– Да конечно, товарищ генерал! Конечно!

– Поглядывай!

– Есть!

Это шеломовское «Есть!», краткое и четкое, обозначило рубеж. Илья Петрович восстановился полностью, и прежней мягкости в нем уже не было вовсе. А вскоре смерть на серых крылах унесла Никиту Юрьевича Дударева, и Илья Петрович сказал себе «се ля ви», невосполнимые потери – невосполнимыми потерями, но жизнь – продолжается. В одиночестве, у себя в кабинете, генерал выпил стопку водки за помин души, занюхал рукавом халата. Халат был старый, любимый. «Вот… Я уже пахну стариком!» – подумал Илья Петрович, резко поставил стопку, и ножка у стопки обломилась.

Илье Петровичу ни дом, ни земля полковника нужны не были. Вот претенденты на принадлежавшее Дудареву имелись, как из числа его ближайших соседей, так и из тех, кто хотел бы вступить в товарищество помещиков, да не мог из-за отсутствия вакансий. Теперь же Илья Петрович, в силу своего положения председателя, мог почти самолично определять будущую судьбу и дома и земли, мог получить если не прямую материальную выгоду – да и нужна ли она была ему при его-то доходах! – то, во всяком случае, выгоду значительно более важную, выгоду, так сказать, надматериальную, мог получить вместо одного бывшего старого друга, с которым вечно цапался и ссорился, который про него знал такие вещи, что не дай бог, чтобы они стали известны комуто еще, вместо Дударева, уже спящего во гробе, мог обрести новых друзей, обязанных Илье Петровичу, которые, конечно же, продали бы генерала с потрохами при первом удобном случае, а случись что-то с этими новыми друзьями, в душе генерала ничего бы не возникло.

А тут все-таки приходилось мучиться, приходилось забывать, вытравливать воспоминания, не спать ночами, терять форму. Настолько, что Кисловский собирался уволить управительницу, взять другую. Он даже привез новую в дом, сказал старой передавать дела, только новая не приглянулась Маше, а старая так переживала и плакала, что Илья Петрович намерение свое оставил, разрешил старой остаться, новую отправил вон, но ему – с удивлением это заметил Илья Петрович – что старая, что новая вдруг показались ничем друг от друга не отличимыми, похожими друг на друга и внешне, и по поведению, и по повадкам в постели да; и имена у них были одинаковые, данные генералом: всех своих управительниц Илья Петрович звал Тусиками, Тусик в генеральском доме означало уже не имя, а должность, место.

Оставалась, правда, небольшая проблема: сожительница покойного. Съезжать она упорно отказывалась. За дело взялись судебные приставы – официантка подчинилась силе, но через два дня вернулась, сорвала печати, заняла оборону. Илью Петровича о захвате известили соседи, увидевшие свет в доме. Он, решив – не из чувства вины, отнюдь, просто как старый знакомый – помочь сожительнице в избежании непоправимого, подъехал к дому Дударева, был встречен зарядом картечи, и если бы не проворство самого генерала и самоотверженность Шеломова, успевшего затолкать хозяина за джип, быть беде. Илья Петрович стиснул зубы и, невзирая на то что у окруживших дом милиционеров специального назначения имелся свой командир, скомандовал на приступ.

Бой был неравным и, как судебное разбирательство, коротким. Подстегнутые щедрыми посулами генерала, направляемые его командами, специальные милиционеры взяли дом Дударева с минимальными потерями – лишь трое раненых, из которых один только потом умер в госпитале! – оборонявшуюся поместили в камеру предварительного заключения, на допросах она вела себя странно, выступала с какими-то заявлениями, обличала и витийствовала, что дало повод перевести ее в тюремную больницу, после экспертизы признать невменяемой. В самом деле – кто будет стрелять по вооруженным до зубов мужчинам из дешевого китайского дробовика и вопить на всю округу, что, мол, вокруг все продажные, что ни совести, ни правды, ни веры более не осталось, а если кто-то и содеет нечто честное и благородное, то от стыда, что такой он недотепа и болван, потом или удавится или – дабы загладить проступок – совершит столь удивительную подлость, что самые подлые – ужаснутся. Такое мог выкрикивать лишь человек больной. Сумасшедший. Это у нее на почве алкоголизма. А еще – вопли о загубленной жизни, об одиночестве, о Никите-Никитушке, который непонятно на кого ее оставил, ничего, в больнице о ней позаботятся, кашка, процедуры, прогулки, в области лечат не хуже, чем в столице, надо подкинуть главврачу, чтобы уделил внимания, чтобы распорядился – эту не бить, продукты не отнимать, белье менять, что там еще? что? ладно-ладно! – и Илья Петрович попросил главврача сделать все необходимое для подруги полковника. Главврач, пряча конверт в карман халата, обещал.

