Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты

Пали почти все жирондисты, так же как и Дантон со своими друзьями, обезглавленными за непростительное преступление — умеренность. Революция переросла в страшную игру с роковой рулеткой, когда абсолютно никто, даже сами палачи, не осмеливались предсказать, кто останется в живых после этой бойни.

Конец наступил неожиданно, 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю).

Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников с сомнительной репутацией: таких скотов, как Карье, организатора массовых убийств в Нанте, и садистов вроде Ле Бона, кровавого палача Арраса.

Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина. Она перенесла в тюрьме страшное испытание, научившее ее очень многому, и немедленно стала подыскивать себе покровителя.

Под конец Жозефина, должно быть, поняла гораздо больше, чем хотели научить ее монахини в далеком монастыре или что внушали ей неуравновешенные фрейлины монастыря Пантемон. Замахиваясь на многое, она заручилась интересом Барраса, видной личности во Франции. И вскоре она, не имевшая прежде запасной смены белья, разместилась в приятном доме на улице Шантерен, с каретой и парой рысаков из конюшен казненного короля в придачу!

В приобретении этого экипажа проявилась какая-то мистическая справедливость. Уезжая на фронт два года назад, ее муж Александр передал армии на Рейне свой собственный экипаж и пару лошадей.

Жозефина сполна воспользовалась выпавшим на ее долю счастьем. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось лишь расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть отвратительное прошлое.

Генерал Гош, ее тюремный любовник, оказался весьма полезным приобретением. Его освободили одновременно с ней, и он услужливо взял в свой штат сотрудников четырнадцатилетнего сына Жозефины Эжена. Гортензию же сплавили к мадам Кампань, в знаменитую школу для девочек в Сен-Клу. И жизнь легко потекла дальше, пока на сцене не появился некий миниатюрный генерал с Корсики, чересчур заряженный эмоционально, с прической, похожей на уши гончей. Покровитель Жозефины Баррас призвал его для предотвращения вспышки еще одной революции.

Характер встречи этих двух не похожих друг на друга людей столь же странен и романтичен, сколь и все остальное, связанное с жизнью Жозефины.

Когда повстанцев разметали из стратегически точно размещенного Наполеоном орудия, генерал Бонапарт принял мудрое решение разоружить городские кварталы. Если бы кто-нибудь додумался сделать это раньше, то революция, возможно, влилась бы в спокойное русло уже в те дни, когда король был еще жив и сохранялась возможность для принятия вполне сносной конституции.

Среди сданного оружия оказалась сабля Александра Богарне, которую принесла законопослушная Жозефина, как любовница консула Барраса горевшая желанием показать народу пример. Однако ее сын, в жилах которого текла кровь воина, тут же обратился к Бонапарту с просьбой отдать оружие ему. Торжествующий маленький генерал был потрясен манерой поведения подростка и сразу же возвратил ему саблю отца. Жозефина, никогда не упускавшая возможности воспользоваться удобным случаем, вроде представившегося ей в тот момент, тут же посетила Наполеона, чтобы поблагодарить его за любезность.

Один взгляд, одно слово благодарной признательности этой женщины — и Наполеон без ума влюбился в нее. Через несколько дней он нанес Жозефине ответный визит. А через месяц она уже стала его любовницей и не могла приложить ума, как уклониться от предложения стать его женой!

Почему же эта праздная, милая, опытная куртизанка согласилась выйти за Наполеона?

Неужели его неистовые ухаживания пробудили в ней какой-то искренний отклик? Или она абсолютно не чувствовала себя в безопасности и потому готова была ухватиться за возможность выйти замуж за человека, горевшего желанием предложить ей и двоим ее детям свою защиту и дом в городе, свихнувшемся с ума?

Из писем того времени, которые приписывают ей, можно заключить, что оба предположения неверны: на деле ей ужасно не хотелось уступать его назойливым домогательствам, даже несмотря на циничный совет Барраса. Она начинала надоедать Баррасу, и ему хотелось навсегда отделаться от наскучившей пассии.

