Тайна старой монеты

Вильям Вальдман

Наум Мильштейн

Тайна старой монеты

Глава первая

Сегодняшний день был особым — Александр Васильевич Зарецкий закончил многолетний труд по истории денежной системы Древней Руси. Откинувшись в кресле, он закрыл глаза. Осталось написать предисловие. Собственно, оно уже давно созрело в его голове и начиналось так: «Астрономы утверждают, что свет погасших звезд доходит до земли через миллионы лет. Мы так никогда и не узнали бы о существовании этих звезд, если бы их свет не дошел до земли. Монеты, подобно лучам солнца и свету звезд, — посланцы давно ушедших в прошлое цивилизаций, народов и держав. Монеты видели греческих гоплитов, грудью закрывавших фермопильский проход от персов, непобедимые фаланги Александра Македонского, завоевавшие полмира, смерть Цезаря и триумф Августа, скифскую конницу у стен Ольвии и великую победу русских в Куликовской битве. Как исторический источник, монета значительно превосходит все другие предметы коллекционирования. А сама нумизматика, родившись из собирания старинных монет много веков назад, вышла за узкие рамки собирательских увлечений и превратилась в отрасль исторической науки.» Да, пожалуй, именно так он и начнет...

— Послушай, дед, — прервал его размышления внук. — Ты, конечно, в курсе этой таинственной истории с монетами императора Константина?

— А что тебя, собственно, заинтересовало? — удивился старый профессор. — Насколько я помню, ты всегда довольно иронично относился к моему увлечению.

— Прости, — Андрей хитро прищурился, вылитый дед, потом вздохнул. — Я просто почувствовал, что только с твоей помощью могу подрезать крылышки одному не в меру самоуверенному типу.

— Я не совсем улавливаю связь... — виновато признался Александр Васильевич.

— Максуд Рустамович заболел, и теперь нас дрессирует ассистент кафедры Завалишин, весьма импозантный субъект, внешние данные которого привлекают всю женскую половину нашей группы. Что же касается интеллекта...

— Вообще, подрезать крылышки нужно без посторонней помощи. И уж наверняка он знает больше тебя, — прервал речь внука Зарецкий.

— Ты знаешь, я не уверен. Женька Кариев из параллельной группы говорит, что Завалишин на семинаре рассказывал содержание фильма «Звезда пленительного счастья» — о декабристах. Согласись, если преподаватель черпает знания с экрана, он обречен...

— И все-таки, Андрюша, печально, что ты хочешь знать не для того, чтобы знать, а лишь для того, чтобы покуражиться.

— Просто ты хочешь погасить мою тягу к знаниям, — обиделся внук.

— Ладно. Изволь, расскажу. Только сначала поешь винограду — тебе необходима глюкоза.

Александр Васильевич пошел на кухню, достал из холодильника виноград, тщательно вымыл его и вернулся в столовую. Он поставил виноград перед внуком, сел в кресло, откинул голову на спинку, прищурился.

Андрей посмотрел на деда и понял, что тот не вымолвит ни слова, пока он не начнет есть. Тяжело вздохнув, внук с неохотой бросил в рот несколько ягод.

— Итак, тебе, разумеется, известно, что в результате дворцового переворота в 1801 году был убит император Павел и корона перешла к его старшему сыну — Александру I. Но поскольку брак Александра был бездетным, наследником престола стал второй сын Павла — Константин. После смерти Александра никто не сомневался, что престол займет Константин, хотя здесь были свои сложности. Почему ты не ешь?

— Ем, ем, дед, ты не отвлекайся.

— Так вот... Константин — случай по тем временам уникальный — развелся с женой-принцессой и женился на графине Грудзинской, не принадлежавшей к владетельному роду. Но лишь несколько человек знали, что еще в 1818 году он отказался от права на престол. Акт его отречения и манифест Александра, назвавший наследником престола третьего брата — Николая, хранились в секретном пакете, распечатать который надлежало после смерти Александра. Подай мне нитроглицерин, он там, на тумбочке. — Зарецкий часто задышал, закрыл глаза.

— Ты что, дед? — испугался Андрей и кинулся за лекарством. — Может, врача вызвать? — взволнованный, протягивал он трубочку с нитроглицерином.

— Ничего, сейчас пройдет... — Помолчал с минуту. — Все. Уже легче... Итак, 27 ноября, через час после того, как курьер из Таганрога известил о кончине императора, Николай принял присягу Константину. А еще час спустя в Государственном Совете был вскрыт пакет с манифестом.

Профессор встал, прошелся по комнате, остановился у окна и открыл форточку. Несмотря на поздний час, было душно.

