– А мой клиент, – продолжил второй, – ответил на звонок по личному мобильному. Взрыв! И головы как не бывало!

– Но почему вы думаете, что… – только и начал двутельный, но его перебили.

– Наши клиенты уже были близки к окончательному примирению. В качестве первой совместной акции должно было стать освобождение области от этих пионеров… – разъяснил второй.

– Но пионеры сыграли на опережение, – продолжил первый.

– У них была информация, – кивнул второй. – И возможность подменить мобилу или всунуть в нее заряд.

– И достать такую винтовку. – Первый съел листик салата.

– Но это все вне нашей компетенции. – Второй тоже съел листик.

– Зато мы знаем, что вы, по поручению Ильи Петровича, собирались выйти на контакт с этими лесовиками. – Первый чуть наклонился вперед. – Я говорю про разбойников…

– Только не говорите, что это неправда. – Второй тоже наклонился вперед. – Понимаете, после долгих лет работы с клиентом становишься почти членом семьи, знаешь о таких вещах…

– Семьи во всех смыслах, – сказал первый. – С вами все равно бы встретились наследники наших клиентов и попросили бы ускорить поиск контактов.

– Но они обуреваемы жаждой мести! – патетически воскликнул второй.

– Или очень рады переменам и своему продвижению и просто продолжают начатое дело, – снизил пафос первый.

– А мы хотели бы вам помочь приобрести эти контакты и…

– И в тот же момент предостеречь. Главарь разбойников имеет на вас зуб.

– Это – Дударев, сын полковника, Дударев-младший. Вы же представляли в суде интересы товарищества помещиков. Вы отняли у полковника дом…

– И ускорили его смерть!

Вот так новости! «Мне не хватает только персональных врагов! – думал двутельный. – Моя работа – ничего личного, а враги появляются. Я же пешка, пешка, пробивающая оборону, я же никто, только мелочь, а враги… Как это нехорошо, как это неприятно, мне могут устроить какую-нибудь пакость, вываляют в перьях или что-то похуже… Похуже…»

Двутельный сидел за столом один, коллеги, оставив папку с документами, заплатив – каждый – свою треть – по счету, покинули кабинет ресторана. Двутельный сидел и думал, что удача вновь выкинула фортель, вновь, обернувшись птицей яркой расцветки, перелетела на дальнее дерево, оставив в его руке блестящее, тускнеющее от долгого и пристального рассматривания перо. Он раскрыл папку, увидел фотографию Дударева-младшего. Это была фотография из личного дела. Молодой человек в погонах лейтенанта. Ничем не примечательное лицо. Разве что – горькие, глубокие носогубные складки.

Двутельный подумал, что это, возможно, предвестие трагической судьбы, прогнал лирические мысли и углубился в чтение. Отвлек его официант, вежливо интересовавшийся – не нужно ли чего? Двутельный через плечо посмотрел на официанта, чья предупредительность и профессиональная сноровка произвели впечатление и на него самого, и на его коллег: официант словно угадывал их желания, обслуживал тактично, возникая словно из-под натертого пола кабинета ресторана именно в тот момент, когда в нем возникала нужда.

– Нет, – ответил двутельный. – Хотя – чашечку кофе… – И перевернул очередную страницу.

Для него полнейшим сюрпризом оказалось то, что сын полковника Дударева числился как без вести пропавший в Боснии, где он проходил службу в Международном подразделении по разминированию. Так-так…

Запрос Министерства обороны РФ, запрос Министерства иностранных дел. Отчет командира подразделения, отчет непосредственного начальника. Ответ из Брюсселя, ответ из… – Но если он пропал на Балканах, то как оказался в наших лесах? Откуда деньги? Кто еще в шайке? Откуда винтовки, взрывчатка? Что ему нужно? Что им движет? Чувство мести? Это – ладно, а вот если еще желание восстановить справедливость, тогда пропавший без вести в Боснии и объявившийся так некстати на Родине Дударев-младший становится по-настоящему опасным.

– Ваш кофе! – услышал двутельный голос официанта.

– Спасибо. – Двутельный вложил в кожаную книжечку со счетом и подготовленными для расчета деньгами еще одну купюру.

– Сдачи не надо, – сказал двутельный, углубляясь в чтение справки от Интерпола.

– Благодарю! – тихо ответил предупредительный официант.

