеустремленном вовлечении широких заводских масс в искусство.

Профсоюзные энтузиасты восторженно кивали головами:

— Лакодемонский, он умеет! Сквозное действие! Система… Радостное настроение у членов завкома еще более повышалось, когда Лакодемонский сообщал, что в профсоюзную кассу за счет платных спектаклей поступила очередная солидная сумма.

Словом, Лакодемонский всех устраивал…

Для возвышающей душу болтовни у Музы здесь было немало собеседников. Чем, например, не под стать ей Жора Фетюченко? Правда, он не отличается энциклопедическими познаниями, но зато умеет принимать эффектные позы и очаровательно встряхивать артистической шевелюрой. Не обремененный никакими прозаическими житейскими заботами, он так же, как и Муза, может отдавать большую часть суток «творческим исканиям» в кулуарах дворца. Жору обеспечивает папа, Музу — сердобольные тетушки. Чего же боле?

Но довольна ли мама своей дочкой? Увы, нет! Взволнованная женщина не раз приходила к руководителю самодеятельности с просьбой помочь в воспитании отбившейся от рук дочери. Ей учтиво обещали: «Повлияем, образумим…» А когда она уходила, ее провожали равнодушные взгляды: «Какое нам дело? Премьеру срывать, что ли?»

Менялись премьеры, блекли афиши, а круг интересов Музы оставался все тем же. Учтивые обещания таяли в воздухе, и это привело мать в комитет комсомола:

— Сил больше нет! На заводе работаю, дома тружусь, нервничаю. Убедите ее поступить на производство или учиться.

И вот юное дарование вызвали в комитет.

Здесь долго говорили с Музой. Непосредственность и прямота комсомольцев сбили с нее наносную спесь, и Муза обещала изменить отношение к матери, пойти работать и учиться. Но слова эти вскоре потонули в водовороте легкожанровых интересов Так и по сей день учеба и работа остались для Музы далеким и не манящим миражем. Сведения о вселенной у нее ограничиваются загородной дачей и Химкинским пляжем. Нелады с географией вполне компенсирует городской троллейбус. Художественную литературу исчерпывающе заменяют журналы мод.

Что-то знакомое различаем мы в ее чертах, в ее поступках и мыслях. Кого же напоминает она? Напоминает так сильно, что кажется, будто в воздухе повеяло затхлым запахом какого-то старинного литературного персонажа…

Ба, Митрофанушка! Через столетия ты, ленивый и невежественный, воскрес в образе нашей современницы.

Но если твое появление тогда было не случайным, то как нелепо и уродливо выглядит твоя сестрица в наши дни! Жаль только, что такую удобную почву нашла эта недорослевая поросль под крылышком оборотистых людей, взявших на себя не свойственную им роль воспитателей молодежи.

ВОЕВОДА НА КОЧКЕ

В Бережках ждали нового главного врача. Когда гнедая лошадка с седоками показалась из-за поворота, сотрудники больницы в белых халатах торопливо вышли за ограду и приветственно замахали руками.

О предстоящем прибытии знали заблаговременно. Пациенты радовались:

— Доктор едет. Говорят, многоопытный…

Главный врач Загордюк выгружался недолго. Пока вносили скарб, он величественно поднялся на больничное крыльцо, оглядел село и холодновато произнес:

— Ну что ж… Будем исцелять и здесь.

Загордюк повел дело круто. В первый же день в сопровождении свиты из двух медсестер и завхоза он обошел больничные владения вплоть до дровяного сарая и внушительно объявил:

— Учтите: больница — это я!

В сельской больнице наступила пора абсолютизма. Прежде всего главврач направил внимание на укрепление экономики своего дворца. Мы имеем в виду скотного. Из добротно сколоченного хлева раздавалось тихое мычание буренушки и жизнерадостное свинячье повизгивание. А для того, чтобы буренка сохраняла доброту характера, а поросята — повышенное настроение, последовал строгий приказ:

— Все кухонные отходы и недоеденные больными обеды направлять ко мне!..

Калорийное питание благотворно сказалось на комплекции поросенка. За короткий исторический срок он превратился в девятипудовую свинью.