Но вот для Маши, для Марьи Ильиничны, все связанное с приведшей к столь трагическим последствиям размолвкой между отцом ее и полковником Дударевым прошло стороной. Маша – в силу возраста ли, чистоты ли – не вникала в сущность, она – пока еще, – скользила по граням событий и, увлеченная яхточкой, озабоченная временным нездоровьем славного жеребчика Лгуна, компьютерными играми, перепиской по электронной почте с подругами, участием в Интернет-форумах и чатах, пропустила начало ссоры, судебные перипетии были ей вообще неинтересны, а о смерти полковника узнала и вовсе после его похорон.

– Что это дядя Никита к нам не заезжает? – спросила Маша Илью Петровича за завтраком.

Илья Петрович поставил чашку на блюдечко, сплел пальцы и посмотрел на дочь. Дударев был единственным, кого Маша называла «дядей», но помимо отсутствия родственников, к которым можно было бы так обратиться, само слово Маше не нравилось по звучанию. Как и слово «тетя». Маша любила проговаривать слова, прислушиваясь к своим ощущениям, возникавшим в зависимости от произносимых звуков. И так уж получалось, например, что слово «доброта» ей не нравилось из-за сочетания «б» и «р» и следующего за ними «т», из-за возникавшего во рту неприятного покалывания, а слово «злой», наоборот, нравилось из-за «о» и «й», да и сочетание «з» и «л» доставляло наслаждение нёбу. Произнося же «дядя» или «тетя», Маша ощущала себя не то чтобы маленькой, а какой-то убогой. Два быстрых удара языком. Хотелось склониться, пятясь уйти. Слушаюсь и повинуюсь. Сказки. Тысяча и одна ночь.

– Никита Юрьевич умер, – сказал Илья Петрович. – Третьего дня похоронили.

Вот так так… Смерть оставалась для Маши тайной. Окружавшие ее люди были, за исключением немногих, молоды, крепки и духом и телом или – как, например, мачеха – сразу положены во гроб. Сам переход, предшествовавшие ему болезни и страдания были скрыты. Маша ничего об этом не знала, узнавать боялась.

– Он болел? – спросила Маша: было бы спокойней, если бы дядя Никита, скажем, с вечера здоровый и бодрый, просто лег бы спать и не проснулся. Смерть как глубокий сон.

– Болел. Но недолго. Инсульт. Потом – инфаркт. Умер во сне…

То, что полковник умер во сне, Машу немного успокоило.

– Почему ты не сказал? Почему не взял на похороны?

Илья Петрович придерживался правила: дочери не лгать, а лишь умалчивать о том, о чем ей знать нежелательно.

– Я, Машенька, не хотел тебя расстраивать. Похоронили… Теперь уж что…

– Было много народу? – Похороны как мероприятие светское для Маши представляли интерес, тем более – в сельской глуши.

– Только близкие. Тебе еще кофе?

– Нет, спасибо…

Маша поднялась. По лицу ее Илья Петрович видел, что Маша была все-таки расстроена.

– Какие у тебя планы на сегодня? – спросил Илья Петрович.

– Не знаю еще… – И Маша выбежала из столовой.

Но плакать не стала. Быстрым шагом, решительно отмахивая правой рукой, проследовала на конюшню, где как раз Шеломов оседлывал пони для маленького Никиты. Никита, в камзольчике, каскеточке, бриджиках и зеркально блестевших сапожках, был серьезен. Он подходил к своему пони, проверял натяжение ремней оголовья, отступал на полшага, приседал на корточки, проверял подпругу. На Машу Никита даже не посмотрел: был обижен, что Маша не дала ему посидеть в седле Лгуна. Ну и что, что папа запретил? Никто бы не узнал! А ей было просто жалко. Она жадина! И к своему компьютеру не подпускает, говорит – у тебя свой. Ну и что? И в бродилки-стрелялки не хочет играть вместе, а мы могли бы соревноваться – кто больше убьет!

– Здравствуй, Никита! – бросила на ходу Маша и открыла денник.

Лгун чуть слышно захрипел, дернул головой, повел глазом. Маша всегда давала сахар и морковку, чистила и гладила, но слишком резко подбирала повод, бывало – почти рвала рот, да и шпоры могла бы надевать без игольчатого кольца – откуда она такие достала? вот ведь придумают! нет чтобы подобрал-шенкеля-отпустил, и тогда сам бросаешься вперед, сам летишь и не надо никаких звездочек и дерганий уздечки, но теперь вот стоит, хочет погладить, а конфеты эти хорошие, сладкие, ладно, давай-давай…

Маша хорошо держалась в седле. Сказывались занятия в Талботе. Тамошний тренер бывал Машей доволен: на его памяти редко кто с континента мог так пластично воспринять островную посадку; французское влияние портило все, не только лошадей и всадников, хотя именно они составляли лучшую часть человечества. А у Маши – локти всегда прижаты, спина прямая.

