Бойтесь данайцев

— Что за глупости ты несешь! — в свою очередь возмутилась Юля. — Откуда ты знаешь, на какой день она его привела? Ах, Софья Михайловна сказала, ну она-то уж всё про всех знает. — Юля уже не скрывала своего раздражения. — А на какой день знакомства, по-твоему, можно пойти на ночь к женщине, чтобы это не считалось развратом? На пятый? На седьмой? На сто двадцатый? Чушь вселенская! — блюдце выскользнуло из Юлиных рук и вдребезги разбилось в раковине.

— Ну, знаешь, ты уже слишком... — укоризненно качает головой мать.

— Брось, пожалуйста, — в сердцах отвечает дочь и выскальзывает из кухни.

Юля зашла к себе в комнату, села за письменный стол и обхватила голову руками. Хотелось спать, но ложиться страшно: последнее время ей снился один и тот же сон. Будто сидит она в громадной черной пещере у огня; на вертеле жарится мясо. Под ногами у нее медвежья шкура, но ни она, ни огонь не спасают от ледяного свистящего ветра. Переворачивая время от времени над очагом мясную тушу, она зорко поглядывает на своих детей, все они забились по углам. Их много, человек десять и, блестя глазами, они жадно поглядывают на мясо. Нет только младшей среди них. Куда подевалась О-ю? Слышится тоскливый вой волка у входа в пещеру, но она знает: он не мог съесть дочь, которая часто играет с ним, расчесывая густым гребнем слежавшуюся шерсть, а то и вскарабкивается на волка и тот мчится вдаль к лесу, но всегда возвращается с крошкой, крепко держащейся за загривок. Так где же она? Юля снимает мясо с вертела, отрывает от него загрубелыми руками куски и кидает их детям. Затем медленно поднимается и выходит из пещеры на морозный воздух. Осторожно ступая босыми ногами по снегу, она постоянно оглядывается по сторонам. Все дальше уходит она от пещеры, которая превращается в черную точку, но девочки нигде нет...

В этот момент она обычно просыпается с сильным сердцебиением и долго лежит в темноте, вживаясь в реальность, где нет О-ю и некого жалеть. «Как ваше имя, как ваше отчество? Я — одиночество».

Тихо, на цыпочках, заходит мама в комнату Юли.

— Я не помешала? — спрашивает она шепотом. Юля молчит.

— Можно я зажгу свет? — в голосе матери и жалость к себе и боль за дочь. Конечно, при всем своем бескрайнем материнском чувстве, которое, впрочем, хорошо уживается с эгоизмом, проистекающим от страха потерять дочь, отдать ее чужому человеку, Ирина Федоровна где-то интуитивно понимает, что большая часть вины за сегодняшнее положение единственного чада лежит на ней. Она всегда находила изъяны в молодых людях, от которых не было отбоя у Юли, начиная со старших классов и кончая учебой в институте культуры. Один шмыгал носом, у другого, вообще, был слишком большой нос, третий, если оценить, что говорила о нем дочь, смахивал на хитреца, ну, а четвертый был скряга и к тому же на один сантиметр ниже Юлечки. Дети, разумеется, от такого брака пошли бы шмыгающие, с большим носом, себе на уме и жадные.

— Я хотела... — начала было мать, но дочь резко оборвала ее.

— Избавь меня, пожалуйста, от ценных советов: я слишком долго ими пользовалась и результаты налицо.

— Да, но, — попыталась возразить Ирина Федоровна, — ведь могут вдруг появиться дети.

— Вдруг! — истерически расхохоталась Юля. — Терпеть не могу ханжей. Не хочешь ли убедить меня, что я — результат непорочного зачатия?

— Господи! Что она несет, — возмутилась мать. — Да как ты смеешь мне такое...

— Смею, смею, — срывается на крик Юля, внутренне уже жалея о сказанном. Матери слышать такие намеки было действительно больно. Она никогда не рассказывала дочери об отце. Конечно, не исключено, что о нем нельзя было сказать доброго слова, но сейчас Юля невольно мстила матери за свое незнание.

Никто из нас, думала Юля, когда мама ушла, не умеет пользоваться маленькими радостями жизни, но зато мы превосходно научились, благодаря неуживчивости и резкости характера, превращать мелкие жизненные невзгоды в настоящие несчастья. Жить дальше под одной крышей с матерью — значит поставить крест на какой-либо перспективе вообще. Надо размениваться.