Многочисленные хозяйственные заботы оставляли у врача мало времени для ежедневных обходов стационара, для личного осмотра больных.

Пока Загордюк был увлечен воспитанием поросенка, его почтенная дебелая супруга, врач той же больницы, недрогнувшей рукой делила препараты, выписанные для больных, между больными и своей семьей. Первое же замечание по этому поводу было пресечено на корню суровым руководителем учреждения:

— Жена Цезаря вне подозрений!

Кстати о подозрениях. Загордюк с самого начала повел с ними тонкую дипломатическую борьбу.

Вот в кабинет вызван фельдшер.

— Присаживайтесь. Как самочувствие?

— Это в каком смысле?

— В смысле здоровья.

Удивленный необычной чуткостью, фельдшер садится па краешек стула.

— Ну, а скажи-ка, голубчик, — проникновенно продолжает главврач, — не слышал ли ты, чтобы обо мне кто худое слово говорил? Может, порицал действия руководителя?

— Занят я, товарищ Загордюк. Больных все пользую. Да и как-то неловко об этом.

— А должно быть ловко! — грозно встает с места главный врач. — Иди. И чтоб в следующий раз был в курсе.

Но фельдшер в курс войти так и не сумел. И на него стали все чаще валиться шишки. И когда однажды фельдшер нерасторопно составил отчет, Загордюк дал волю своему повышенному руководящему темпераменту и голосовым связкам. И пришлось фельдшеру собирать с полу листочки, брошенные рукой разгневанного начальника.

— Эх, уехал бы! — мечтательно говорили медсестры.

— Ей-богу, даже боязно к нему заходить, — мрачно замечал завхоз. — Такого страху нагонит! Потом два часа успокоиться не можешь.

— Слова при нем не вымолвишь, — вздыхал фельдшер.

— Впрочем, какое слово. Ежели на цыпочки привстать и что-нибудь о заслугах — это ему, как бальзам…

Сотрудники больницы не безропотно переносили выверты главврача-воеводы. Кое-кто осмеливался поднимать голос критики. Это случалось раз в год, на редких, как улыбка Загордюка, собраниях. Но дорого платили за это критикующие!

Однажды медсестра этой больницы высказалась в том смысле, что, дескать, главврач плохо контролирует потребление медикаментов.

Такая крамола ошеломила Загордюка! Он тотчас же поставил диагноз: «Язва. Злокачественная. Потребуется хирургическое вмешательство».

В больнице запахло не столько камфарой и йодоформом, сколько склокой и раздорами. Загордюк правил по принципу «разделяй и властвуй». Однако не перевоспиталась неуемная медсестра. Она даже осмелилась еще в газету написать. Чаша терпения главного врача переполнилась. И был обнародован категорический приказ об увольнении сестры-бунтарки. Текст приказа был составлен так красноречиво и убедительно, что, казалось, сама земля должна была разверзнуться под тяжестью ее грехов: «…за систематическое… за неподчинение… за оскорбление… за клевету… за унижение… за устройство беспорядков… за развал… за провал…»

Спекулируя на уважении населения если не к его личности, то к званию, Загордюк пытался распространить свою власть за границы больничного участка.

Вот он с царственным видом шествует по селу. Лик его важен. И хочется ему, чтобы селяне при встрече почтительно ломали шапки, а родственники больных на пороге изб привечали его свежевыпеченными караваями на вышитых полотенцах.

Но никто не приветствует Загордюка, его уже знают в округе. Помнят, как он под нехитро придуманным предлогом, например, отказался пользовать одного больного, того самого, который незадолго перед этим критиковал руководителя больницы за пассивность в общественной жизни.

Это помнят.

И никто не помнит, чтобы Загордюк — советский врач, представитель интеллигенции, человек, который должен быть носителем и проводником нашей культуры, — когда-нибудь провел лекцию в клубе, беседу с колхозниками.

Чего не было, того не было.

Разумеется, о поведении Загордюка узнали в райздравотделе. Но отреагировали очень спокойно:

— Он человек нервный, с повышенной возбудимостью. С ним надо тонко. Дипломированный врач. Учитывать надо.