Она скакала через лес. Длинный козырек синей с золотом бейсболки «NYPD» затенял лицо. Каскетку, надевать которую требовал отец, не надела – непослушание грозило стать системой, пока еще – в мелочах, – хвостик, пропущенный над ремешком бейсболки, забавно подрагивал на рыси, а когда Лгун шел в галоп – струился и вился. Лгун был в блаженном состоянии: Маша – до Машиной каскетки ли, бейсболки ли ему дела не было – не надела шпоры, а ее хлыстик лишь поглаживал по вздымавшимся от наслаждения бегом бокам. Хотелось танцевать. Что и сделал, лишь Маша спешилась, но Маша не разделяла восторга, тесно привязала повод к кривой березе, сама, сшибая хлыстиком ромашки, пошла через маленький лужок к холмикам и оградам. Лгун прядал ушами, старался извернуться так, чтобы все время видеть Машу, но она – исчезла за кустами орешника.

Могила полковника, свежий холмик, простой крест. На самом краю кладбища, у обрыва к реке, среди старых могил. И заметила Маша эту могилу по огоньку свечи: в тени высоких елей огонь стоявшей в банке свечи был ярок. Маша подошла к могиле. Не только свеча – следы в мягкой земле, стакан – Маша наклонилась – с водкой, накрытый куском черного хлеба, две сигареты: все говорило о том, что кто-то совсем недавно был тут. Маше стало не по себе. А вдруг из-под земли появится сначала рука, что, если полковник, лицо – сползающая кожа, красные глаза, образ из Dark Messiah, – вылезет почти весь, выпьет водку, закусит хлебом? Закурит? А потом пойдет себе по земле для живых?

Маша отступила на полшага. Сзади – старая ограда. Маша оглянулась – за оградой Колокольникова Екатерина Петровна, 3 VII 1914-3 VII 1959, – успела отметить, что умерла Екатерина Петровна в день своего рождения, и почувствовала, что кто-то за ней наблюдает. Из-за темных еловых стволов. Неприятное чувство. Холодок между лопаток. Кладбищенский маньяк-некрофил? Я его спугнула? Где тут раскопанная могила? Нет, все могилы в порядке… А вдруг не некрофил? Просто – маньяк? Нападает на скорбящих, пользуясь их слабостью?

Маша прикрыла глаза рукой, сквозь пальцы огляделась. Вот! За той елью кто-то стоит! Бежать? Нет, идти надо медленно, так, словно ничего не происходит. Ничего не происходит, ничего, ничего, но зачем он прячется? Прячется тот, кому есть что прятать!

Каблуки сапожек проваливались. Взгляд жег спину. Лгун обрадовался, дернул мордой, оскалился, даже – потянулся укусить за плечо. Маша отвязала повод, хлопнула Лгуна по губам, взлетела в седло. С места пустив Лгуна в галоп, вспомнила, что хотела постоять у могилы мачехи, но только откинулась в седле. Вернулась, чем удивила Шеломова, обрадовала Никиту, подумавшего, что она даст ему проехаться на Лгуне, но была сосредоточена, никому ничего про некрофила не сказала, расседлала лошадь, ушла к себе, как была – в сапогах и камзольчике упала на кровать и вот тогда расплакалась, не вышла к обеду.

В этот же день, уже в сумерках – Маша читала присланный по почте новый роман, – дом полковника Дударева сгорел дотла. Подозрения пали на парней из близлежащей деревни, на тех, что были на похоронах Никиты Юрьевича; да назначенный милицейским подполковником следователь выяснил, что оба уехали недавно в столицу, работают там рабочими строительных специальностей. Алиби! А потом по землям товарищества помещиков, а также по землям, вокруг лежащим и даже значительно удаленным, прошел слух, что в округе появились разбойники. Не террористы какие-нибудь, про которых трубило телевидение, которые ходили в камуфляже, обвешанные автоматами, с зелеными повязками на головах, и нападали на школы, детские сады, больницы, а почти что сказочные, грабившие лишь людей несправедливых, про которых ходили слухи, что благосостояния своего они достигли нечестностью. Конечно, полагаться на слухи странно, конечно, почти всегда благосостояние достигается нечестностью, но молва разносила о разбойниках вести удивительные.