Двутельному, доверенному лицу Ильи Петровича, были раскрыты многие потайные механизмы. Конечно, двутельный не знал всего. Но уже того, что он знал – только того, что было связано с гибелью жены генерала, Машиной мачехи, матери Никиты, было достаточно, достаточно для… – двутельный замирал. – Стакан с хорошей порцией «Гленливет» в левой руке, «Дон Мигель» – в правой, – ну да, для того, чтобы в стакане всегда был «Гленливет», а коробка с сигарами всегда была полна, а также для того, чтобы – в случае если двутельный не будет держать рот на замке – получить пулю. Или как там Шеломов, специалист по организации автокатастроф, предпочитает действовать? Двутельный сам за руль садиться не любил, вождение машины его отвлекало, он – или пешком, или с нанятым шофером, или на такси. Что ж, на пешеходов сплошь и рядом наезжают, а нанятый шофер или таксист для Шеломова не помеха.

Умереть раньше времени ужасно. Но кто знает – пришло твое время? Время всегда не твое, всегда. Смерть всегда приходит не вовремя. У смерти – свое время, у жизни – свое. Ты живешь на границе этих времен. Идешь по тонкой линии. Тебя толкает то туда, то сюда. Грезишь об устойчивости. И понимаешь, что тебе ее не обрести. Как не проболтаться в таком состоянии? Как сдержать язык за зубами? Как?

Может – вновь начать сочинять, выболтать все в романе, сюжет-то готовый, настоящий сюжет. Но слишком давно оставил попытки писать, стишки – не в счет, рассказы хвалили в столичном журнале, говорили, что можно было бы дать целой подборкой, если только… но не было времени, так, кое-что поправил, а надо было все по-настоящему переписать; тут же – и переписывать ничего не надо, нечего и придумывать – просто записать все буквально, пункт за пунктом и – что там роман! – киноэпопея, ни слова лжи, есть все – деньги, кровь, любовь, имя – крупными буквами в титрах, призы, гонорары, фестивали, надо только перестать пить в одиночестве, надо только перестать быть одиноким, одиночеству – бой, одиночество – вон, одиночество – враг, одиночеству – вой… Нет, нет, нет-нет-нет, ритм потерян, да, я писал именно стишки, стишкотворец, адвокат-стишкотворец, прошу любить и жаловать, съест ложку любого говна и попросит добавки, лишь бы ложка была чистой.

Двутельный сложил документы в папочку, снял со спинки стула пиджак и вышел вон из ресторана.

После концерта рок-певца двутельный решил остаться на ночь в столице. При выходе из кабинки туалета увидел того самого молодого человека в идеальном костюме и розовой рубашке. Молодой человек сушил руки. Двутельный, пытаясь сообразить – кого ему молодой человек напоминает? – подошел к раковине, открыл воду, а молодой человек вдруг повышенным тоном обратился к двутельному со словами, что случайно услышал обрывок разговора его с молодою особой и вот сейчас только – прежде было бы невежливо! – вынужден сказать, что рок-певец был в молодости не слесарем-сантехником, а газовщиком.

Двутельный же стоял на слесаре-сантехнике, отвечал несколько резко, но молодой человек вдруг показал себя тактичным и приятным собеседником. Вовсе не расположенным спорить. Он заговорил – предварительно отметив, что какая, в сущности, разница, кем был рок-певец до того, как начал зарабатывать миллионы, – о ничтожности прежнего опыта, даже – наследственности. Главное, по мнению молодого человека, было не в породе, не в накопленном, а в состоянии «здесь и сейчас», в побуждаемом этим состоянием желании настоящее изменить.

Двутельному хотелось сказать, что в состоянии «здесь и сейчас» находят свое проявление и опыт приобретенный, и опыт наследованный, что момент нынешний, текущий не может быть вырван из потока общего, но молодой человек несколько церемонно наклонил голову и оставил двутельного в одиночестве. Но при выходе из концертного зала на улицу, когда двутельный, вдохнув полной грудью влажного воздуха, соображал куда ему – к стоянке такси, к ближайшей станции метро, – возле него остановилась похожая на растянувшуюся в прыжке большую кошку машина. За рулем сидел молодой человек. Он сам предложил подвезти. Двутельный собирался снять на ночь номер в каком-нибудь отеле, но, взглянув на часы, увидел, что от ночи оставалось не так уж и много. И спросил – куда молодой человек направляется? Ответом было – ужинать. Возможно ли присоединиться? Конечно!