Страсть корсиканца нагоняла на нее тоску, ведь ей все очень быстро надоедало. Она признавалась приятельнице, что не знает, любит ли она корсиканца или он ей неприятен, этот мужчина, горячее влечение которого «почти напоминает безумие». Жозефина восхищается его храбростью и умом, его способностью улавливать мысли другого человека, прежде чем тот выскажет их вслух, но все-таки она «несколько опасается того контроля, который он, кажется, горячо стремится установить за всем, что происходит вокруг него». Уже миновала «весна ее жизни», продолжала она, и когда его любовь остынет, что, несомненно, случится после свадьбы, он станет «упрекать меня за то, что я помешала ему в конечном итоге найти себе более подходящую пару!».

На окончательное решение, вероятно, повлиял Баррас, который заверил ее, что если она выйдет замуж за Наполеона, то он назначит его командовать армией в Италии. В обещании содержалось, в конце концов, не так уж много надежды на безопасность. Жозефине всегда было трудно заглядывать дольше, чем на месяц-два вперед. Она могла лишь прикидывать, что, даже если Наполеон и не совершит ничего выдающегося, это назначение, по крайней мере, удалит его из столицы и позволит ей во время его отсутствия жить в свое удовольствие.

Ее согласие привело Наполеона в состояние радостного восторга. Они поженились почти сразу же, чисто гражданская церемония состоялась в отделе регистрации городского района 9 марта 1796 года.

До чего странной оказалась эта свадьба!

Она была назначена на восемь часов вечера, но по какой-то причине, которую так и не объяснили, жених опоздал на два часа!

Свидетелями были Баррас, Тальен, знакомый Жозефине адвокат по имени Камелет (которого пригласили для того, чтобы позаботиться о ее интересах) и адъютант Наполеона, молодой офицер по имени Ламаруа.

Представители невесты, в число которых входили Баррас и Тальен, оба члены Директории, обязанные сохранением жизни молниеносным действиям Наполеона, приехали вовремя. В течение двух часов они и сама невеста сидели, болтая ногами, в мэрии. Сам мэр ушел спать, и его разбудил лишь звон сабель, бряцающих по каменным ступеням лестницы, когда жених со своим адъютантом поспешно входили в помещение. Наполеон не извинился за опоздание. Он просто потрепал по плечу мэра и потребовал провести церемонию немедленно.

Делать было, собственно, почти нечего, так как брачный контракт составили накануне. Этот документ сохранился и, несомненно, является одной из наиболее интересных оставшихся от Наполеона реликвий.

Жених добавил полтора года к своему возрасту, а невеста решила не уступать ему и сбросила со своего возраста четыре года! Таким образом шестилетняя разница между ними значительно сократилась.

Отмечены и другие неточности. Наполеон, помимо изменения даты своего рождения, заявил, что он родился в Париже, и в доказательство представил соответствующее свидетельство! Возможно, это обстоятельство и задержало его приезд в мэрию, потому что он вполне мог заниматься в это время подделкой свидетельства о рождении. Адъютант не имел права считаться свидетелем, так как еще не достиг совершеннолетия, но, как указывает дотошный автор Ленотр, «кто из присутствовавших тогда мог бы подумать, что будущие историки станут критиковать подобные мелочи? Разве не суждено было этому документу валяться забытым в покрытом пылью отделе регистрации?».

Когда все было закончено, они пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Баррас возвратился в Люксембургский дворец, Тальен отправился к своей обожаемой Терезе в их бутафорский дом под сельскую старину, расположенный неподалеку от Елисейских полей (совсем скоро сей несчастный глупец лишится этой женщины. Она бросит его, предпочтя ему богатого банкира Уврара), а адъютант и юрист пройдутся пешком, чтобы выпить. Молодожены же сели в карету невесты и покатили на небольшую виллу Жозефины по улице Шантерен.

Но и на том история этой необычной свадьбы полностью не закончилась, так как Наполеон обнаружил, что ему придется разделить брачную постель с Фортунэ, избалованным и рычащим пуделем Жозефины. Он пытался — и кто станет бранить его за это — отделаться от собаки, но невеста и ее любимчик оказали дружный и успешный отпор проявлению тирании. С печалью описывая это происшествие, он указывал: «Мне было сказано, что я должен сам решить, спать ли мне где-то в другом месте или согласиться разделить ложе с Фортунэ. Это несколько вывело меня из себя, но надо было поступить либо так, либо иначе, а любимчик оказался менее уступчивым, чем я!»