Так она и сказала наутро матери. Ирина Федоровна сначала поразилась, затем обвинила дочь в черной неблагодарности, потом расплакалась, надувшись, перестала разговаривать и, наконец, стала умолять не делать этого, а она, мол, обещает больше не вмешиваться в жизнь дочери, пусть делает, что хочет. Но Юля была непреклонна. Она слишком хорошо знала маму и не сомневалась — прояви она сейчас слабость — потом все пойдет по накатанной колее.

Юля долго и безуспешно искала обмен, пока не вышла на маклера, который за тысячу рублей предложил ей вариант довольно дикий по нормальным понятиям. Найти маклера ей помог ее новый знакомый, человек пожилой и семейный, но страстно домогавшийся взаимности. Ермаков же убедил ее взять у него в долг.

На десятый день после того, как Юля разъехалась с мамой и обосновалась в крошечной комнате старого фонда с «удобствами» во дворе (мама переехала в однокомнатную секцию), Ирина Федоровна пришла ее навестить, заболела и осталась у дочери. «Цирк зажигает огни», сказала Юля, когда врач запретил Ирине Федоровне двигаться. Теперь она ставила себе раскладушку на ночь, а мама спала на тахте. Что она выиграла от этого обмена? Раньше у нее хоть была отдельная комната. Так продолжалось несколько дней, пока маме не стало лучше, и Юля с плохо скрываемым облегчением перевезла Ирину Федоровну в ее квартиру.

— А вот и вторая ласточка! — стоя в дверях, Манукян небрежно помахал конвертом, затем подошел к столу и с полупоклоном протянул его Соснину. Прихватив стоявшую перед Николаем начатую бутылку минеральной, Манукян жадно припал к горлышку и, осушив содержимое, переключил кондиционер на «сильно» и плюхнулся на стул в углу. — Создается впечатление, что, кроме меня, здесь никто не работает. Или это обманчивое представление? — спросил он, обращаясь к себе. — Может, мираж? Ведь сегодня тридцать девять в тени. По Цельсию. А по Фаренгейту еще больше. Если это вообще возможно.

— Что там у него? — после длительной паузы обратился Туйчиев к Соснину. — Чем это так энергично хвастает не очень воспитанный, но подающий надежды друг?

Но Соснин не спешил с ответом, он внимательно осмотрел конверт. Адрес точный: «Здесь, Садовая, 24, кв. 8, Павлюченко Галине Георгиевне». Вместо обратного адреса — замысловатый росчерк. Отправлено четверо суток назад в районе 112 почтового отделения. Поступило сегодня. «Это ж надо, внутри города с улицы на улицу четыре дня ползет!» — чертыхнулся Николай. Он аккуратно отрезал ножницами угол, вынул сложенный вчетверо лист и прочитал вслух: «Уважаемая Галина Георгиевна! Не преследуя цель причинить вам боль, хотели бы тем не менее открыть вам глаза на человека, который, называя себя вашим мужем, обманывает вас на каждом шагу. Зовут ее Вера Аверченко, живет в Самарканде. Проверить эти данные можно без особого труда. Ваши истинные доброжелатели».

— Значит, все-таки Вера. Чудненько. А то ведь она обратный адрес на бланке телеграммы вымышленный написала. Теперь проще, — облегченно вздохнул Туйчиев.

— А еще говорят, анонимки писать нехорошо! — откликнулся Манукян из своего угла. — По-моему, Николай Сергеевич — давний и убежденный ниспровергатель подметного жанра.

— Я и не отрицаю, мне всегда хочется бегом мчаться к рукомойнику, как только подержу эту мерзопакость.

— Чистоплюйство все это... Разве мы не черпаем информацию из загаженных источников?

— К сожалению, приходится, — вздохнул Соснин. — Но от этого грязная деятельность анонимщиков не становится чище. Ведь, проверяя все сигналы — а среди них немало клеветнических, — мы так или иначе пачкаем порядочных людей, ставим под сомнение их доброе имя. А кто ответит за инфаркты и другие тяжелые последствия такой деятельности?

— Но, согласитесь, проверять выборочно — значит упускать возможность выявить преступление. А кто мешает нам привлекать за клевету, если сигнал не подтвердится? — успокоил его Манукян.

— Ты ставишь проблему с ног на голову, — вмешался Туйчиев. — Забываешь о презумпции невиновности. Между прочим, конституционный принцип.

— Этот принцип заложен на перспективу. Мы еще до него не доросли, — горячился Соснин. — Не могут еще наши люди открыто бороться со злом, за себя боятся. И правильно, между прочим, делают. Примеров тому — оглянись назад — множество. А то, что сейчас можно говорить то, что думаешь, не до всех доходит. Вот и прячутся за безвестность и сразу оказываются по одну сторону баррикад с негодяями.