Так, рассказывали, будто они совершили налет на компанию залетных богатеев и шишек, которые вместе с местными шишками и богатеями решили поохотиться в заказнике. Илью Петровича, кстати, на эту охоту звали, да он отказался, сочтя компанию для себя мелковатой. Количество разбойников одни оценивали чуть ли не в двадцать человек, другие говорили, что их было всего четверо или пятеро. В любом случае это были крепкие и имевшие хорошие навыки люди: ведь справиться с охраной богатеев задача непростая. Разбойники же и охрану и горе-охотников связали, изъяли наличность, джипы потопили в болоте, ружья передавили трелевочником, на том же трелевочнике скрылись в уходивших на север, почти к Архангельску, лесах.

В другой раз нападению подвергся дом, недавно купленный одной столичной знаменитостью. Разбойники появились поздно вечером. Знаменитость стояла у рояля и несколько подсевшим голосом пела гостям романсы. Разбойники приказали всем лечь лицом вниз, собрались, как в заказнике, отобрать деньги, но главарь, чье лицо, как и лица всех прочих, закрывала черная маска, неожиданно дал отбой и, перед тем как ретироваться, извинился перед знаменитостью, которая хоть и была обласкана властью и пользовалась самыми разнообразными благами, на свой дом заработала сама, да и гости знаменитости все люди были достойные и порядочные.

В третий раз разбойники отметились тем, что напали на офис одной фирмы, ведущей строительство в областном центре и привлекшей для облегчения своих дел средства будущих жильцов. Основавшие фирму проходимцы не собирались ни возвращать взносы вкладчикам, ни строить новые и светлые дома, а планировали тихо утечь вместе с деньгами. Разбойники ворвались в офис как раз тогда, когда генеральный директор и его ближайшие сотрудники подсчитывали полученные обманным путем барыши, изъяли наличность, заставили обналичить уже переведенное на банковские счета и – против ожидания – не скрылись с награбленным, а заставили бухгалтера фирмы вернуть каждому горе-вкладчику его деньги плюс проценты за упущенную выгоду.

Первыми Илье Петровичу рассказали о разбойниках Сашка и Лешка. Оба брата Хайвановы находили в этих историях немало занимательного. Генерал даже почувствовал, что братья восторгаются разбойничьими историями. Илья Петрович – в который раз! – прочитал Хайвановым нотацию о том, как девальвировались нравственные ценности. Восхищение вызывают отнимающие нажитое бандиты, а люди, зарабатывающие на масло к своему добытому потом-кровью хлебу, – лишь снисходительную ухмылку. Братья попытались – вот ведь наглость – вступить с генералом в спор, осмелились назвать генерального директора строительной фирмы жуликом, но Илья Петрович их осадил, доходчиво объяснив, что обман в бизнесе совсем не тот, что в обыденной жизни, что обман суть составная часть бизнеса. И сказал, что верить россказням глупо. Ведь все – вранье! Вернули деньги вкладчикам! Сейчас заплачу от умиления! Дайте платок! Но братья не разделяли взглядов генерала. Пришлось, конечно, дать Лешке подзатыльник, Сашке – зуботычину, но не было у Ильи Петровича уверенности, что Хайвановы подумают над его словами. Не было!

Также о разбойниках докладывал милицейский подполковник, а уж чиновники местной администрации Илье Петровичу звонили ежедневно, предупреждали об опасности, якобы исходившей от гулявших по окрестным лесам лихих людей. Картина выстраивалась прелюбопытная: разбойники не преследовали своей целью простую наживу, но это не была и шайка маньяков, стремящихся к известности и сомнительной славе. Вся география их налетов – Илья Петрович подходил к карте, вглядывался в воткнутые в нее флажки – была такова, что возглавляемое генералом Кисловским товарищество помещиков оказывалось внутри пока еще не замкнутого круга, но они также наносили – пока еще пробные, вроде бы незначительные – уколы и в само товарищество.

После поджога дома Дударева разбойники напали на дударевского соседа, того, кто больше прочих желал получить землю полковника, кто входил в число членов правления товарищества и громче всех – правда, получив на то распоряжение Ильи Петровича – требовал прижать полковника к ногтю. Этого горлопана генерал и сам-то не любил, но средь бела дня, в самом людном месте центрального города области – член правления приехал на прием к губернатору, приходившемуся ему дальним-дальним родственником, – затолкать пожилого человека, отца и деда, в «уазик» без номеров, раздеть до костюма Адама, вымазать дегтем, извалять в перьях, в таком виде пустить на улицу, да еще – Илья Петрович начинал хихикать – вставить дураку в задницу букетик полевых цветов.