Удивительное добродушие со стороны человека, который будет держать в узде Европу на протяжении почти двух десятилетий.

Пудель обладал значительно большей горячностью, нежели будущие соперники Наполеона. Говорят, что он «цапнул счастливого мужа за ногу», но даже этим не навлек на себя его гнев. В письме из Италии спустя несколько недель победитель указывает: «Миллион поцелуев и некоторые даже для Фортунэ, несмотря на его злобу».

Если все детали истории, связанной с Фортунэ, правдивы, а сомневаться в этом нет никакой причины, то нельзя утверждать, что Наполеон был лишен чувства юмора.

Всего лишь один день, 10 марта, парочка могла позволить себе провести в счет медового месяца, да и то они потратили большую часть его в Сен-Жермене, навестив в школе детей Жозефины.

Как Эжен, так и Гортензия уже встречались со своим отчимом. Эжен познакомился с ним, когда посетил генерала по поводу сабли своего отца.

Мальчик потянулся к нему так же охотно, как и Наполеон к своему пасынку. У них было что-то общее, и это «что-то» — страстное стремление к воинской славе. Их дружба сохранилась на протяжении всего периода наполеоновской карьеры. Она оказалась настолько крепкой, что пережила отставку его матери и замену ее дочерью австрийского императора. Большие надежды, которые Эжен пробудил в окружающих еще в молодости, полностью оправдались в последующие годы. Он выбрался из помойки предательства 1814-го и 1815 годов с незапятнанной репутацией. Наполеон до конца сохранил высокое мнение об этом молодом человеке.

Обеспечить привязанность девочки удалось не с такой легкостью. Вначале ее очень пугала манера обращения Наполеона. Она увидела его незадолго до свадьбы на обеде, который давал Баррас. В тот раз ее посадили между Баррасом и Наполеоном, который мог быть просто очаровательным в отношениях с молодежью. Но, похоже, в тот раз он сильно напугал Гортензию. Настолько сильно, что их отношения много лет были под угрозой опасности.

Впоследствии Гортензия всегда держала себя с ним робко, и, по словам одного из ее школьных друзей, вскоре после званого обеда девочка расплакалась перед своими однокашниками и сказала в объяснение, что «…генерал Бонапарт напугал ее и что она боится, что он будет очень сурово обращаться с нею и с Эженом!».

Однако посещение школы прошло без накладок. Несмотря на стычку с пуделем Фортунэ, Наполеон пребывал в отличном настроении. Он задал несколько вопросов школьникам, которые нервничали, а потом шутя ущипнул свою падчерицу за ухо — то был его жест теплой расположенности, которым впоследствии он удостоил многих солдат и офицеров императорской гвардии, заслуживших боевые награды.

Попечительница этой школы — знаменитая мадам Кампань, — несомненно, выиграла от этого посещения в связи с медовым месяцем, потому что Наполеон обещал ей, что поместит у нее в качестве ученицы свою младшую сестру Каролину. Он сдержал свое обещание, и школа мадам Кампань приобрела исключительную популярность, привлекая многих молодых женщин, которые по уму и красоте стали истинным украшением империи. Почти каждый придворный, который что-нибудь представлял собой, прошел через школу мадам Кампань.

На следующее утро, 11 марта, возле дома молодоженов на улице Шантерен остановилась карета. Жених появился из дома, нагруженный картами, письменными принадлежностями и личным военным снаряжением разного типа. Последовали прощальные объятия, просвистел удар хлыста, и карета затарахтела в южном направлении — по дороге первого этапа путешествия, которое приведет в движение миллионы людей и закончится на поле битвы при Ватерлоо.

На каждом привале двадцатишестилетний генерал садился в таверне за письмо к своей любимой. В этих придорожных постоялых дворах написаны наиболее страстные письма нескончаемой истории любви. В любом из них присутствовала единственная тема, принимавшая разные формы, как язычок сдуваемого ветром пламени. «Ты приедешь, — умолял он, — без задержки! Если начнешь колебаться, я заболею… обрети крылья… приезжай… лети!»