— Вскоре из Варшавы, где к тому времени уже десять лет жил Константин, прибыл младший брат — великий князь Михаил, подтвердивший категорический отказ Константина от престола. — Профессор вернулся к своему креслу и тяжело опустился в него. — Представляешь, а ведь ему уже присягали Москва и вся огромная Россия. В книжных лавках продавались портреты императора Константина, правительство действовало от имени императора Константина. Во дворце воцарилась атмосфера растерянности, страха. Константина просили ехать в Петербург и лично подтвердить отречение, но он отказался. Напряжение достигло предела. 12 декабря Николай получил сообщение о раскрытом заговоре и готовящемся восстании. Восстание прогремело в Петербурге 14 декабря — в день, назначенный для присяги новому императору. Царствование Николая началось с кровопролитий и казней. А медальеры петербургского Монетного двора трудились над штемпелями рубля Константина, когда под гром пушек и свист картечи на Сенатской площади рухнул величественный замысел дворянских революционеров и потерпел провал маленький угоднический расчет чиновников, мечтавших отличиться перед императором.

— И что, эти монеты так и не были в обращении? — спросил Андрей.

— Да их было отлито всего несколько штук, пробные экземпляры. Они-то и имеют необычайную нумизматическую ценность... Ты, в конце концов, доешь виноград?

Андрей съел еще несколько виноградин. Только после этого Александр Васильевич подошел к тумбочке, где хранилась его коллекция, достал небольшую коробочку и извлек из нее монету.

— Вот, посмотри.

— Она! — восхитился Андрей.

Александр Васильевич внимательно, несколько настороженно следил за тем, как внук разглядывает монету. «Он должен, наконец, все узнать», — решил вдруг Зарецкий и стремительно направился в свой кабинет. Через несколько минут вышел, держа в руках папку.

— Наверное, тебя заинтересует загадочная — если хочешь, во многом таинственная история этой монеты. — Александр Васильевич протянул внуку папку.

— Что это?

— История этой монеты. Я пытался облечь ее в художественную форму...

С новым начальником отдела полковником Хамидовым, сменившим ушедшего на пенсию полковника Азимова, у Арслана отношения не сложились. Внешне все выглядело вполне благопристойно. На совещаниях отдела Хамидов всегда интересовался мнением Арслана, подчеркивая тем самым, как высоко он ценит его. Однако Арслан отчетливо понимал, что все это напускное, неискреннее. Хамидов был прямым антиподом Азимова, под руководством которого Арслан сформировался как следователь.

— Понимаешь, — сказал как-то Арслан Соснину, — он не случайно со мной чрезмерно любезен. Просто он считает, что я болезненно воспринял его назначение, потому что сам рассчитывал на это место.

— А что? По мне, так иначе и быть не должно. С твоими-то знаниями да опытом...

— Неужели и ты, Коля, считаешь, что мне это нужно? — в голосе Арслана слышалась досада.

— Как это не нужно? — возмутился Николай. — Да если хочешь знать, стремление к служебному росту — это, это...

— Я согласен: продвижение по служебной лестнице — заманчивая перспектива, но только не для меня. Следователь, как я это мыслю, призван выполнять функции воспитателя, педагога, а педагог и администратор — понятия несовместимые. Понял? И ни к чему мне административно-начальственные должности.

— Прости, — Соснин безнадежно махнул рукой, — я-то к твоим завихрениям человек привычный, а Хамидову, да и другим, это наверняка не понять. Итак, твое кредо — следователь, а администраторами пусть назначают тех, кто в следствии не волокут. Верно я понял? Считаю своим долгом предупредить тебя, Арслан Курбанович, что при сложившихся обстоятельствах необходимо срочно осуществить комплекс профилактических мероприятий, дабы уберечь твою ВНС.

— Что? ВНС? — не понял Туйчиев.

— Вегетативную нервную систему, то есть, — растягивая каждое слово, произнес Николай. — Учитывая вашу занятость теоретическими проблемами исследований «кто есть кто», беру это на себя.

На следующий день Соснин принес в кабинет Туйчиева аквариум, в котором плавали яркие рыбешки, и, не говоря ни слова, переставил телефон, а на его место установил этот завораживающий сосуд. Арслан недоуменно следил за действиями друга. Лишь когда Николай с чувством исполненного долга сел и закурил, Туйчиев тихо спросил:

— Что все это значит?

— Первое мероприятие по защите твоей нервной системы, — невозмутимо сказал Николай. — Учти, оно имеет прямое отношение к эмоциям.

— Мне кажется, что кто-то из нас... — Арслан выразительно покрутил пальцем у виска.

— Ты, Арслан, почаще смотри на рыбок, и тебе ничего казаться не будет.

— Может, объяснишь — к чему все это?