Велико уважение к человеку с дипломом. Но может ли диплом стать символом непогрешимости? Государство вверяет обладателю маленькой тисненной золотом книжечки заводской цех, опытный агроучасток, лабораторию, сельскую больницу. Диплом — это не только академическое свидетельство о сданных экзаменах, а выражение доверия к специалисту, руководителю и воспитателю. И уважать диплом, оправдать доверие народа должен прежде всего тот, кому он дан.

Сколько в нашей стране таких маленьких больниц, школ, предприятий! Во главе их трудятся честные, преданные своему делу советские люди. Руководя коллективами, они сплачивают людей для успешной деятельности на благо государства, народа.

И вдруг попадается такой вот воевода на кочке. Он пытается провозгласить: «Учреждение, предприятие — это я!». Ему кажется, что все и вся в этом учреждении вращаются вокруг него. И вот воевода посылает уборщицу мыть полы в своей квартире, завхоза — приобрести для него поросенка. Супруга воеводы разъезжает по магазинам на служебной машине, а из казенного теса сооружаются дачные хоромы с резными наличниками.

В своем поведении он исходит из того, что ему все можно. Да еще подводит под это железобетонный фундамент:

— Меня надо ценить. Естественно, я требую уважения соответственно своему положению.

Но нет, не уважает наш народ таких людей!

И Загордюк не снискал, конечно, почета в Бережках.

…Наступил час, когда вновь у ворот больницы стояла запряженная гнедая лошадка. Загордюк покидал пределы неблагодарных Бережков. Предвидя, что в дальнейшем может произойти свержение, поборник абсолютизма бежал по собственному желанию в соседний район.

Работники больницы, вышедшие за ограду, и пациенты ликовали, глядя, как Загордюк грузит тяжелый скарб.

МОНТЕККИ И КАПУЛЕТТИ

Отношения между семьями врача Бульбы и архитектора Иванова вызывали самые хорошие чувства у окружающих. Учтивость, с какой семья Бульбы приглашала семью Ивановых отведать вечером подарок периферийной тетки— яблочное варенье, умиляла самые черствые сердца. Предупредительность, которую проявляли члены семьи Ивановых, осведомляясь по утрам о здоровье членов семьи Бульбы, трогала соседей до слез. Словом, в восьмой квартире дома № 30 по Ливерному переулку царили мир и покой.

И надо же было кому-то из семьи Бульбы во время мытья неосмотрительно поцарапать нежную эмалевую стенку ванны! Семья Ивановых восприняла это как личный выпад. Один из ответственных членов семьи Ивановых сделал язвительное замечание одному из ответственных членов семьи Бульбы. Обиженная сторона ответила ядовитым намеком на кое-какие только ей известные обстоятельства.

Таким образом, появились две обиженные стороны. Созрели все предпосылки для коммунально-квартирного конфликта среднего накала.

И что только не свершилось с той поры!.. Маленькая царапина вызвала большую междоусобицу.

Какая-то неведомая центростремительная сила втаскивала в склоку все новых и новых участников. На смену авангардам из домашних хозяек, вооруженных, в общем, довольно примитивными швабрами, пришли почтенные главы семейств. Они внушительно размахивали пузатыми портфелями и говорили друг другу самые изысканные фразы.

Квартирная склока — это пока еще, к сожалению, не умирающая тема. Квартирные склоки щедро отражены в сатирических рассказах, воспеты в газетных фельетонах и занесены в милицейские протоколы. Злые языки утверждают, что, если бы все то, что написано на эту тему, переложить на музыку, получилось бы впечатляющее симфоническое или оперное произведение. Здесь были бы арии зачинщиков скандала, хоровые партии соседей, каватины управляющих домами.

Но вернемся снова в восьмую квартиру. Почти никто из лиц, втянутых в водоворот скандалов, не может сейчас припомнить первопричину междоусобиц. С трудом удалось совершить почти археологический подвиг: докопаться до истока склоки — царапины на ванне. Нет, не кровная месть, описанная Шекспиром в «Ромео и Джульетте», рассорила современных Монтекки и Капулетти из Ливерного переулка, а какой-то пустяк, чушь, вздор!..