Но Жозефина и не помышляла о крыльях. Она складывала письма и зевала.

Глава 7

Нотр-Дам в честь побед

Наполеон прибыл к голодающей французской армии, воевавшей в Италии, в Ниццу в июле 1796 года. Она уже три года оставалась на одном месте, а болезни и дезертирство сократили численность ее личного состава до тридцати тысяч бунтующих солдат. Противостоящие силы превосходили французские войска по меньшей мере вдвое.

К 8 июля французы захватили Милан, вышибли австрийцев из Ломбардии, разгромили их сардинских союзников, окончательно выведя из войны, выиграли восемь сражений, любое из которых могло составить генералу лестную репутацию, обеспечив победоносному полководцу положение фактического диктатора Северной Италии.

Париж обезумел от радости. По крайней мере теперь, после десятилетия потрясений, череды правительств, состоявших из чудовищ, садистов, пустозвонов и ничтожеств, появился настоящий живой герой! Сам он находился за сотни миль, одерживая новые и новые победы и отправляя домой обозы, груженные трофеями и добычей, но его жена была рядом, в Париже. Ликующие парижане исполнились решимости в максимальной степени воспользоваться этим обстоятельством.

В течение всего месяца, когда вереницы курьеров галопом неслись с новостями о новых триумфах с юга на север, Жозефина купалась в лучах победоносной репутации ее маленького странного супруга.

Она не принадлежала к тщеславным женщинам, но отличалась исключительной общительностью и наслаждалась каждым мигом своих удач, особенно, возможно, в связи с тем, что они свалились на нее совершенно неожиданно.

Где бы она ни появлялась, там собирались ликующие толпы зевак, выкрикивавших: «Вот она! Его жена! Ну разве она не красавица?» Почти каждый, кто немного приближался к Жозефине, был готов принять грацию и очарование за красоту.

Вскоре все узнали, что Бонапарт безумно, безнадежно влюблен в нее, что в ходе планирования сложных маневров его потрепанных в боях легионов он откладывал все в сторону и садился писать не одно, а целую пачку любовных писем, что в сумке каждого курьера, наряду с требованиями подкреплений и выработки условий капитуляции противника, находились три или четыре письма, адресованные ей. Так же как читающая публика конца двадцатого столетия черпала информацию о последних событиях не из газет, а из любовных историй кинозвезд, так и парижане конца восемнадцатого, которых за шесть долгих лет приучили к крови и риторике, горели желанием обсуждать страсть своего героя к этой улыбающейся элегантной женщине, которая выезжала из своего скромного дома, направляясь в Люксембургский дворец, чтобы осмотреть связки разноцветных знамен, которые присылал в столицу ее муж как доказательство своих боевых достижений.

Жюно, молодой и веселый адъютант генерала, однажды утром примчался галопом с двадцатью одним знаменем и немедленно стал искать ее, чтобы сообщить, что не хватает лишь одного для увенчания его успехов в Италии — ее скорейшего присутствия. Скорейшего! Теперь же! Немедленного!

Жозефина надула губки и вернулась в дом, чтобы придумать отговорку. Она любила Париж и жила там в свое удовольствие. Она вздрогнула при мысли о том, что придется ехать через всю Францию в пыльном экипаже и похоронить себя в армейском лагере, где красивая одежда изомнется и потеряет вид за какие-нибудь несколько дней. Она собиралась отговориться тем, что слишком больна для такой поездки, но отказалась от такой мысли из-за ее смехотворности. Как может она ссылаться на болезнь, если каждый вечер бывает на встречах, приемах и званых обедах?

Потом в голову пришла отговорка, показавшаяся ей более правдоподобной, и она написала ему, что ждет ребенка. Наполеон пришел в восторг от этого сообщения.

«Смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину за мрачные мысли о тебе? — строчил он. — Ты была больна, а я обвинял тебя в том, что ты тянешь время в Париже… ребенок, такой же милый, как мама, скоро окажется у тебя на руках!»

Однако пришел момент, когда даже эта отговорка не могла стать основанием для дальнейших проволочек. Она неохотно отправилась в Милан, а вслед за ней потянулась толпа приживалок и целый обоз багажа в сундуках и коробках.