Молодой человек вжимал в пол педаль акселератора и лихо разрезал полуночный город. Они доехали до блиставшего огнями подъезда, ключи от машины были на лету пойманы парковщиком, молодой человек, накинув на плечи плащ, легко пошел ко входу. Двутельный подумал, что это неожиданное знакомство – кстати, одностороннее: имени молодого человека он пока не знал, хотя свое и назвал, – выглядит странным. Он смотрел на молодого человека, пытаясь по походке его определить сексуальную ориентацию, потом подумал, что предрассудки мешают жить в полную меру, и поспешил вслед.

В меню даже не были указаны цены. Молодой человек сразу уведомил двутельного, что за определенные услуги владельцы ресторана выдали ему гостевую карточку, по которой он и один гость его могут посещать ресторан со скидкой. И посоветовал выбрать мясо. Много мяса. И овощи. И вино. Это всего лишь веяние последних анемичных лет – мол, мясо вредно, а поздно вечером тем более. Это – чепуха! Все залить вином. Вот и будет здоровый образ жизни.

Их беседа текла легко. Молодой человек поинтересовался родом занятий двутельного, узнав, что тот – адвокат, заметил, что здесь, в зале ресторана, адвокатов немало, а про себя сказал, что оказывает консультационные услуги. Какие – не уточнил. Разве что дал понять, что обладает обширными связями. И в самом деле – многие из посетителей заполненного, несмотря на поздний час, ресторана приветствовали его как близкого знакомого.

Двутельный и молодой человек резали острыми ножами великолепно приготовленное мясо, поедали припущенные на пару овощи, пили очень темное, почти маслянистое вино, когда к их столику подошел некий высокий, с легкой проседью, с мешками под глазами человек. До этого двутельный несколько раз украдкой бросал взгляды в сторону столика, за которым сидел подошедший. Там было сразу несколько женщин, одна другой красивее. Их кавалер, теперь стоявший возле стола, сидел в тени, на мягких подушках глубокого дивана. Но вот он был рядом, и двутельный узнал в нем своего однокурсника, ныне – модного столичного адвоката.

Последнее дело однокурсника – процесс был проигран по всем статьям, а подзащитный, один из богатейших людей мира, получил-таки длительный срок – принесло однокурснику еще большую известность. Однокурсник мелькал везде и всюду с видом победителя, вел телепередачу, блистал манишкой на приемах, сидел в первых рядах на премьерах, интонировал так, словно тайн для него более нет, но о них он никому ничего никогда не скажет. И с двутельным, когда тот, собираясь в столицу на концерт, набрал его номер, разговаривал соответствующим тоном. Двутельный, прежде дававший себе слово, что, только почувствовав подобную интонацию, сразу отключит связь, говорил с однокурсником заискивающе. Похохатывал. Почти – лебезил. И – мучился. Но в конце концов нашел в себе силы, несколько раз сказав, что связь ни к черту, нажать кнопку «отбой». Однокурсник не сразу вспомнил его имя! Скотина!

И вот теперь однокурсник, на двутельного внимания не обращая, смотрел на молодого человека с выражением преданности, заискивающе улыбался. Молодой человек, даже не приподнимаясь со своего стула, подал однокурснику двутельного руку. Тот согнулся, руку торопливо пожал.

– Простите, что беспокою, – сказал однокурсник, еще более обнажая ровные, идеально обработанные зубы, – но мне хотелось узнать, могу ли я…

Молодой человек остановил его легким жестом.

– Я уже вам говорил: можете! Только теперь средняя ставка – четырнадцать. Если на месяц – двадцать шесть и три. Долгосрочные – около восемнадцати.

– Двадцать шесть и три?! – Сокурсник побледнел. – Но тогда я не смогу в срок выплатить проценты по предыдущим займам!

– Двадцать шесть и три, – повторил молодой человек и растянул в холодной улыбке губы. – Приятного вечера!

Сокурсник, так и не взглянув на двутельного, видимо – потрясенный услышанным, вернулся к своему столику. И там что-то зашептал придвинувшимся к нему красавицам.

– Как вы думаете – все ли продается? – отложив нож и вилку, спросил у двутельного молодой человек. – И все ли имеет денежный эквивалент? Возможно ли назначить цену за любовь, предательство, веру, уважение?

Эти вопросы всегда казались двутельному наивными. Он отпил глоток вина, промокнул губы салфеткой.