А еще генералу Кисловскому докладывали, что племянник Машиной преподавательницы английского, журналист-международник Цветков Алексей Андреевич, находившийся в длительном отпуске и ожидавший нового назначения, зайдя в придорожное кафе по дороге к тетушке, вступил в конфликт с каким-то молодым человеком. Из-за какой-то мелочи. Александр Андреевич собрался уже применить силу, коей был не обижен, когда официантка успела шепнуть ему, что молодой человек, скорее всего, связан с разбойниками и даже является приближенным их главаря. Находившегося в том же кафе. Сидевшего за столиком. Спиной к Александру Андреевичу. Это сообщение еще более раззадорило Александра Андреевича, он встал в боксерскую стойку, собираясь проучить молодого человека, а потом развернуть к себе главаря и уже с ним провести воспитательную беседу, однако указанный официанткой как главарь разбойников посетитель придорожного кафе, не поворачиваясь к Цветкову лицом, подал своему приближенному знак, приближенный пошел на попятный, оба они спешно покинули кафе через служебный выход, оставив при этом деньги на столе. Позже милицейский подполковник беседовал с Цветковым, и Цветков помог в составлении фотороботов. Когда подполковник привез Илье Петровичу составленные фотороботы, генерал Кисловский утвердился во мнении, что страну ждут тяжелые потрясения и опереться, кроме как на самого себя, будет не на кого: один фоторобот – в его составлении принимала участие официантка из придорожного кафе – был сродни рисунку пятилетнего ребенка, другой передавал абрис затылка главаря разбойников. Илья Петрович посмотрел на отксеренный затылок, перевел взгляд на подполковника. Вновь посмотрел на затылок. Илье Петровичу вспомнился чей-то афоризм про постоянство величины разума и постоянно увеличивающееся население. Он хотел было высказать подполковнику все, что думал, но сдержался.

А милицейский подполковник, со своей стороны, глубокомысленно признавал, что по фотороботу затылка главаря разбойников найти кого-нибудь трудно, и давал Илье Петровичу скупые рекомендации. Одна из них была в том, что надо соблюдать осторожность, в частности – следует сократить приемы и обеды. Но Илья Петрович этих своих правил никак не изменил.

7

Илья Петрович удивился решению Маши провести все лето дома, но, удивляясь, с радостью отмечая в Маше проявление властных черт, все-таки не предполагал, что придется столкнуться почти с собственной непоколебимостью лицом к лицу. А еще Маша твердо стояла на том, что она пока не определилась и посему не готова поступать в высшее учебное заведение. Ей нужно время! Сколько? Быть может – до середины лета. А если она и к середине лета не будет готова? Тогда придется пропустить год! Год?! Но…

Илья Петрович от неожиданности даже опустился в кресло. Пропустить год? Она же отдавала предпочтение филологии! Филология? Да, интересно, но кому – если только после Оксфорда, будучи специалистом по хеттскому языку, не искать работу в лондонском Сити – сейчас нужны филологи! Биоинформатика? За нею будущее, но Машу отталкивала необходимость более плотно соприкасаться с точными науками. Да, но другие девочки… Они все собирались стать специалистами по связям с общественностью, журналистами, дизайнерами по интерьерам. Последним Маша, рискуя потерять корреспондентов, в своих письмах с удовольствием цитировала фразу из понравившегося романа, что каждая богатая и невежественная девица нашего времени воображает себя годящейся к работе интерьерного дизайнера. Корреспондентки, с удовольствием принимая богатство на свой счет, отказывались признать за собой невежество, и Машины слова их не задевали.

Маша, как это ни озадачивало Илью Петровича, считала, что будущая профессия должна, во-первых, соответствовать призванию, а во-вторых, быть полезной. Полезной окружающим. Обществу.

Откуда эта блажь попала в Машину голову, Илья Петрович не знал. Ее корреспондентки вообще не реагировали на Машины рассуждения о полезности. Кто-то влиял на Машу? Илья Петрович был в этом уверен, но никакого влияния в ее корреспонденции не находил и не догадывался, что Маша была хитрее приглашенного генералом программиста и в обход установленных ловушек была постоянной участницей свободных от отцовского надзора форумов. Илье Петровичу казалось – он знает Машу, и он всерьез подумывал о капитальной воспитательной беседе, результатом которой видел не только переориентацию дочери в плане выбора жизненного пути, но и избавление ее от как минимум устаревших ныне иллюзий. К которым Илья Петрович относил и пресловутое призвание. Призвание может быть – в этом Илью Петровича убеждал собственный жизненный опыт – в одном: выстроить свою жизнь комфортной, независимой; и множество профессий, столь привлекательных для молодых людей, обремененных ложными идеями любви к ближним и высокими устремлениями, автоматически становились поэтому негодными.