Жители деревень, встречавшихся по дороге в Италию, должно быть, чесали в затылках, когда видели кавалькаду, громыхавшую мимо их домов. Хотя к тому времени они уже привыкли к войскам на марше, эскадронам гусар, артиллерийским повозкам и непрерывной веренице курьеров, им не приходилось видеть ничего похожего на эту новую процессию с дореволюционных времен, когда важные вельможи путешествовали в Версаль из своих провинциальных замков.

Жозефину сопровождали ее доверенная служанка Луиза Компуан, раздражительный пудель Фортунэ (который облизывался, несомненно, в ожидании момента, когда вновь сможет впиться зубами в своего соперника), брат Наполеона Жозеф, юный красавец Жюно, генерал Леклерк, который вскоре женится на сестре Наполеона Полине, и адъютант Леклерка, исключительно общительный лейтенант Ипполит Шарль.

Ипполит оказался, как говорится, «истинной находкой». Он выглядел исключительно красиво, его фигуру выгодно подчеркивала кавалерийская форма. Офицер отличался наглой самоуверенностью и уже приобрел широкую известность как находчивый и умный остряк. Он в равной степени чувствовал себя в своей тарелке, когда покачивался в седле и во время коллективных игр в гостиной, мог похвастаться и еще кое-чем, что женщины всегда ценят в военное время — целым набором «контактов» со скользкими армейскими поставщиками, через руки которых проходил дефицит.

Если бы Ипполит Шарль родился на полтора столетия позже, он точно бы знал, где можно достать нейлоновые чулки, ненормированный бензин, вместо лошади ездил бы на шумном спортивном автомобиле и отзывался бы о своих наградах как о «салате из фруктов». В любой армии в разных странах всегда находятся свои Ипполиты, и дамы всегда предпочитают иметь дело с ними, нежели со строгими мужьями, склонными чересчур серьезно относиться к войне.

Во время поездки в Италию адъютант Шарль стал душой общества, хотя молодой Жюно тоже играл свою роль, далеко продвинувшись в своем сближении со служанкой Жозефины, Луизой. Кстати говоря, эта победа не особенно порадовала жену генерала, любившую Луизу, но не приветствовавшую соблазны.

А тем временем сам Наполеон вел перестрелку в долине соблазнов.

Обосновавшись в Милане как покоритель и главнокомандующий армией, призванной претворить в жизнь свободу, равенство и братство, а также упрощенные законы развода, он оказался в окружении всех привлекательных женщин, которые питали надежды улучшить свое положение в жизни.

Мы видим человека, которому не исполнилось еще и двадцати семи лет, страстного от природы, добивающегося блестящих результатов в любом предприятии, за которое он только брался! Понятно, что был он женат, но его супруга находилась вдали от него и, по слухам, не очень-то спешила к нему. Ясно, что любая женщина должна сама похлопотать о том, чтобы воспользоваться представившимися ей возможностями, прежде чем молодой покоритель не окажется вновь вовлеченным в очередную военную кампанию или не умчится домой к своей великовозрастной жене!

Подобные мысли крепко засели в миловидной головке мадам Грассини, обладательницы самого выдающегося контральто своей эпохи, которая привлекала в то время толпы восторженных почитателей в оперный театр «Ла Скала».

Грассини, помимо того что обладала прекрасным голосом, отличалась и необыкновенной красотой. Если уж она не смогла бы привлечь внимание нашего героя, то кто же тогда?!

Ответ на этот вопрос мог быть, разумеется, только отрицательным. Грассини изо всех сил постаралась добиться своего, и Наполеон довольно скоро оценил ее замечательные качества певицы, однако во всех иных отношениях она обхаживала его без какого-либо успеха. Ее красота и безобидные милые хитрости (она прибегала к такому трюку — в детской манере сообщала шокирующие вещи, а после поспешно извинялась, ссылаясь на то, что плохо владеет французским!) ничего ровным счетом для него не значили. Он мрачно поздравлял ее после выступлений на сцене и тут же отходил в сторону, чтобы написать очередное письмо своей несравненной Жозефине. Это объясняется не просто тем, что он был в то время однолюбом. Его сдержанность происходила от четкой оценки своего положения. Он жил во время революции и видел, как в результате пустяковых скандалов рушатся с большим трудом приобретенные репутации. «Мой успех или неудача целиком зависят от собственного поведения, — писал он спустя годы на острове Святой Елены. — Я мог бы усыпить свою бдительность на какое-то короткое время, а сколько моих побед зависело от менее продолжительных периодов времени?»

