Тайна старой монеты

И тут жена сделала ход конем.

«Хорошо, — решила она. — Пойдем».

Его как током ударило.

«Ты тоже?» — тихо удивился Петрунин.

«Почему бы и нет? Ведь здесь написано «Приглашаем Вас с супругой». Я пошла собираться».

«Да, да, конечно», — от волнения согласился муж.

Но тут же пришлось признаться во всем, и с тех пор он прочно — может и навсегда — вышел из доверия. Однако сегодня он идет к Зарецкому: это не пирушка, а серьезный разговор. Но Нина Сергеевна на высоких тонах все пилит и пилит его.

Наконец он прибегает к последнему средству.

«В искусстве средних веков гнев аллегорически изображался в виде женской фигуры с петухом за пазухой и розгами в руке».

Она на секунду затихает, украдкой бросает взгляд в зеркало и, не обнаружив никаких «аллегорических» признаков, кричит ему в открытую дверь:

«Тебе придется выбирать между мною и ею!»

«Ею — это кем?» — спрашивает он уже с лестницы

«Филамизматикой твоей...»

«Я выбираю ее», — негромко, но внятно объявляет он и в ярости вылетает на улицу.

Проще, чем всем, было выбраться к Зарецкому Игорю Павловичу Мезенцеву. У него, старого холостяка, в избытке имелось той самой свободы, о которой мечтал Петрунин и давно забыл Барабанов.

Коллекционированием монет Мезенцев увлекался еще в студенческие годы. После окончания гидротехнического факультета ему предложили выбор: Голодная степь или должность инженера в проектном институте. Променять городскую квартиру на неустроенный быт целинника? Нет уж! Хоть там и была перспектива роста, но это еще бабушка надвое сказала. Журавль-то в небе, а синица вот она, здесь, в руках. Правда, Санька Никонов, однокашник, поехал осваивать степь, а сейчас работает директором того самого института, в котором трудится Игорь Павлович. А он достиг потолка — главный инженер проекта — ГИП. Грамотен, добросовестно служит, на хорошем счету у начальства. Всё вроде бы в порядке, но ГИП — тоже руководитель. Пусть мини-коллектива — но решения принимать хоть иногда, да надо. А характер у него не таков.

Игорь Павлович собирался неторопливо: погладил рубашку, галстук, аккуратно повесил их на спинку стула. В квартире поддерживался идеальный порядок, все блестело благодаря его стараниям. В юности он не любил заниматься хозяйством и научился уклоняться даже от тех небольших поручений по дому, которые изредка давала ему мать. После смерти матери он несколько недель не убирал в квартире, потом все-таки навел порядок, и большая квартира засияла. Мезенцев постепенно привык к домашним заботам. Одиночество не тяготило его. Правда, лет пять назад он начал встречаться с Верой Алексеевной — врачом-косметологом, ходил с ней в театр, кафе и однажды вечером пригласил ее домой. Женюсь, подумал он на следующий день, обязательно женюсь. Но в этот день не решился сделать предложение, а потом и в голову ему не приходила подобная мысль.

Из рукописи профессора Зарецкого А. В.

...Стало темнеть, но когда Порфирий вошел, чтобы зажечь свечи, граф махнул на него рукой, и старый слуга, тяжело переставляя опухшие от ревматизма ноги, удалился, неодобрительно покачивая головой.

Уже третий день граф никого не принимал, почти не прикасался к еде. Целыми днями он просиживал в кабинете, перебирая бархатные кляссеры своей знаменитой коллекции, а по вечерам уезжал к морю и оставался там до глубокой ночи. У него ничего не болело, но он отчетливо сознавал, что эти дни — последние в его жизни. Страха не было, скорее любопытство. Грехи замаливать — поздно. Да и какой смысл, если в суетной жизни он редко вспоминал о всевышнем? Граф раскрыл кляссер, осторожно взял монету, поднес ее к плохо видящим глазам. Уголки губ тронуло слабое подобие улыбки — эта монета обладала волшебным свойством приводить его в хорошее расположение духа. Тускло поблескивающий в сумерках медальный профиль Константина Павловича был величествен и загадочен. Он подышал на монету, протер бархаткой, аккуратно положил на место, затем дернул за шнур звонка.