Арслан вдруг вспомнил одно из своих первых дел. Невысокую, худощавую женщину, сидевшую перед ним в теплой не по сезону кофте. На коленях она держала большой, видавший виды портфель.

— Я снова вызвал вас, чтобы продолжить наш разговор. — Туйчиев отодвинул от себя бумаги и внимательно посмотрел на посетительницу.

— Надеюсь, вы не надолго меня задержите, у меня скоро урок, дети ждут.

— Да, дети, — произнес Арслан, пытаясь подавить вдруг нахлынувшее чувство брезгливости, той самой брезгливости, которая охватывает человека при виде мокрицы.

В течение нескольких последних месяцев какая-то «группа родителей» усиленно бомбардировала письмами партийные организации области, редакции газет и облоно. В этих письмах шла речь о вопиющих безобразиях, имеющих место в одной из школ. Авторы сообщали, что школа превратилась в рассадник черных дел и низменных страстей, а ученики — в законченных бандитов. Учителя, как указывалось в письмах, уже давно потеряли облик педагогов: бьют детей, сквернословят на иностранном языке (учитель английского) и ходят со старшеклассницами на танцы.

В области забили тревогу. Была создана комиссия для проверки деятельности школы. Изложенные в письмах факты не подтвердились. Однако «группа родителей» продолжала трудиться в поте лица: почтальоны аккуратно приносили по утрам в самые различные инстанции голубые конверты без обратного адреса.

Директор школы, о которой шла речь во всех письмах, тоже получила письмо. Заботливо поинтересовавшись ее здоровьем, писавший, между прочим, советовал не выходить вечером на улицу, так как ему, автору, из совершенно достоверного источника стало известно, что директора проиграл в карты сын одного из педагогов школы. В конце письма выражалось соболезнование по поводу готовящейся расправы и сожаление о том, что адресату уже ничем нельзя помочь. Старый педагог, проучительствовавшая около сорока лет, прочитав письмо, слегла и вот уже около месяца в тяжелом состоянии находилась в больнице.

Прошла неделя с тех пор, как Туйчиев, получив в свое производство это дело, вел поиск авторов писем. Несколько раз приходил Арслан в школу, беседовал с преподавателями, присутствовал на педсовете, где обсуждался вопрос о письмах. Учителя требовали найти и наказать клеветников.

Тогда же возникло подозрение, что грязные анонимки пишет один из преподавателей школы — Калинкина. Вчера было получено заключение экспертизы — тексты писем выполнены Калинкиной.

«Знает ли она, что нам известен автор? — думал Туйчиев. — Наверное, догадывается. За ее показной непринужденностью и даже бесцеремонностью прячется страх. Он проявляется и в беспокойно бегающих глазах, и в нервной дрожи пальцев, беспрестанно гладящих ручку портфеля. Чему может научить детей такой педагог?»

— В ходе прошлой беседы вы, гражданка Калинкина, клеймили позором анонимщиков. Должен ли я понимать это как раскаяние в совершенном вами преступлении?

— Я вас не понимаю! — возмутилась Калинкина.

— Понять меня совсем не сложно: согласно заключению экспертизы все эти письма, — Арслан протянул Калинкиной голубую пачку, — написали вы.

— Я не могу признать себя автором этих писем. Любой грамотный человек скажет вам, что между почерком, которыми они выполнены, и моим нет ничего общего.

— Вы правы, — неожиданно согласился Арслан Курбанович. — Между вашим обычным почерком и этим почерком действительно нет ничего общего. Но все дело в том, что вы писали левой рукой. Пожалуйста, ознакомьтесь с заключением эксперта.

Калинкина, близоруко щурясь, очень долго изучала заключение. Затем медленно, как-то сразу сникнув, положила его на стол.

Да, она писала. Почему? Да потому, что ее жестоко обидели: раньше она, кроме основной своей работы, получала в школе еще полставки, выполняя обязанности второго завуча. А потом эти полставки передали другому педагогу. Можно подумать, что та будет работать лучше.

— И тогда вы решили облить грязью весь коллектив, встали на путь злостного клеветничества?

— Весь вопрос в том, какое содержание вы вкладываете в понятие «клевета», — огрызнулась Калинкина.

— Я вкладываю в это понятие то же содержание, что и Уголовный кодекс, предусматривающий ответственность за распространение заведомо ложных, позорящих другое лицо измышлений. Или, может, вы считаете, что в ваших анонимках есть правда?