– Цена уже включена в самые неожиданные вещи, – сказал он, стараясь по возможности не показывать своего отношения к подобным вопросам. – И мы иногда этого и не замечаем. Кроме того, многие вещи не продаются за одну сумму, но стоит сумму увеличить, как торг становится уместным.

– А люди?

– Что «люди»?

– Люди продаются? Полностью? С их внутренним, как утверждают некоторые – неповторимым миром? – Молодой человек смотрел на двутельного в упор.

– Люди как раз и продаются лучше всего. – Двутельный хоть и прятал улыбку, но молодой человек заметил, как дрогнули его губы. – Это самый ходовой товар. Самый массовый. И они, как бы выразиться… Они пластичны. Те, кто продается, никогда не признаются себе в этом. Они просто изменяют ход своих мыслей. И думают…

– Что не их покупали, а они…

– Да, что это они купили покупавшего. Так они себя обманывают…

Две красавицы встали из-за столика сокурсника, оправили платья – голубое и красное, нацепили на холеные лица выражение радости, оптимизма, счастья.

– Выбирайте сейчас, – сказал молодой человек двутельному, кивая на красавиц.

– Что?

– Выбирайте сейчас, чтобы потом не пришлось меняться. Я меняться не люблю.

– В смысле?

– Вам какую? Голубую? Красную?

Двутельный посмотрел на красавиц. Они ему нравились обе. Он подумал, что молодой человек сейчас купит этих красавиц, купит его самого, а сокурсник, продавая молодому человеку женщин, надеется отсрочить платежи по процентам ростовщикам. Вот ведь дурак! Нашел у кого брать деньги! Или эти красавицы, давно купив сокурсника, от тоски и скуки покупают до кучи всех прочих, в их числе – молодого человека и меня самого. Или… Но кончаются все покупки утром, в перегаре, в какой-то квартире или – в номере гостиницы, все болит, вялый член безвольно болтается, отражение в зеркале неприятно, все неприятно, все-все…

– Здрасте, девушки! – молодой человек уже приглашал красавиц садиться.

Красавицы были молоды, но обращение «девушки», но это «здрасте»! Двутельный вскочил, вытер губы салфеткой, поцеловал ручки, подвинул стулья. Он старался загладить фамильярность молодого человека. Он – вот так номер! – не хотел участвовать в процессах купли-продажи. Во всяком случае – в этот вечер. Но галантен он был всегда. Всегда. Был. Ведь до того момента, с которого ко всей жизни двутельного можно было применить прошедшее время, оставалось совсем немного. По сравнению с вечностью, куда двутельный должен был насовсем провалиться. Часа три…

9

Получив по DHL лицензионную Fire-eagles, Маша с переменным успехом пыталась обезопасить свой замок от рыскающих по окрестным лесам безземельных крестьян. Следовало не допустить образования больших шаек. Против безземельных надо было совершать вылазки, а тут еще сосед предъявлял претензии на принадлежавшие ей пастбища и нужно было, в преддверии конфликта, заручиться поддержкой короля. Маша отправила королю письмо и, зная, что сосед также обратился к королю, пока, стоя на стене своего замка, развлекалась стрельбой из арбалета по темным фигурам безземельных. Не обратив внимания на ткнувшуюся в зубец крепостной башни стрелу, она взвела арбалет, но через несколько мгновений другая стрела пронзила ее предплечье. Маша вскрикнула. Иллюзия боли была очень сильна. Сняв шлем, осмотрела руку. Поняла, в чем дело. Рассмеялась, но сердце выпрыгивало из груди. Маша, вновь надев шлем, прицелилась. У кромки леса было несколько фигур. Маша пристально вглядывалась в каждую из них. Луки были у троих. Надо было определить – кто ее ранил. Маше показалось, что это был рыжебородый и синеглазый верзила. Она нажала спуск. Арбалетная стрела вошла синеглазому точно в переносицу, но Маша не успела обрадоваться: другой лучник, худой и темноволосый, отпустил тетиву, стрела запела в наушниках, всё перед Машиными глазами окрасилось красным, а потом Маша увидела себя на кровати под балдахином, в окружении печальных слуг; ранение госпожи было столь серьезным, что сама она уже не могла воевать, следовало приглашать наемных солдат, чтобы заплатить наемникам – уступать соседу пастбища, расставаться с кем-то из слуг, а они привыкли к Маше, да и расставаться – значит продавать, а продавать живых людей нехорошо, хоть дело и происходит в вымышленной стране в неизвестно какое время, но есть вечные принципы, и поэтому Маша теряла очки, из Белой леди рисковала превратиться в Черную, и приглашение на бал к королю, который к тому же не спешил с ответом на письмо, откладывалось, а значит, откладывался и танец с принцем, и тем более – свадьба с ним, а игру следовало – если собираешься победить – завершить именно ею. И Маша так разозлилась, что сорвала с головы шлем, хлопнула им по клавиатуре и срубила игру под корень.