Пока же Илья Петрович воздействовал на Машу тем, что рассуждал об осенней и зимней скуке, говорил, что Маша сама будет не рада тягостной череде дней. Этот аргумент Маша разбивала с легкостью. Она уверяла отца, что скучать ей не придется. Она собиралась выписать книги, обучающие программы, предложить услуги переводчицы издательству и по Интернету уже подписала договор о работе для информационного агентства в качестве обозревателя иностранной прессы. Маша доказывала, что жить в городе ей, несмотря на юные годы, неинтересно. Строгость воспитания школы Талбот и прежде не позволяла Маше бывать на танцах и дискотеках – всегда, впрочем, казавшихся скучными, – а кино, театр, концерты из поместья Кисловских были достижимы с легкостью не меньшей, чем из самой столицы: Маша заказывала билеты, шла к Илье Петровичу, и генерал сразу понимал – надо ехать!

Иногда Илья Петрович вместо себя отправлял Шеломова. Отставной прапорщик с прекрасным всегда встречался в белоснежной крахмальной рубашке. Загорелое лицо его было почти черным. Идеальный костюм. Начищенные до зеркального блеска туфли, теперь, по моде, с чудовищно удлиненными мысками. Следовал за Машей тенью, и Машу это бесило: Шеломов не оставлял Машу, даже если она желала слушать концерт из танцпола, подпрыгивал рядом, изображая морщинистым лицом своим восторг и всевластие ритма. Ужас! Оттеснял плечом желавших с Машей познакомиться молодых людей. Маша допытывалась – он такой по природе или у него инструкции? Шеломов был с Машей честен: инструкции от генерала Кисловского имелись, но и природа его такова. Два в одном. Счастливый случай. И улыбался белозубо.

Вот и на концерт знаменитого рок-певца Маша поехала с Шеломовым. Илья Петрович, обещавший быть на концерте, обращаясь к дочери как к взрослой, как к той, кому можно вполне доверять, объяснил Маше, что в области может начаться война между двумя кланами и ему необходимо именно сегодня переговорить с нужными людьми. Остаться дома.

– Бандитскими? – переспросила Маша. – Это бандитские кланы?

– Зачем такие слова? – сказал Илья Петрович. – Это просто бизнесмены. Инвесторы. Мы, товарищество помещиков, опекаемы тем, что возник давно, еще в эпоху начальной приватизации. Теперь верх берет другой.

– Почему нельзя прожить без опеки! – только и воскликнула Маша, а генерал подивился тому, как в Маше уживаются непреклонность, здравость и наивность.

Лешка отвез Машу и Шеломова на аэродром МЧС, откуда они вылетели на вертолете в областной центр, там пересели в самолет и, потратив на дорогу в общей сложности чуть более двух часов, вошли в концертный зал.

Маше рок-певец, несмотря на его возраст, лысину, морщины, нравился. Он уверенно вышел к микрофону, оглянулся на музыкантов и бэк-вокалисток, взялся за стойку левой рукой, правой начал совершать вращательные движения, дополнявшие мелодию. Песни следовали одна за другой с короткими паузами, во время которых певец вытирал пот белоснежным полотенцем. Публика завелась. В первых рядах партера искрились бриллианты.

Лишь только концерт закончился, к Маше подошел двутельный адвокат, любитель старого надежного рок-н-ролла, оказывается, сидевший на концерте через два ряда позади Маши. И начал загружать Машу массой сведений, которыми Маша и сама обладала, – даром, что ли, есть сеть и музыкальные сайты?

– Вы знаете, Маша, – говорил двутельный, – этот певец в молодости был слесарем-сантехником…

Маша не слушала двутельного. Ей было удивительно, что некогда она за обедом в имении отца благосклонно внимала словам этого суетливого и – видно было сразу! – неискреннего человека. Двутельный был ей неприятен. Его узкое умное лицо с тенями под большими печальными глазами казалось маской. Она смотрела через его плечо на известнейшую поп-певицу, которая в окружении свиты стояла с таким видом, будто всё вокруг существовало ради нее. Вот мимо певицы прошел высокий молодой человек в идеально сидящем костюме и светло-розовой рубашке с расстегнутым воротом, только что протиснувшийся между Машей и двутельным и даже не посмотревший на Машу, поклонился певице. Певица – явно не понимая, кто это, – широко улыбнулась в ответ. Маша отвернулась. Это был не ее мир. Тут и намека не было на общественную пользу. Мир эгоистов! Людей неискренних! Ужасно!

– Передавайте привет папеньке! – услышала она слова двутельного.

– Передадим! – вместо Маши ответил Шеломов, плечом рассекая толпу и давая Маше дорогу.

В фойе Маша вдруг ощутила странное чувство. Ей показалось, что кто-то на нее смотрит, причем взгляд этот был уже знаком, нечто похожее она ощущала тогда, на кладбище, когда стояла возле могилы полковника Дударева. Это был тот же самый взгляд. Он так же слегка жег, но и так же – гладил. Маша вздохнула еще раз, направилась к выходу. Шеломов поспевал за ней.