Поэтому Грассини напрасно штурмовала корсиканскую скалу, пока наконец, задыхаясь и набив себе синяки и шишки, не отстала, не до конца убежденная в его неприступности. Такой шанс представился ей три года спустя, когда его страсть к Жозефине поугасла и он настолько высоко взлетел над уровнем рядового человека, что мог махнуть рукой на любой скандал.

Еще одна красивая женщина нацелилась на Наполеона во время той весны его успехов. Это была синьора Висконти, бывшая вдова итальянского графа, брак которой с видным дипломатом наделал много шума.

Висконти не была певицей, но считалась одной из наиболее красивых женщин своего времени и оставалась ею до самой смерти. Среди людей, ведших дневники, нет никого, кто не отмечал бы нежную кожу Висконти, классические черты лица или соблазнительную грацию ее фигуры. Это была итальянская Рекамье, но гораздо более доступная для обожателей. Увы, чары влекут! Ее попытки сблизиться с Бонапартом оказались даже менее успешными, чем у Грассини. Он даже не взглянул на нее во второй раз.

Висконти была более практичной женщиной, нежели оперная дива. Когда ей не удалось покорить главнокомандующего, она переключилась на его начальника штаба, пятидесятидвухлетнего Бертье, бывшего роялистского офицера, чья блестящая штабная работа сыграла важную роль в победах Франции.

Бедный Бертье отличался невысоким ростом, некрасивой головой и физически уступал бравым молодым мужчинам своего подразделения. Он просто утратил дар речи от восторга. Не в силах объяснить себе столь великую удачу, он размечтался об Италии, пребывая в состоянии экстаза. Поэтому неудивительно, что, оставаясь в таком возвышенном состоянии, он отправил весь резерв кавалерии не в том направлении. Все подшучивали над ним, но он не обращал на это внимания. Его главнокомандующий заставил мир восхищаться собою, офицеры более низкого ранга также во многом прославились, а он… с головой, заросшей густой шевелюрой, не имеющий ни малейшего намека на красоту, заполучил мадам Висконти, самую прекрасную женщину в мире!

Их связь продолжалась весь остаток его жизни. Когда Наполеон настаивал на том, чтобы его начальник штаба женился на баварской принцессе, Бертье сумел уговорить свою жену принять в их доме его любовницу, и они счастливо зажили втроем, когда маршал смог на некоторое время оторваться от своих карт и стратегических планов. В последующие славные дни это воспринималось гуляками Великой армии в качестве смачной шутки.

Кавалькада Жозефины прибыла в Милан в июле, но у мужа с женой вновь не оказалось времени для продолжения однодневного медового месяца.

Наполеон почти тут же снова снялся с места, чтобы отразить новую австрийскую угрозу, и история пребывания Жозефины на театре военных действий полна утомительных бросков и метаний по сельской местности, жизнь в которой дезорганизовывало постоянное прохождение воинских соединений.

Несколько раз за этот период судьба Наполеона висела на волоске, а один раз его даже чуть не убили в сражении. Всякий раз, когда ему удавалось выкроить полдня, он бросался к Жозефине, к которой итальянская аристократия и богатые предприниматели оккупированных земель относились как к королеве.

Иногда в ответ на постоянные просьбы она присоединялась к нему на поле брани, а один раз, когда противник подошел слишком близко, Жозефина попала под огонь австрийцев около Брешии.

Для Жозефины этого тревожного случая оказалось более чем достаточно. Во время революции она находилась под занесенным над ней мечом и не хотела повторения подобных вещей. Она сразу же уехала с передовых позиций и, заливаясь слезами, стремительно подалась в безопасное место. Характеру Жозефины не было свойственно презрение к физическим опасностям.