— Вот это другой разговор. Объясняю популярно. Ученые установили, что аквариумные рыбки успокаивают нервную систему. Ты у нас в министерстве видел в холле аквариумы? — Арслан утвердительно кивнул. — Ты думаешь, это для интерьера? Глубоко ошибаешься. Работа наших коллег, как тебе известно, требует больших затрат нервной энергии, а рыбки помогают ее восстанавливать. Скажем, ничего у тебя не получается с делом, ты нервничаешь. Несколько минут наблюдений за рыбками, и ты полностью восстанавливаешь работоспособность.

Так и прижились рыбки в кабинете Арслана, а Николай всякий раз, когда входил в кабинет, спрашивал, кивая на аквариум:

— Помогает?

— Еще бы! Только благодаря им держусь.

До назначенной встречи у Зарецкого оставалось еще два часа, но Владимир Константинович Барабанов стал потихоньку собираться: не терпелось похвастаться случайно приобретенной монетой. Вчера он прилетел из Самарканда, куда ездил по делам службы, и вот там два дня назад, когда он направлялся в гробницу Тамерлана, ему на голову упал нетяжелый пушистый предмет. Он остановился и с удивлением обнаружил обыкновенную лянгу, в какие обычно играют мальчишки. Он посмотрел по сторонам, хозяева лянги, их оказалось трое, робко выглядывали из-за огромного карагача. Старшему было лет восемь

«Вот я вам!» — погрозил Барабанов, сжимая в руке пушистый комочек.

Мальчишки стояли на почтительном расстоянии в надежде на милость. Прежде чем вернуть лянгу, Барабанов раскрыл кулак и обнаружил: грузилом служила полуистертая монета, ему не известная. В двух местах она была проколота насквозь и медной проволокой привязана к лохматому куску. Что-то внутри подсказывало Барабанову, что отдавать находку не следует, но ведь это будет несправедливо.

«Кому эскимо, свежее эскимо! Па-а-дходите!» — услышал он надрывный крик молодого чубатого парня, толкавшего перед собой тележку.

Мелочи в кармане оказалось как раз на три порции, так что разменивать пятирублевку не пришлось, и Барабанов протянул малышам три палочки. Мальчишки не заставили себя долго ждать, подбежали и с достоинством взяли мороженое.

— Я беру ее себе, хорошо? — спросил Владимир Константинович и положил лянгу в карман.

Мальчишки дружно закивали, вполне удовлетворенные обменом.

...В комнату вошла Полина.

— Володя, ты не будешь меня ругать? — жена прильнула к нему, погладила по голове, сняла с пиджака пушинку.

— А что? — насторожился Володя, Владимир Константинович. Мало ли чего можно ждать после такой преамбулы.

— Пока ты был в командировке, я решила сделать тебе сюрприз. Знаешь, сейчас очень модны серебряные комплекты. Посмотри, какая прелесть! — Полина, восторженная, крутилась перед мужем, чтобы он мог оценить украшения. Вот только теперь-то он их и заметил.

— Ты продала золотые украшения, чтобы купить серебряные? — высказал фантастическое предположение Барабанов.

— Я нашла изумительного ювелира, — не считая нужным отвечать на нелепые вопросы, спокойно сказала Полина. — Он любезно согласился за сто пятьдесят рублей...

— За сто пятьдесят?!! — У Барабанова перехватило дух, будто высоко взлетел на качелях.

— Это даром, Вовочка, другие берут дороже. Я отдала ему десертную ложку...

— Как, еще и наше серебро? — неудержимо с качелей летел теперь вниз Барабанов.

— Представляешь? На голубое поле бирюзы, огранованное ползущей серебряной змеей, опускается виноградная гроздь с лепестками. Камни Вера мне уступила за бесценок. По тридцати рублей за штуку. Два камня — на серьги, один — на перстень.

Так... Ясно... Змея и виноград. Постой-постой... Как там у Эзопа? «Лиса и виноград?» Сколько же все это стоит? Его умение безошибочно молниеносно складывать в уме пятизначные числа, умение, которым он так гордился, сейчас отказало ему: он не мог сложить все названные женой числа, чтобы узнать, наконец, стоимость украшений.

— А почему три камня? — спросил он, из последних сил демонстрируя наивность. — Ведь нужно четыре.

— Четыре? — удивилась Полина, и капкан захлопнулся.

— Два — в уши, один — на палец и один — в нос. Помнишь, на острове Пасхи в «Клубе кинопутешествий»?

— Не болтай глупости, — строго оборвала жена. — Если жалко — так и скажи. Подумаешь, какая-то никчемная монета — три копейки ей красная цена в базарный день.

Змея сползала с ободка серьги, шипела, словно изготавливалась к прыжку. Холодея от предчувствия надвигавшейся катастрофы, Барабанов зажмурился. Спрашивать страшно, но оставаться в неведении еще страшней. Может, ему послышалось?