По дороге домой Маше, впервые за последнее время, пришла мысль, что жизнь ее не так хороша. Чувство одиночества обуяло ее. Ей захотелось поговорить обо всем с хорошей подругой. Но что это – все? И как это – поговорить? Поговорить с тем, кто от тебя не зависит, или с тем, от кого не зависишь ты? И кто это – хорошая подруга? Таких у нее не было.

Шеломов открыл дверцу автомобиля, Маша вышла и вдохнула полной грудью наполненный дождевой пылью воздух. Огни аэродрома были яркими, их свет только усиливал ощущение пустоты. Маша вдруг засмеялась, Шеломов удивленно оглянулся на нее, но смех уже растаял, словно облачко вырвавшегося изо рта пара. Ночью обещали заморозки.

Илья Петрович встречал дочь на крыльце. Маша отметила, что от отца сильнее, чем обычно, пахло спиртным. А также то, что отец был заметно чем-то расстроен.

– Как концерт? – спросил Илья Петрович, поцеловав дочь.

– Нормально, – пожав плечами, ответила Маша. – Видела Пугачеву.

– Да? – Генерал, обняв дочь за плечи, вел ее в столовую, чтобы она хоть что-то поела: он заметил, что у Маши в последнее время исчез аппетит. – С кем она была? – Илья Петрович пытался показать осведомленность. – Все так же, с Филиппом? Они развелись? Неужели? Давно? Что ты говоришь… А ты голодна? Нино приготовил тебе поужинать…

– Что?

– Маленькие пиццы с медом, апельсином и кумином. Вот, – генерал сдернул салфетку, – красиво?

Что такое кумин, Илья Петрович не знал. И знать не хотел. Изыски этого Баретти уже начали ему надоедать. Отпустить? Но это будет не по правилам! У них контракт! Надо терпеть! Даже если контракт не удовлетворяет ни одну из сторон, надо терпеть!

– Красиво? – повторил Илья Петрович.

– Красиво… – равнодушно ответила Маша. – Я не голодна. Как твои дела? Были гости? Вы решили все проблемы?

– Маэстро скучает… – Илья Петрович чувствовал изжогу, он говорил, слегка морщась от отрыжки. – По его, получается – одна осень в России равна трем итальянским. Вот скажи мне, Маша, что все находят в осени? Мне никогда не нравилась осень. И весна тоже. Я люблю лето. И зиму. Когда снег хрустит. Выйдешь в поле, следы видны…

Маша поняла, что отец не скажет ей ни как его дела, ничего не расскажет и про своих гостей. Он, стоя возле стола и любуясь выпеченными маэстро Баретти пиццами, потирал руки. Маша словно впервые увидела его белые, сильные, с большими выпуклыми ногтями пальцы, слегка краснеющие суставы. Она подумала о том, что отец хочет вылепить из нее нечто по одному ему ведомому плану, чертежу. И чувство грусти, постепенно ушедшее по дороге домой, вернулось.

– Я пойду спать, – сказала Маша.

– Хорошо хоть мы сделали нормальную дорогу, – говорил Илья Петрович, – и купили скриппер. Помнишь, как в прошлом году мы сели даже на моем джипе? Вот были сугробы! Ты тогда прилетала на мой день рождения… Что? Ну хоть выпей стакан молока!

– Не хочу!

– Это полезно. Надо обязательно перед сном пить теплое молоко. Тогда нервы всегда будут в порядке.

Маша всегда пила перед сном молоко. Молоко она ненавидела. О том, что эта гадость успокаивает нервы, отец говорил каждый вечер.

– Я не буду молоко! – почти выкрикнула Маша, быстро вышла из столовой и взбежала по лестнице к себе.

Илья Петрович недоуменно посмотрел вслед дочери, взял с подноса стакан, задумчиво выпил его залпом. Молоко показалось генералу совершенно безвкусным.

Где-то далеко, за рекой, глухо залаяла собака, Шеломов, качая головой, медленно неся свое жилистое тело, неслышно прошел через холл генеральского дома и толкнул дверь в комнату, от входной двери – направо, где иногда, по распоряжению Ильи Петровича, ночевал. Братья Хайвановы до ноябрьских холодов должны были жить в сторожке у пристани. Причем в темное время суток один дежурил, другой отдыхал. Смена – через каждые три часа. Дежуривший был вооружен карабином, ножом. В качестве специального оснащения у дежурившего имелся прибор ночного видения, сканер радиочастот, а также тепловизор. Бронежилет – обязательно. По тревоге отдыхающий извещает генерала и Шеломова, присоединяется к дежурящему, вместе они занимают оборону.