Наполеон примирился с этим и перестал приставать к ней с просьбами появиться рядом с ним, но продолжал с горечью жаловаться на то, что она ему редко пишет. «Не люблю тебя… ты никудышная, глупая, неумелая пигалица, — отчитывал он ее. — Ты совсем перестала писать мне… чем же ты занимаешься весь день?»

Он взорвался, когда узнал о двух ее занятиях, сведения о которых дошли до главнокомандующего. Во-первых, его возлюбленная Жозефина увлеклась адъютантом Шарлем, красивым остряком, а во-вторых, она без устали принимала дары и подношения от заинтересованных лиц. Такие подарки являлись не чем иным, как просто взятками.

Сомнительно, чтобы в то время между Жозефиной и Шарлем существовало что-нибудь более серьезное, чем веселившая их дружба. Его болтовня забавляла ее, а развлекающие беседы ей нравились. Ему удавалось оставаться рядом с нею, несмотря на свои воинские обязанности, но как только Наполеону доложили об их встречах, муж отреагировал с привычной для него оперативностью. Шарля арестовали, уволили из армии и вообще прогнали с глаз долой. Его темные аферы с коррумпированными поставщиками значительно упрощали принятие таких мер.

Однако слухи о взятках представляли собой более серьезный сигнал, потому что Наполеон в этих вопросах придерживался жесткой линии и не мог допустить, чтобы за границей шептались о блатных услугах его жены. Он выкроил время — одному Всевышнему известно, как ему удалось это сделать, — и провел расследование по поводу этих подношений. В результате произошла скандальная сцена. Жозефина заговорила его и получила разрешение оставить у себя драгоценности, картины и другие подарки, которые она уже получила, но он предупредил ее, чтобы впредь не смела ничего больше принимать. Она обошла этот запрет с помощью элементарной уловки. Продолжая брать все, что ей давали, она уверяла мужа, что каждая новая вещь-де была подарена ей раньше. Она всегда отличалась большой ловкостью в женских хитростях, и позже, когда ее ненормальное поведение приводило к более серьезным сценам, она не только прибегала к своим обычным уловкам, но и склонила Бурьена, важного секретаря Наполеона, подыгрывать ей в этом обмане.

Воздыхатель Шарль обратил свое изгнание из армии к большой для себя выгоде. Он немного поднаторел в отношении подрядов и сразу же открыл собственное дело, составив себе целое состояние. Он, наверное, ухмылялся, когда император пал, а сам стоял и смотрел на покрытых шрамами ветеранов, сидевших за столиками, но из-за бедности и пошатнувшегося положения не имевших возможности заказать себе ничего лучшего, чем литр простого вина…

Новые кампании увенчались новыми победами. И наконец вся Италия лежала у ног покорителя. Пришло время возвратиться в Париж и приступить к планированию новых походов. Поэтому осенью 1797 года Наполеон возвращается во Францию, где гражданское население встретило его так горячо, как редко когда встречали возвращающихся в родные места ветеранов.

Жозефина не сопровождала его. Из каприза она избрала именно этот момент для поездки в другие районы Италии, а ее муж не стал возражать либо по своей большой занятости, либо от нежелания спорить с ней по таким пустякам. Она завершила свою небольшую поездку и возвратилась спустя месяц после него. Он все еще был безумно влюблен, и она начинала оценивать несомненную выгоду такого факта, потому что обращалась к нему в письме как к «самому дражайшему мужу на всем свете, который ни в чем мне не отказывает».

И это было правдой. Они поселились в своем доме на улице Шантерен, который он купил, а она обставила на средства, поступившие в ходе итальянской кампании.

Наполеон постоянно заявлял, что из Италии он возвратился только с генеральским жалованьем, но это мало похоже на правду. Приобретение дома, его оборудование и меблировка должны были стоить гораздо больше, чем он мог бы выкроить из своего денежного содержания.

Она сопровождала мужа на все праздники и приемы в его честь. Без нее он никуда не хотел идти, а когда они куда-то шли, он не отходил от нее. Частично его первоначальная страсть ослабла, но взамен этого возросло понимание ее ценности как доверенного лица, друга и хозяйки.