Подошла к окну, отдернула шторы. Сумерки уступали под натиском ночи. Ветви деревьев клонились под сильным ветром. Маша думала о виртуальном принце. Он был длинноног, голубоглаз, на лице его сияла вечная улыбка. Совершенно положительный тип, затянутый в какие-то мерцающие одежды, так ровно обтягивающие его бедра, что принц казался бесполым.

Отступив на полшага и глядя на оконное стекло как в зеркало, Маша сбросила халат. Соски напряженно смотрели вверх, грудки набрякли. Белые узкие трусики уступили место черным, плотно закрывающим низ живота, полоски крылышек от прокладки, ощущение нечистоты и униженности. Рана, кровоточащая рана, порождающая тоску по гармонии, устойчивости. Были они? Она их придумала? Они остались в раннем детстве? Или гармония – это ее нынешнее состояние, соединение с природой, с подлинностью, включение в мировую цикличность? Кто пульсирует, тот движется без остановки, последовательно, преемственно, кто вспыхивает и гаснет, тот – артефакт. Маше надо было с кем-то обсудить то, о чем она думала, но не хотелось никого видеть, слышать. Она сейчас себя ненавидела и превозносила, а единственным, с кем она могла бы поговорить, был принц компьютерной игры: ему можно было говорить что угодно, он только кивал и улыбался, идеальный собеседник.

Маша приблизилась к стеклу, замутила его свежим своим дыханием, провела по стеклу ладонью и ощутила на себе чей-то взгляд. Ее в очередной раз, после кладбища, поразило: взгляд словно оглаживал ее фигуру, такую отчетливую на фоне почти черного окна. Это был взгляд незнакомого человека, он проник за высокий забор, обманул сенсоры и камеры видеонаблюдения, и Маша подняла высоко руки, потянулась, вызывающе прогнулась, она хотела его соблазнить, пусть смущается он, ей нечего стыдиться, это придумка, будто она нечиста, нездорова, она здоровее всех, она идеальна; насмотрелся, а вот так, так, на тебе, ладно, не страдай, не страдай, – и, подобрав халат, накинув его на плечи, Маша вернулась к столу, инсталлировала игру вновь: она не могла оставаться побежденной, предстояло стать принцессой, потом – королевой, королевой доброй и справедливой, не казнить, но миловать и не смущало, что для достижения счастья надо было убивать. Обычное дело, да и большинство из них были неприятны на вид, в них Маша стрелы всаживала с удовольствием, но если она со своими рыцарями проводила зачистку захваченных земель и отдавала приказ поджечь деревню, то из огня выскакивали отнюдь не только взрослые мужчины, но и дети, женщины и старики, 3-D графика была великолепна, протягивающий руки в надежде на пощаду малыш был убедителен, а Маша, совсем не чувствуя жалости, приняла из рук оруженосца короткий меч с широким лезвием…

Безземельных компьютерных крестьян Маша воспринимала почти как людей живых, из плоти и крови. Разбойники, о которых говорилось в доме Ильи Петровича, казались ей частью виртуального проекта. Какого? Кем задуманного? Маша затруднялась с ответом, но не склонялась к мнению генерала, утверждавшего, что в области развернута инспирированная в столице кампания по дискредитации губернатора. Принцип «Кому это выгодно?», на котором, как на оселке, Илья Петрович проверял все и вся, был Маше чужд. Но она молчала, с Ильей Петровичем не спорила.

А Илья Петрович проблему дискредитации губернатора обсуждал всерьез. И – в телефонных разговорах с журналистом-международником Цветковым, попутно приглашая Алексея Андреевича к себе, по-соседски, на рюмку чаю. Алексей Андреевич обещался непременно заехать, вот только путь был долог: строительство обещанного губернатором моста все не начиналось, Алексею Андреевичу, чтобы попасть в дом, видимый с крыльца его дома невооруженным глазом, надо было ехать вдоль берега реки до старого моста, почти заезжать в райцентр, вновь ехать вдоль берега реки. И когда будет построен мост, если губернатор попал в опалу? Неизвестно!