— Вели заложить карету, — приказал он возникшему в дверях Порфирию.

— Слушаю-с, ваше сиятельство.

Прошло уже более часа с тех пор, как старый граф приехал сюда, отпустил карету и остался в этот поздний осенний вечер на безлюдном приморском бульваре. Последнее время он все чаще ощущал глубокую потребность побыть наедине со стихией, которая заворожила его еще в детстве, когда он впервые увидел зеленые волны.

Море штормило. Холодный, пронизывающий ветер гнал по бульвару пожухлые листья. Зябко кутаясь в потертую шубу, граф неотрывно смотрел на фантастические, похожие на крылья сказочного дракона волны, монотонно разбивающиеся о берег. Три года назад он вышел в отставку и приехал сюда доживать свой век. Он успел полюбить этот город, его живописные широкие улицы. Любимым местом стал бульвар с неумолкающим гомоном порта. Здесь на рейде бросали якоря корабли со всех концов света. Здесь широкая лестница спускалась к морю и словно не обрывалась у воды, а шла прямо в царство Нептуна.

Здесь многое напоминало Марсель, где он прожил восемнадцать лет: улицу Ла-Канбьер, изумительную набережную Корниш, Старую гавань, церковь Сен-Виктор. Старый граф горько усмехнулся: вот как давно не был он дома — даже родные места напоминают ему Францию.

«В чем преимущество прошлого перед настоящим и будущим? — думал он. — В том, что из прошлого можно выбрать то, что тебе нравится».

...Со звонким криком сорвался и низринулся с крутого склона выводок красных куропаток с нежно-белым подбоем крыльев. Сеттер Нерон неподвижно, как изваяние, горящими глазами следил за птицами. Граф плавно спустил курок, грохнул выстрел, за ним другой. Птица перевернулась в воздухе и упала вниз, в каменистую осыпь. Скользя и обрываясь на крутизне, Нерон кинулся к ней и жадно схватил добычу. Но в ту же минуту раздался еще выстрел, и рядом упала вторая куропатка. Сеттер бросился к ней. Граф быстро перезарядил ружье и подождал: не запоздала ли какая-нибудь неосторожная молодая птичка. Через минуту он окликнул собаку, а та никак не могла решить, какую из убитых птиц нести раньше. И вот, со звонким тиликаньем и взмахами коротких крыльев сорвалась еще одна куропатка и тут же свернулась от меткого выстрела, разбросала по воздуху перышки.

Сзади послышался стук копыт. Граф оглянулся. По узкой, опоясывающей лес тропинке прямо на него летел шоколадный в яблоках скакун, в седле уверенно сидела белокурая амазонка в малиновом платье.

Граф бросил ружье, подхватил поводья, похлопал разгоряченного коня.

— Наконец-то, Юлия. Я уж отчаялся, — он поцеловал ей руку, взял за талию и легко опустил на землю.

— Простите, граф, — сдерживая учащенное от быстрой езды дыхание, ответила девушка. — Я не могла раньше...

Он привязал скакуна рядом со своим, поднял ружье. Нерон укоризненно скулил, не понимая, отчего так быстро кончилась охота и отчего не ценят его труд: вот же они, все три куропатки, лежат около хозяина.

— Нерон, лежать! — Собака послушно исполнила приказание.

— Видите — какая. — Он показал на выползавшую из-за горы черную тучу. — Сейчас польет дождь, быстрей! — Взял Юлию за руку, и они быстро пошли по тропинке. Ливень настиг их, когда до дорожки оставалось метров сто, и успел основательно вымочить.

Он растопил печку, придвинул поближе к огню старинное кресло, откупорил вино.

— Садитесь, дорогая. И выпейте, — протянул ей бокал. — Иначе простудитесь.

Она послушно села в скрипучее кресло, пригубила вино. Он пристроился у ее ног, на потертой козьей шкуре. Прогремел гром, ветки нещадно били в мутное оконное стекло.

— Ну уж грома вы положительно боитесь, — улыбнулся он и тотчас строго добавил: — Извольте выпить до дна, сударыня. Вино бургундское.

Она в задумчивости покачала головой.

— Значит, так ничего и не боитесь — ни быстрой езды, ни грома? — продолжал удивляться граф.