Члены Директории ненавидели его, потому что он свел их до уровня пигмеев. Впереди предстояли бурные дни, и он знал, что ему понадобится все мастерство Жозефины в приобретении друзей и союзников. Когда над ним подтрунивали из-за его привязанности к ней, он совершенно просто заявлял: «Я люблю свою жену» — и говорил это совершенно искренне. Появлялись явные признаки того, что их семейная жизнь налаживалась. И если бы Жозефина смогла родить от него ребенка, мы никогда не услышали бы о таких названиях, как Аустерлиц, Йена, Ватерлоо. К несчастью всех заинтересованных людей, Жозефина больше не могла иметь детей, и никто не переживал это так болезненно, как ее супруг, который уже начинал подумывать о собственной династии.

Он подавил в себе чувство разочарования. Если не предвидится ребенок, то должны появиться новые триумфальные победы. Он прекратил свое участие в социальных мероприятиях и засел с Бертье за изучение карт Востока.

Глава 8

«Да здравствует Клеопатра!»

Ранней весной 1798 года наблюдался скачок активности вокруг контор и в самих конторах театральных агентов Парижа.

Во время революции театр бурно развивался. С тех пор как более пяти лет назад началась война, непрерывный поток солдат, всегда с восторгом относившихся к драме и комедии, двигался через столицу. Для энергичных же актеров и актрис длительные экспедиции, и не просто в провинцию или даже в Италию, а в страну фараонов, были еще более захватывающим приключением.

Уже стало привычным, что Наполеон некоторое время отсутствует в столице, и, помышляя в какой-то степени о благополучии армии, он начинает формировать свою собственную театральную команду. Всем сколько-нибудь значащим актерам направляются уведомления, а вот актрисам предлагается очень узкий круг квалификаций. Любой привлекательной девушке с ограниченным опытом сценической деятельности предлагался бесплатный проезд из Франции и полная занятость работой на протяжении всей кампании.

Вначале только одна артистка, вышедшая замуж за офицера, и итальянка добровольно вызвались рискнуть. Но людей этой профессии охватило чувство большого возбуждения, когда объявили о таком призыве, но, поразмыслив, театральные дамы остыли. И чем больше они размышляли о Египте, тем менее привлекательной становилась для них перспектива палаточного театра в пустыне. Когда же экспедиция отплыла из Тулона в мае 1798 года, только на одном из четырехсот кораблей армады оказалась всего одна женщина, но она не была ни полковой маркитанткой, ни женой офицера высокого ранга. Даже такие женщины не попадали в списки как простые пассажиры. Не сумев набрать персонал сценического уровня, Наполеон решил согласиться на контингент слуг и египтологов и отдал строгое распоряжение не допускать на борт всякого рода армейское охвостье, обычно сопровождавшее армию на протяжении всего восемнадцатого столетия.

Три месяца пребывания в Париже после триумфальных побед в Италии убедили Наполеона в том, что никакой генерал, независимо от его воинских успехов, не может создать себе твердую репутацию на двух кампаниях.

Ведущие политики ненавидели Бонапарта, а их выспренние поздравления отнюдь не скрывали явного желания как можно скорее и без особого шума отделаться от него. Но и он со своей стороны проявлял беспокойство: его мысленный взор блуждал по всем горизонтам в поисках новых полей боевой славы. Он даже подумывал о немедленном вторжении в Англию, но в конечном итоге отказался от этого намерения, указав пришедшим в восторг членам Директории, что потребуется по крайней мере шесть лет для того, чтобы французский флот достаточно окреп и смог бросить вызов адмиралу Нельсону и его отчаянным морским ястребам.

Однако весьма важно было нанести какой-нибудь удар по наиболее упорному врагу революции. И когда он напомнил о прежних планах военной вылазки на торговые пути Англии на Востоке, члены Директории всячески поддержали его. Они, возможно, понадеялись, что тем самым увидят его в последний раз, что на Востоке он канет в вечность: то ли погибнет в боях с турками, то ли умрет от какой-нибудь восточной болезни, то ли его захватят в плен и он будет томиться в старой посудине, превращенной в тюрьму в Портсмуте. Даже если он победит на поле брани, его честолюбие повлечет его дальше на Восток, в Индию. Поэтому что бы ни произошло, он перестанет появляться в Париже, лишая последних остатков ореола славы тех, кто пережил период террора.