— Есть... немного.

— Правды не может быть немного или много. Правда только одна, — голос следователя был по-прежнему спокоен, только стал немного тверже. — А если ее нет, то есть ложь и клевета на своих товарищей по работе, на советских учителей. Это вам понятно, гражданка Калинкина?

— Но я и не подозревала о том, что мои действия являются уголовно наказуемыми... — пыталась выкрутиться клеветница.

— К счастью, незнание закона не освобождает от ответственности...

— С тобой можно согласиться лишь отчасти, — вздохнул Арслан, оторвавшись от воспоминаний. — Ясно одно! Анонимки пишут потому, что их проверяют. Знай пасквилянт, что его подметное письмо, не читая, бросят в корзину, разве будет он изгаляться? Но диалектика заключается в том, что, во-первых, надо проверять анонимки хотя бы для того, чтобы наказать клеветника, а, во-вторых, мы не можем бросать в корзину письма тех, кто еще не может подняться до высокой гражданственности и открыто разоблачить преступника и вынужден поэтому взывать к справедливости анонимно. Иначе вместе с его письмом в корзину полетит реквием по истине и справедливости. А это, в свою очередь, будет означать, что мы перечеркиваем возможность победы Добра над Злом.

...Вечером по телетайпу пришло сообщение из Самарканда: «Аверченко Вера Никоновна, 1959 года рождения, не замужем, работает калькулятором в столовой, проживает с матерью по адресу: ул. Солнечная, 9. В настоящее время находится в трудовом отпуске. Со слов матери, выехала в неизвестном направлении. Зам. начальника ОУР ГОВД майор Хакимов».

По деланному безразличию, скучающему виду и хитрому прищуру Николая Арслан безошибочно определил: тот пришел с хорошими известиями. Но виду не подал и спокойно спросил:

— Как поживают безумные идеи?

— Прекрасно, — расплылся в улыбке Соснин и положил перед другом часы.

— Подарок? — недоуменно спросил Арслан.

— Вот именно, — торжествующе ответил Николай.

— Спасибо, но у меня...

— Знаю, знаю. У тебя часы есть. Но это подарок не тебе. Посмотри на обороте.

Арслан взял в руки часы, на задней крышке было выгравировано: «Анатолию Петровичу Гринкевичу в день пятидесятилетия от сослуживцев».

Туйчиев еще раз прочел надпись, повертел часы в руках, внимательно вглядываясь, словно надеясь получить еще какие-то сведения, и, протянув их Соснину, вопросительно посмотрел на него.

— Ваш немой вопрос принял, — Николай взял часы и положил их на стол перед собой. — Спешу удовлетворить возникшее любопытство. Итак, знаком ли вам некто Малов Владимир Александрович, он же — Малков Владимир Александрович, — увидя как Арслан нетерпеливо поморщился, Николай поспешил успокоить его: — Уже скоро... Он же — Панкин Павел Александрович, а короче — Каланча?

— Не имел чести, — ответил Арслан.

— При задержании этого профессионального карманника нашими ребятами у него изъяты эти часы. Думаю, что комментарии излишни.

— Не совсем, — спокойно ответил Арслан. — Если ты имеешь в виду, вернее, связываешь обнаружение часов у преступника с фактом попадания в больницу с сотрясением мозга Гринкевича, то непосредственного отношения к нашему делу усмотреть никак не могу.

— Хочу подчеркнуть прямое отношение и к делу и, главным образом, к версии, которую ты не очень уважительно счел сверхбезумной. — С этими словами Николай извлек из кармана бумажник и протянул его Арслану. — Прежде чем ознакомишься с содержимым, должен предупредить: бумажник также изъят у Каланчи.

Туйчиев раскрыл бумажник и вынул три новеньких водительских удостоверения. Ни в одном из них не имелось фотографий, хотя все реквизиты были заполнены.

— Хамраев Абдулла, — медленно вслух прочел Арслан и, отложив, взял следующий документ. — Сагидуллин Ренат Ибрагимович и, — он раскрыл третье удостоверение, — Ермаков Виктор Степанович. М-да, интересно.

— Посмотри на номер, — предложил Николай.

— Я уже обратил внимание: везде одинаковый и, главное, наш искомый — АБЦ 274051. М-да, интересно, — снова проговорил он. — Где же раздобыл все это Каланча, вернее, кого обчистил? Насколько я понимаю, клиенты ему координаты не оставляют.