— С вами я ничего не боюсь. — Юлия улыбнулась и тихо добавила: — Пока вы меня любите.

Он прижался лицом к ее мокрому платью, положил голову на колени, ощутил тревожащий запах жасмина и понял, что с этой женщиной он будет всегда, пока она его не покинет.

— Вы знаете, милый, — гладя его волосы, сказала Юлия, — я закрыла глаза и представила себя маленькой девочкой в карете, на коленях у меня лежит голова маленького моего брата — Мишеля. Мы очень много времени проводили с ним в детстве в карете. Странно, правда? А что делать? Отец умер, не оставив нам, шестерым детям, никаких средств к существованию. И вот с раннего утра моя красивая мама усаживала нас в огромную старую карету, и целый день мы ездили из дома одной дальней родственницы в дом другой, не менее дальней. Потом — в особняк богатого покровителя. Так выходило, что чай пили у одних, обедали у других, ужинали у третьих. В домах близких знакомых нас пускали даже в столовую, а если отношения были недостаточно близкими, тоже не беда: мама шла одна и никогда не забывала посылать что-нибудь со стола ожидавшему в карете голодному выводку. Эта кочевая жизнь доконала ее: она умерла за обедом у очередного благодетеля, и великой княгине доложили, что на мостовой в карете остались три хорошенькие девочки и три мальчика. Самую старшую она взяла к себе. Так я сделалась «фрейлиной».

Юлия помолчала, потом встала, подошла к окну, долго смотрела сквозь запотевшие стекла. Граф подошел к ней, взял за плечи, попытался обнять, но она мягко высвободилась.

— А теперь я расскажу вам, граф, как я перестала быть фрейлиной.

Он удивленно поднял брови.

— Что случилось, дорогая?

— Я сегодня упала в ноги великой княгине и просила у нее прощения и разрешения удалиться. Мы долго плакали вместе с ней... Она простила меня. Это так великодушно.

— Вы... ждете ребенка? — в его догадке мелькнул испуг. — И она это знает?..

— Да. Я назвала ей имя отца, потому что она требовала... Я не могла солгать.

Граф побледнел: его связь с великой княгиней была секретом лишь для немногих при дворе, и теперь он не мог понять, что поразило его больше — то, что у Юлии будет ребенок, или то, что великая княгиня знает имя отца этого ребенка. У него сейчас даже не хватило фантазии предсказать последствия. Но может, всё к лучшему? Ведь еще несколько минут назад он говорил себе, что не может жить без этой женщины. Да, говорил! Но одно дело говорить, и совсем другое... Завтра бал, и уж там великая княгиня даст ему бой. За что он боялся: за свое будущее, будущее блестящего кавалергардского ротмистра, фаворита, или за судьбу Юлии? Но так нельзя ставить вопрос — ведь крах его карьеры означает и прозябание для Юлии.

Заметив на себе взгляд ее полных слез глаз, он поцеловал ей руку.

— Все будет хорошо, Юлия. Вам нельзя волноваться...

В этот воскресный вечер в гостиной квартиры Зарецкого было оживленно. В последние два года такие собрания в доме старого профессора стали традицией. Раз в неделю, в субботу или воскресенье, радушный хозяин принимал коллег по увлечению — местных нумизматов. Сначала их было пятеро, но со временем осталось трое: Владимир Константинович Барабанов, Игорь Павлович Мезенцев и Виталий Николаевич Петрунин — страстные нумизматы, обладатели довольно приличных коллекций, в их коллекциях было немало редких монет. Всех их влекла сюда возможность полюбоваться ценнейшим собранием монет Зарецкого, получить высококвалифицированную консультацию, а иногда, воспользовавшись добротой хозяина, совершить выгодный обмен или, еще лучше, получить безвозмездно старинную монету.

— Итак, Александр Васильевич, вы утверждаете, что ценность коллекции определяется не ее стоимостью. Я правильно вас понял? — Барабанов улыбнулся. — Ну, разумеется, вы хотите сказать — исторической значимостью?

— Ошибаетесь, Владимир Константинович, — хитро прищурился Зарецкий. — Историческая значимость — понятие, производное от ценности. Может, Виталий Николаевич придет вам на помощь? — повернулся профессор к Петрунину.