Маленький же Никита разбойников боялся очень, ночами мучился страшными снами, жаловался и Маше и отцу, что, мол, ночами кто-то заглядывает к нему в окно, скребется в дверь, воет в саду. Маша успокаивала брата, даже – пускала его к себе в комнату, укрывала одеялом, укутывала, оставляла до утра, но сама, если бы окрестные разбойники и напали на дом генерала Кисловского, вряд ли отличила бы свист настоящих пуль от свиста пущенных из пращи свинцовых ядер.

Отвлекаясь от игр, Маша одну за другой писала контрольные, материалы для которых высылали ее недоумевавшие английские учителя: отчего полная разнообразных талантов девушка решила перейти к дистанционному обучению? А Маша ощущала потребность опекать и отца и брата. Она сказала Илье Петровичу прогнать нанятого для Никиты учителя французского. Выписанный из столицы преподаватель был неопрятен, грыз ногти, смеялся, словно клокотал. Маша считала, что толк будет, если учитель – настоящий француз, не говорящий по-русски. Она заставила поменять систему видеонаблюдения. Более того – заставила уволить посудомойку как сеящую разврат и сладострастие среди братьев Хайвановых, за которых Маша также ощущала ответственность, купить посудомоечную машину, управлять которой вызвалась сама.

Илья Петрович, слушая дочь, радовался ее мудрости, чувствовал – это его кровь! Вот Никита был столь же трепетен, как и погибшая его мать. Его неорганизованность, неспособность понять, что от него хотят, можно было бы объяснить психотравмой, связанной с трагической потерей матери, – так и объяснял приглашенный генералом дорогой психолог, – но уж слишком многое от прежней своей жены видел в сыне Илья Петрович. Это не радовало генерала.

Поиски настоящего француза Илья Петрович собирался поручить двутельному, да двутельный словно растаял в чистом и прозрачном воздухе ранней осени. Как уехал в Москву, на концерт британского рок-певца, так о местопребывании его ничего известно не было. Объявили розыск. Милицейский подполковник докладывал, что в квартире двутельного найдены порнографические журналы, в платяном шкафу висел костюм из тонкой блестящей кожи, плетки, кожаные же полумаски, цепи, наручники, а в изъятом для разъяснения ситуации жестком диске обнаружены файлы крайне предосудительного характера. Анализ же электронной почты двутельного показал, что адвокат был на связи с недавно арестованными в Голландии педофилами, что собирался поехать в Амстердам, где планировал посетить подпольный педофильский бордель.

Илья Петрович слушал милицейского подполковника и морщился: какая гадость! С годами Илья Петрович привык к тому, что люди рано или поздно раскрывают крайне неприглядные свои свойства и наклонности, и многообразием оных удивить Илью Петровича было нельзя, но все-таки в душе генерала Кисловского имелся некий стержень, колебания которого отдавались глухой тоской и болью. К тому же милицейский подполковник, докладывая генералу, неприятно подхихикивал, шмыгал носом, Илья Петрович видел, что от конфискованного кокаина крышу у подполковника постепенно сносит, но приходилось терпеть. И это тоже не радовало генерала.

– Вы меня слушаете? – шмыгнул милицейский подполковник.

– Продолжай…

А Илья Петрович думал теперь о том, что когда Маша – как бы она ни держалась корней – упорхнет, тогда не сможет он уже направлять ее, уберегать от напастей и ошибок. Его передернуло: как заглядывались на Машину фигурку приезжавшие в поместье гости! Да что там гости! Как, несмотря на зуботычины и инструктаж, смотрели на нее Сашка и Лешка. Генерал попробовал заглянуть в глубь себя, напрягся и попытался выудить на поверхность свои потаенные, тщательно скрываемые мысли и ощущения и понял, что сам иногда смотрел вслед легко ступавшей Маше отнюдь не как отец, а как мужчина. И подумал: бремя отцовства – тяжелое бремя.

– К нам заезжал Алексей Александрович, международник этот, регистрировал ружья. Привез из Бельгии. Ружья хорошие. Мы ему сказали, что у вас великая коллекция…

– Что еще было в компьютере?

– В каком?

– Адвоката! – Илья Петрович от души хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. – Он вел мои дела! От моего имени. Файлы, дискеты, бумаги. Где это все? Он с собой ноутбук все время таскал. Где ноутбук?