— На сей раз ты ошибаешься. Было так. Каланча сел в такси, в котором уже были пассажиры. Двое. Один сидел рядом с водителем, поэтому Каланча уселся сзади. Вот у этого соседа он и вытащил часы и бумажник. Между прочим, интересная деталь: по мнению Каланчи, сидевшие в такси пассажиры знали друг друга. Тот, что сидел впереди, очень торопился и сошел у обувного магазина. Что же касается координат, они известны: Гринкевич Анатолий Петрович.

— Ты хочешь сказать, — в голосе Арслана чувствовалось нескрываемое удивление и одновременно радость, — что...

— Вот именно, — не дал ему договорить Соснин, — и часы, и бумажник Каланча вытащил у одного, как ты выразился, клиента. Так что давай вплотную раскручивать Гринкевича.

— Подожди, не торопись, — радость в голосе Туйчиева сменилась глубоким сомнением. — Ты считаешь, что тогда, в конце июня, Гринкевич был ограблен и попал в больницу вследствие нападения. Умолчал же он об этом, — Арслан кивнул на лежащие перед ним водительские удостоверения, — по понятной причине. Но учти, Каланча — карманник, а не грабитель. Публика же эта не очень склонна менять узкую специализацию. Вот и не сходятся у нас концы с концами.

— Это у тебя не сходятся концы с концами, потому что ты решил увязать воедино попадание Гринкевича с травмой в больницу и похищение у него часов и бумажника. — Николай разгорячился, вскочил с места, несколько раз быстро прошелся по кабинету и снова сел. — Ты сказал — ограбление, а не я. Не могу сказать точно, что произошло с Гринкевичем в тот вечер, скорее всего, он говорит правду, но Каланча обчистил его в такси. Выходит, все сходится, товарищ старший следователь.

— Да ты не горячись, — успокоил друга Арслан, — я ведь на прочность проверяю твои построения.

— Ну и как? — умиротворенно спросил Соснин.

— Ничего, еще стоят, — улыбнулся Туйчиев. — Давай лучше с учетом данных определим наши дальнейшие действия.

— Я же сказал: надо раскручивать Гринкевича.

— Верно, но как? В лобовую атаку не пойдешь.

— Это уже по твоей части.

— Пожалуй, с Гринкевичем надо пока говорить о часах. При необходимости сделаем очную ставку с Каланчой. Как думаешь, он опознает Гринкевича?

— Об этом я с ним еще не говорил. Все равно его надо допрашивать, тогда и выясним.

— Согласен. Если Каланча на очной ставке подтвердит, можно будет начать разговор и об удостоверениях. Но сначала направим их на экспертизу. Родные ли они, с одного клише или...

— По всему видать — родные, — проговорил Соснин, — но чем черт не шутит. Всякое бывает. Экспертиза, конечно, нужна, а «или» не надо.

— Пока же надо выходить на заказчиков, что ни говори — они ближе всех к изготовителю. И знаешь, — помолчав, добавил он, — было бы очень здорово, если бы удалось установить второго пассажира такси, который сошел раньше. Его показания подкрепили бы этот эпизод. Кто знает, как поведет себя Гринкевич. Хотя понимаю, найти почти невозможно. Займись, у тебя это здорово получается. Не возражаешь?

Соснин, слегка улыбнувшись, согласно кивнул.

Вопрос о часах поверг Гринкевича в смятение. Он весь сжался, и так уже не распрямился до конца допроса.

— Все же уточните, при каких обстоятельствах и когда вы потеряли свои часы? — повторил вопрос Туйчиев.

— Я не могу точно сказать. Одно звено браслета было непрочным, расходилось. Все время хотел заменить браслет, но так и не удосужился. — Теперь он смотрел остановившимся взглядом не поверх головы Туйчиева, как в первый раз, а куда-то в переносицу. — Какое, впрочем, это имеет значение?

— Вы так и не сказали: до или после вашей госпитализации?

«Боже, — мучительно думал Гринкевич, — где взять силы, чтобы перенести это!.. Рассказать все? Никогда. Надо держаться, во что бы то ни стало держаться. Во имя моего дорогого мальчика держаться... Почему же они так интересуются происшедшим в тот злополучный вечер? Неужели им известно?.. Вряд ли. Держаться, только держаться... Мне все равно, но имя Лешеньки должно остаться незапятнанным...»

— До госпитализации или после, спрашиваете вы, — после затянувшейся паузы повторил Гринкевич, и, уже не раздумывая, сказал: — Конечно, после.