— Системностью и полнотой собирания монет, — не задумываясь, ответил тот.

— Ну, а вы, Игорь Павлович, как полагаете? — обращение Зарецкого свидетельствовало о том, что и Петрунину не удалось правильно ответить на вопрос.

— Возрастом монет, — неуверенно предположил Мезенцев и с нескрываемым любопытством ждал реакции профессора.

— Должен всех вас огорчить: правильно ответить никто не смог. — Александр Васильевич сделал небольшую паузу. — Ценность любой коллекции в целом и каждой монеты в отдельности обусловлена их подлинностью.

— Ну, это само собой разумеется, — разочарованно протянул Барабанов.

— А известно ли вам, что фальшивомонетчики активно действовали еще в античном мире, и в последние годы с помощью нейтронно-активационного анализа удалось установить, что значительную, я подчеркиваю — значительную, долю музейных собраний составляют старинные подделки римских монет. И сегодня туристам, осматривающим исторические памятники Рима, подозрительные личности предлагают купить монеты, отчеканенные при Юлии Цезаре или Нероне. Подавляющее большинство такого рода «сувениров» — подделки, зачастую довольно искусные.

— Вы хотите сказать, что фальшивомонетчики появились сразу же, как только началась чеканка государственных монет? — спросил Петрунин.

— Я хочу сказать, что фальшивомонетчики появились одновременно с появлением денег, — уточнил профессор.

— Я где-то читал, что первые монеты стали чеканить в Древней Греции. Это правда? — поинтересовался Мезенцев.

— Последние исследования позволяют утверждать, что не верен вывод отца исторической науки — Геродота — о том, что первые золотые и серебряные монеты выбил и отчеканил легендарный цезарь Крез, богатство которого было фантастическим. Крез в VI веке до нашей эры правил Лидией — античное государство на берегу Эгейского моря. Я сейчас пойду приготовлю кофе.

Профессор встал, высокий, стройный, легкими шагами направился в кухню и через минуту-другую он вынес на подносе кофейник и крошечные чашечки из сандалового дерева. Разливая кофе, он продолжал:

— Первые монеты появились действительно в Лидии, но только гораздо раньше, где-то на рубеже восьмого и седьмого веков до нашей эры.

— Итак, мы можем считать Лидию родиной монет? — Петрунин допил кофе и осторожно поставил чашку на край журнального столика. — Ну, а где родина фальшивомонетчиков?

— Там же, Виталий Николаевич, ибо именно в этой стране был изобретен надежный способ проверки содержания золота или серебра в монетах, — ответил хозяин.

— Позвольте, Александр Васильевич, но каким образом в то время, на заре цивилизации, можно было отличить подделку от подлинного? — удивился Барабанов.

— Представьте себе. Как все гениальное, это оказалось делом простым. С этой целью стали использовать добываемый только в Лидии черный сланец — лидит. Проверка осуществлялась следующим образом: кусок лидита шлифовался, испытываемую монету тщательно протирали оливковым маслом и проводили ею черту на гладкой поверхности лидита. Рядом наносили черту «эталонной» монеты. Сравнивая цвета полос, определяли подлинность монеты.

...Позавчера на лекции он говорил студентам: «Я часто думаю о том, как было бы хорошо, если бы с помощью цветной шкалы лидита мы могли определять качества человека. Представляете, провел человек пальцем по сланцу, осталась красная полоса — мужество, голубая — благородство, белая — доброта, серая — жадность, коричневая — трусость. Возьмите каждый из вас в самостоятельную жизнь этот драгоценный сланец, чтобы в любой момент вы могли проверить себя. Старайтесь вести себя таким образом, чтобы ваши поступки оставляли на шкале только яркие и светлые полосы...»

— Простите, — прервал воспоминания профессора Мезенцев, — но вы только что говорили о массе подделок, которые выявляются лишь сейчас. Почему же лидит не использовался широко в то время?