Обе семьи старательно отравляют друг другу жизнь всеми доступными средствами. А ведь, казалось, какие у них чудесные условия для дружелюбного сосуществования! Новый дом. Коммунальный комфорт. Отдельные шкафы для хранения снеди. И все же ссора следует за ссорой. Домашняя хозяйка Бульба время от времени восклицает: «Я женщина остро нервная!». Возможно… Но тогда почему она пытается вызвать клинический интерес к своей особе именно у соседей?

Нам известен факт, когда принципиальный спор из-за лампочки, простите, в том месте общего пользования, который на прямолинейном строительном языке называется санузлом, вырос в энергетическую проблему. Обитатели каждой из комнат, дабы не общаться с соседями, завели в санузле свои лампочки. Включались они непосредственно из комнат. Шесть осветительных приборов на один туалет! Это встревожило наконец поборников экономии электроэнергии из домоуправления. Разумеется, их не волновала морально-этическая сторона проблемы.

Можно привести десятки фамилий зачинщиков квартирных скандалов, участников долговременных склок, витязей коммунальных баталий. Но не стоит. Они и так отнимают ценное время у сотен занятых людей. Ведь почти каждая такая история, рождаясь в недрах кухни, увы, не сразу умирает там же на корню. Она, набираясь сил, выходит за пределы своего очага возникновения. И часто, слишком часто приходится заниматься этой проблемой ведомствам, учреждениям, жилищным органам, наконец, народным судам. Судебная статистика утверждает, что значительный процент гражданских дел ложится на квартирные склоки между доморощенными Монтекки и Капулетти. Медицинская статистика утверждает, в свою очередь, что наибольшее число гипертоников — жертвы квартирных конфликтов.

А ведь квартирное равновесие можно успешно поддерживать не только блоками между враждующими друг с другом жильцами. Еще лучше оно сохранится при отзывчивом, внимательном отношении друг к другу. Предупредительность, забота стали законом в социалистическом общежитии. Они отвечают духу нашего общества, где все проникнуто уважением к человеку.

В одном из своих писем А. П. Чехов подчеркивал, что воспитанные люди «уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они не бушуют из-за молотка или пропавшей резинки…»

Очень обидно, когда вас называют невоспитанными. Но, к сожалению, большинство участников квартирных склок должны принять этот намек на свой счет. И хочется думать, что те из них, кого случайно вовлекло в водоворот квартирной склоки, опомнятся, засовестятся. А над скандалистами-любителями, склочниками-спортсменами надо учинять товарищеские суды. Судить, судить беспощадно при большом стечении жильцов, при свете самых сильных ламп (чтобы всем было видно!) в красном уголке домоуправления, а то и в крупном клубе. Давно пора и домоуправлениям и райисполкомам почаще вспоминать о такой эффективной форме общественного воздействия, как товарищеские суды.

Известно право милиции штрафовать склочников и скандалистов не только на улице, но и дома. Но, увы, как редко использует милиция это право!.. Иной блюститель порядка, заслышав, что его приглашают примирить спорящих жильцов, сделает постное лицо и заспешит в другую сторону что-то внушать мальчуганам, гоняющим тряпичный мяч. Это, очевидно, менее хлопотно… А ведь надо, очень надо, чтобы милиционер приходил в квартиру, сияя самой миролюбивой улыбкой. Чтобы он говорил проникновенно: «Товарищи! Неужели вам не стыдно! Помиритесь при мне. Подайте друг другу руки. Давайте вместе разберемся… Ах, не хотите?! Платите штраф!».

Перебрав ряд способов общественного и административного воздействия на лиц с неуживчивыми характерами, мы не оставляем вместе с тем надежды, что они откликнутся на наш пусть элементарный, но сердечный призыв:

— Граждане! Будьте взаимно вежливы!

БУМАЖНЫЙ КОСТЕР

Петя Сверчков переживал трудные дни. Прибежав из школы, он наскоро проглатывал румяные котлеты с вермишелью и уединялся в уголке за печкой.