— Ка-к-кая монета? — с трудом вымолвил он.

— Да я тебе вот уже час как толкую: ложки не хватило, я взяла у тебя в кляссере монету. Там были две совершенно одинаковые, я и подумала: зачем тебе две?

Змея, шипя, ужалила его и снова взобралась на ободок серьги, а он как-то неловко, боком, начал оседать на диван.

— Вовочка! Что с тобой? Что с тобой, Вовочка? — запричитала Полина, бережно подложив под голову мужа шелковую подушку. — Тебе плохо? Сердце? Капли дать? — Она накапала сорок капель валокордина, присела рядом. — Эти командировки тебя доконают. Может, «скорую» вызвать?

— Возможно, она уже не успеет... — прохрипел Барабанов.

Лишь через час он пришел в себя и отправился к Зарецкому.

Примерно в то же время в другом конце города собирался в гости к Зарецкому еще один человек — нумизмат Виталий Николаевич Петрунин, преподаватель математики индустриального техникума. Собственно, ему еще до конца не было ясно, состоится ли визит. Высокий, худощавый, начинающий седеть брюнет, он стоял у трюмо и нервно пытался завязать галстук, — у него ничего не получалось, плохое предзнаменование. Дикая ситуация: чем старше он становился, тем больше ограничивалась его свобода. Прямое нарушение конституционных гарантий, думал он. Виталий Николаевич женился поздно, и поэтому процесс привыкания к оковам супружества проходил у него болезненно. Привыкший распоряжаться собой и своим временем по собственному усмотрению, он внезапно оказался перед выбором — выдерживать изнурительные сцены Нины Сергеевны или сидеть, словно на привязи, дома. Жена справедливо полагала, что ему должно быть интересно с ней. Домоседка, она удивлялась, какие дела могут влечь супруга и уводить от уютного семейного очага. Его хобби вызывало искреннее недоумение: взрослый мужчина возится с какими-то никчемными медяшками. И несмотря на неоднократные объяснения, она упорно называла его почему-то филамизматом, а он, естественно, возмущался.

Несколько месяцев назад его институтский сокурсник Клим Сорокин устраивал мальчишник, и Виталий Николаевич с сожалением сказал: «Я не смогу: до́ма, знаешь...» — И многозначительно махнул рукой.

Клим удивился:

«Ну ладно, на холостяцкую вечеринку тебя не пустят, но на свадьбу-то разрешат пойти?»

«Какая свадьба?» — не понял Петрунин.

«Сейчас мы тебе выпишем увольнительную. — Сорокин подошел к газетному киоску и купил открытку с изображением на ней двух обручальных колец. — У вас на работе есть холостые или незамужние члены коллектива?»

Выяснилось, что есть. Сорокин тут же заполнил четким чертежным шрифтом приглашение на «торжество по случаю бракосочетания Сергея и Веры».

«Адрес укажем подальше, в новом микрорайоне с непроторенными автобусными маршрутами. Скажешь, грязища там по колено, а таксисты не хотят везти: обратно порожняком надо ехать. Ты же сам говорил, что жена никуда не ходит, не любит ходить. Вот тут ты сразу двух зайцев убьешь. Тогда уж точно не поедет — это во-первых, а во-вторых, посидим капитально. Потом скажешь — выбраться не смог на большую землю».

Все прошло гладко, в строгом соответствии со сценарием Сорокина. Петрунину понравилось, и он еще несколько раз выписывал себе увольнительную на свадебных открытках. Но месяц назад отработанный до мелочей вариант дал сбой, причем по его вине. Днем позвонил Сорокин, намечалась пирушка.

«Ты знаешь, Нинуля, — протягивая приглашение, пожаловался Виталий Николаевич, — эти свадьбы мне начинают надоедать. Да и расходы на подарки. А не идти нельзя. Кровная обида будет».

«Позволь, — жена подозрительно вскинула брови. — Вера и Сергей? Да ведь ты уже был на этой свадьбе. Месяца три назад. Я и адрес запомнила».

Угораздило же! Надо срочно искать выход.

«Понимаешь, я и говорить-то тебе не хотел. Не повезло Сереге. Первая жена через месяц ушла от него».

«И он так быстро оправился от удара?»

«Молодежь сейчас вся такая, долго не печалится», — заверил Виталий Николаевич.

«А он что, специально выбрал девушку с таким же именем, как у первой жены?» — невинно осведомилась Нина Сергеевна.

«Наверное, просто совпадение, — после некоторого раздумья сказал Петрунин. — А может, просто захотел, чтобы напоминала. Хотя, — спохватился муж, — чего напоминать-то, если ушла».