— В средние века в Европе он был почти неизвестен, — объяснил профессор. — Италия, Франция, Голландия не поддерживали экономических связей с Оттоманской империей, в состав которой вошла Лидия. Поэтому европейские страны не располагали надежным способом проверки подлинности монет, что в свою очередь способствовало активизации фальшивомонетчиков, несмотря на ужесточение карательных мер против них. Достаточно сказать, что в бухгалтерских книгах немецких монетных дворов существовала специальная статья расходов на сооружение печей для сжигания фальшивомонетчиков. Во Франции и Голландии тоже имелись способы расправы с ними. А если уж говорить о временах инквизиции, когда основным постулатом было: «Чем ужаснее преступление, тем меньше требуется улик для расправы», то можно себе представить, каково тогда было и фальшивомонетчикам. В те зловещие годы не обязательным было найти у кого-нибудь поддельную монету. Достаточно, если кто-то скажет: «Я видел у него фальшивую монету», — и судьба несчастного была решена. Дикие пытки делали свое дело. Несчастный признавался, даже если был невиновен, а признание — это, по средневековому праву, царица доказательств.

Телефонный звонок прервал рассказ. Зарецкий снял трубку, и тотчас появившееся на лице профессора недоумение сменилось растерянностью. Он извинился перед гостями и сказал, что вынужден покинуть их.

— Случилось что-нибудь Александр Васильевич? — спросил его Петрунин.

— Андрей... Его задержали... Звонили из милиции... Я еду туда. Прошу вас, оставайтесь здесь.

— Может, с вами поехать? — предложил Мезенцев.

— Нет, нет. Я сам. Не беспокойтесь, пожалуйста. — Он оделся и стремительно вышел из квартиры.

Воцарилось неловкое молчание, которое нарушил Мезенцев.

— Здесь какая-то ошибка, не иначе. Мальчик прекрасно воспитан... ну и...

— Что ж, по-вашему, прекрасное воспитание исключает правонарушение? — перебил его Петрунин.

— Несомненно. Человек, если хотите, рождается чистым. Он чист, как лист бумаги, записи на котором делают воспитатели.

— О, да вы последователь Руссо! — рассмеялся Петрунин.

— Я высказываю свое мнение, — поджал губы Мезенцев.

— По мне, — вступил в разговор Барабанов, — все зависит от конкретной обстановки, которая порой сама провоцирует совершение преступления.

— Позвольте с вами не согласиться. К примеру, — Мезенцев на мгновение задумался, — лежат ценности, а охраны нет. По-вашему, в такой ситуации преступление неизбежно?

— А как же! Всегда найдется человек, который эти ценности прикарманит.

— Вот именно — найдется, — торжествующе произнес Мезенцев. — А найдется не кто иной, Владимир Константинович, как человек, не получивший должного воспитания.

— Вы, Игорь Павлович, не учитываете тех свойств человеческой натуры, которые передаются генетическим кодом, — заметил Петрунин.

— По-вашему, выходит, что поведение каждого человека запрограммировано от рождения? — спросил Мезенцев.

— Конечно.

— Пожалуй, Виталий Николаевич, вы правы, говоря о наследственности, однако убежден, что решающую роль все же играет обстановка, — стоял на своем Барабанов.

— Ну нет, — ринулся в бой Мезенцев. — Жестокость, мстительность, жадность, эгоизм, карьеризм, которые приводят к преступлению, появляются лишь в процессе воспитания.

— Ради бога, не надо, Игорь Павлович, искать корень всех зол в семье, в школе, в коллективе. Надоели эти разговоры, — сказал Барабанов с некоторым раздражением.

— Совершенно верно. Хватит все взваливать на коллектив, на общественность, — поддержал Петрунин. — Пора самого человека видеть. Если человек родился человеком, то он им и останется. Недавно мне довелось где-то вычитать любопытный факт. В конце прошлого века в Штатах один исследователь решил проследить родословные нескольких семей, которые ведут свое начало от некоего Джонсона. Так вот, среди семисот девяти потомков Джонсона он обнаружил, — Петрунин сделал паузу и обвел взглядом присутствующих, — семьдесят шесть каторжников, сто двадцать восемь проституток, восемнадцать содержателей притонов и свыше двухсот нищих.

— М-да, интересно, — задумчиво произнес Барабанов. — Но согласитесь, Виталий Николаевич, довод ваш все же шаток, потому что, я вот сейчас прикинул, около трехсот потомков Джонсона ни в чем предосудительном замечены не были.