– Только девочки. И мальчики. Игры на раздевание. Покер… Никакого ноутбука. Там… – милицейский подполковник замялся, – там до нас побывали…

Илья Петрович, стараясь не выдать своего состояния, кивнул. Словно так – вот накричал чуть-чуть и – успокоился. А новость была плохая. Очень плохая. Очень-очень.

– Вы слушаете, товарищ генерал?

– Слушаю-слушаю… – Илья Петрович смотрел, как милицейский подполковник кривит сиреневые свои губы в усмешке. – Что еще?

– Мы выяснили, кто это безобразит. Кто по лесам шастает, Робин Гуда из себя строит.

– Ну?

– Сынок полковника. Дударев-младший.

У генерала похолодели лопатки.

– На трассе гаишники тормознули фуру, перегруз, габаритки, то-се, водила начал права качать, ему, как водится, объяснили, в чем он не прав, что делиться надо – правильно? – а тут откуда-то тачка, в ней трое, гаишников на землю, оружие, рации отняли, дали водиле уехать и уже с гаишниками провели беседу, что, мол, поборами заниматься нехорошо…

– Ну и при чем тут полковника сын?

– Так один из этой тачки, за главного который, и говорит: я, мол, Дударев, буду здесь неправду и притеснение искоренять. Прямо так и сказал: притеснение! Как вам, товарищ генерал? Искоренять! Вот ведь придумали!

Генерал взглянул на милицейского подполковника в имевшем философский оттенок изумлении. Как переменчиво все! Был старый друг. Теперь друга – нет, а еще каких-то несколько месяцев назад сидели они перед камином, пили глинтвейн и Илья Петрович говорил, что было бы здорово, если бы сын Дударева, Иван, и дочь Ильи Петровича, Маша, вспомнили старые свои полудетские встречи – Ивану было четырнадцать, приехал проведать отца из суворовского училища, Маше соответственно на девять лет меньше – и полюбили бы друг друга, и поженились. Сам говорил такое, никто его за язык не тянул, говорил то, что думал, то, что было у него на сердце, а полковник, оставив свой обычный жесткий тон, теплел и улыбался, отчего лицо его покрывалось сетью морщинок. «Да разве мой Ванька пара твоей англоманке? – говорил полковник. – Ты ей найди олигарха. Нефтяника!» – «А иди-ка ты в жопу, Никитушка! – отвечал на это Илья Петрович. – В жизни главное – любовь. Ты забыл, что ли?» И все это было – недавно. Конечно, Илья Петрович лукавил, да и полковник знал, что генерал лукавит, что не отдаст Машу за Ивана, хоть бы и бушевали самые возвышенные страсти, но – все-таки говорил столь добрые слова, а слова-то, и только они, изменяют окружающее, перестраивают его, значит – допускал такую возможность, несмотря на свое лукавство.

Илья Петрович отпустил милицейского подполковника исполнять долг дальше, и генералу показалось, что в отлаженном механизме жизни произошли какие-то сбои. А он их не заметил. Что кто-то, помимо него, получил доступ к главным рычагам. Начал эти рычаги, без разрешения, не советуясь со старшими и более опытными товарищам, двигать. И от этого механизм жизни может пойти не по тем, что ранее, не по тем, что проложены были прежде, рельсам.

Илья Петрович достал из коробки сигару, откусил кончик. Шеломов пересек пространство генеральского кабинета и поднес спичку. Прежде генерал так рано сигары не курил. Шеломов, отметив этот примечательный факт, вернулся на свое место у дверей.

Наполняя рот терпким дымом, выпуская перед собой облачко, втягивая его в себя тонко очерченными ноздрями – Илья Петрович гордился своим носом, считал, что он и в фас и в профиль был красив, – думал, что следует немедленно предпринять какие-то шаги. Илье Петровичу следовало найти Дударева-младшего раньше прочих. Чтобы узнать, где похищенные из дома адвоката документы и ноутбук. Вот ведь мститель! Требовалось этого мстителя опередить. Только и всего.

Илья Петрович, хрустнув суставами, поднялся, прошелся по кабинету. В душе генерала шевельнулась жалость – теперь сын? – но Илья Петрович прогнал ее испытанным способом: крепко зажмурился, помотал головой, похлопал себя по щекам, открыл глаза.

И жалости – как не бывало.