Генерала не удовлетворяла подготовка Хайвановых, но он рассчитывал, что минут пять-семь они продержатся. За это время – по плану номер один – Илья Петрович должен был вместе с Машей и Никитой спуститься в бункер, где все было подготовлено для автономного проживания. Шеломову предстояло позаботиться о себе самом, а также о Тусике, маэстро Баретти, генеральском камердинереофицианте-шофере, Машиной горничной и посудомойке. Все они, кроме Тусика, проживали во флигеле, были совершенно беззащитны, и генерал Кисловский оправдывал себя тем, что потенциальные агрессоры, увлеченные грабежом главной усадьбы, до них не доберутся.

По плану номер два Илья Петрович, вооружившись любимым Ремингтоном 1913 года – точность боя, усиленный патрон, куда как лучше современных видов автоматического оружия! – подключался к обороне. Четыре ствола могли сдержать и серьезный приступ. По плану номер три к обороне присоединялся также камердинер-официант-шофер. С ним генерал вместе с Шеломовым провел тактические занятия и стрельбы, но и здесь сомнения у Ильи Петровича поначалу были еще большие, чем в подготовке Хайвановых. А ведь спортсмен! Кандидат в мастера по греко-римской борьбе. Человек спокойный, размеренный, а единожды попав в центр мишени, все оставшиеся пули пускал в «молоко». Илья Петрович усмехнулся. И сам он, и Шеломов думали, что шофер – мазила, пока не поняли: камердинер-официант-шофер просто-напросто клал все пули в одну точку, одну пулю – вслед за другой, один раз приметившись, более не отводил прицела ни на миллиметр. Вот те и греко-римская борьба!

Илья Петрович усмехнулся еще раз и увидел перед собой Тусика.

Лицо Тусика озарялось улыбкой. Илья Петрович взял Тусика за подбородок, притянул к себе, поцеловал в теплые мягкие губы. Тусик, красиво двигая бедрами, пошла по направлению к своей спальне.

Генерал смотрел ей вслед и думал – куда ему: к Тусику, к себе, а может – проверить посты? Находясь в раздумье, Илья Петрович словно застыл посреди гостиной с лицом, выражавшим какую-то почти детскую безмятежность. В таком состоянии он мог находиться долго. Нужно было, чтобы кто-то хлопнул в ладоши. Или – кто-то позвонил по телефону. Но никто не хлопал в ладоши, никто не звонил.

Маша, измочив слезами подушку, безмятежно спала, и ей снился знаменитый рок-певец: он сидел на их пристани с удочкой, спустив белые жилистые ноги в воду, дымил чинариком, был счастлив.

Шеломов, улегшись на узкую койку свою, вытянув вдоль тела руки, давно спал, как всегда – без снов.

Тусик, чувствуя, что Илья Петрович задерживается, вынула из-под подушки сложенную пополам книгу в мягкой обложке, еле заметно шевеля губами, углубилась в чтение.

Маэстро Баретти снился Неаполь, снилось, как он, совсем маленький, наблюдает за готовящей соус бабушкой: сколько прошло лет, сколько соусов приготовил маэстро, а такого, как у бабушки, не получалось никогда, и этот навязчивый сон Нино просматривал раз за разом в надежде, что увидит тот ключевой бабушкин секрет, поймет, чего не хватает в его собственных соусах.

Камердинер-официант-шофер не спал. Он крался по коридору флигеля к комнате горничной.

Горничная, притворяясь, что спит, ждала шофера-официанта-камердинера и в очередной раз давала себе слово, что этой ночью она его, такого напористого и умелого, прогонит.

Посудомойка же лежала под Лешкой Хайвановым. Она думала о том, что он ничем не лучше Сашки. А еще о том, что пора брать расчет и перебираться южнее.

А Сашка Хайванов, болтая ногами, сидел на мостках генеральской пристани, в нарушение всех инструкций курил, сплевывал в почти что черную воду. Ему хотелось приключений. Он думал про разбойников. Лихие ребята! А что, если уйти к ним? А?

8

Пока в удалении от столицы шла своя разнообразная жизнь, двутельный адвокат неспешно спускался в туалет концертного зала. И, как Сашка Хайванов, думал про разбойников, но без хайвановского шального романтизма. Прежде двутельный прикидывал – разбойникам недолго шалить и изгаляться: на волне предвыборной кампании, к середине осени, власть свернет шеи этим инфантильным дилетантам. Потом, одно за другим, случились покушения на главарей двух самых мощных кланов; двутельный встретился с работавшими на эти кланы коллегами и понял: шалили не дилетанты, не инфантилы, а люди оснащенные, опасные, дерзкие.

К такому выводу его и подвели коллеги.

– Мой клиент, – сказал первый, – был застрелен из винтовки М82А1. Таковы результаты баллистической экспертизы. Оружие спецназа стран НАТО. Входное отверстие с шарик для пинг-понга, выходное – с футбольный мяч…