Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты

В июне 1795 года он все еще докучал своему брату по поводу Дезире. Но то ли потому, что вторая дочь торговца мылом действительно оказалась кокеткой, то ли затянувшееся отсутствие Наполеона, но что-то помешало дальнейшему развитию романа.

Из Италии Бонапарт писал Жозефу, что Дезире попросила его прислать свой портрет, и он заказал для нее такой портрет. Наполеон добавляет: «Можешь отдать этот портрет ей, если она того пожелает, или оставь его у себя».

Вскоре после этого он горько сетует на то, что не получил от Дезире никаких известий, и позже все еще донимает своего брата просьбами объяснить причину ее молчания. Несчастный Жозеф не знал, как поступить с предполагаемым сватовством. Говорят, что семейство Клари выступало против этого и что отец Дезире, когда его прощупывали насчет подобной перспективы, фыркнул: «Нет, нет! В семье довольно и одного Бонапарта!»

Жозеф, которого, несомненно, задело такое замечание, отрицал, что оно вообще произносилось, отмечая, что его тесть за год до мнимого высказывания уже скончался. Но очевидно, что семейство Клари к ухаживаниям Наполеона относилось без особого энтузиазма. С какой стати они должны были поступать иначе? Жозеф оказался не особенно престижным приобретением. Уже вскоре он занялся одной из форм непристойного поведения, соответствовавшей его деревенской натуре, — стал волочиться за смазливыми бабенками. Это был грузный, тупой, неумелый парень, обреченный на то, чтобы все последующие двадцать лет им помыкал его ужасный братец. И только когда Наполеона надежно запрятали на острове Святой Елены, Жозеф набрался смелости называть вещи своими именами. Пачки наполеоновских писем о Дезире, должно быть, причинили ему такие же мучительные страдания, как и принудительное пребывание на тронах, которые он занимал при императоре.

Он поступил так, как свойственно многим людям в подобных обстоятельствах — не шевельнул и пальцем. Несмотря на это, Наполеон еще в одном письме к своему жалкому брату выражает негодование по поводу неспособности Жозефа помочь ему добиться решения. «Я получил письмо от Дезире, которое, кажется, написано столетия назад, — замечает он и раздраженно добавляет: — Ты ни словом не обмолвился о нем!»

Читая между строк этого письма и судя по дальнейшему поведению Дезире, можно с определенностью сказать, что Наполеон невиновен в том, что отказался от этой молодой дамы. На самом деле случилось так, что летом 1795 года она одновременно соглашалась и отвергала его и не очень старалась преодолеть сопротивление своей семьи этому альянсу.

Потом, когда Наполеон неожиданно приобрел большую известность, сумев спасти членов Директории, окруженных в Париже толпой, она (а также, вполне вероятно, ее мать) горько сожалела о своих сомнениях, но было уже слишком поздно. Наполеон не только отчаянно влюбился в утонченную женщину, но и достиг такого уровня в своей карьере, когда выбор жены приобрел для него особую важность.

Дезире была провинциалкой. Игривая и неопытная, она к тому же говорила с сильным марсельским акцентом. Из нее не вышла бы такая партнерша, которая могла бы оказать большую поддержку человеку, мужество и быстрота действий которого только что спасли правительство и который теперь определенно далеко продвинется в иерархии республиканской армии. Правда, он все еще оставался бессребреником, и приданое от семьи Клари, если бы ему удалось получить его, было бы как нельзя кстати. Однако в тот конкретный момент больше, чем деньги, ему нужен был кто-то с положением во влиятельных кругах, кто-то известный в высших сферах, человек, который повлиял бы на его парижское начальство и помог получить важный командный пост.

Жозефина Богарне, вдова жертвы гильотины, идеально подходила для такой роли. Прежде она была любовницей Барраса, в то время наиболее влиятельного человека во Франции.

А что случилось с той девушкой, Дезире, запоздалость которой в любви лишила ее столь великих предначертаний, но, как обернулось на практике, не затронуло ее способности породить наследственную цепочку принцев?

Наполеон не забыл о ней и относился с терпеливостью и щедростью, которые берег для каждой женщины, затронувшей его сердце.

В 1797 году, когда весь мир сотрясали его невероятные успехи в новом стиле военного искусства, когда он стал любимцем Франции и светлой надеждой республиканского движения повсюду, он вспомнил, что она все еще не замужем, и направил к ней красивого молодого воина, генерала Дюфо, с теплым рекомендательным письмом.

«Дюфо, — говорилось в письме, — выдающийся офицер, человек исключительного характера», а дальше он продемонстрировал образец своего умения сватать, чем любил заниматься: «Брак с ним был бы очень выгоден!»

На деле доказать это не удалось, потому что, хотя Дезире и поняла намек и поторопилась как-то компенсировать свой просчет, согласившись обручиться с послушным Дюфо, однако несчастного храбреца изрубили на куски во время народного восстания в Риме в том же 1797 году.

Потеря двух возможных столь блистательных мужей в течение почти двух лет причинила недалекой Дезире такое большое горе, что она со слезами отвергла целую вереницу предложений о сватовстве. И это сказалось на ней отнюдь не плохо, потому что в конечном итоге она остановила свой выбор на генерале Бернадоте, который в то время был наиболее чванливым соперником Наполеона.

Так было лучше для них обоих. Наполеон всегда сохранял теплые к ней чувства, и потому его слегка мучили угрызения совести, так как любовь к ней быстро остыла после его встречи с Жозефиной. Он покровительствовал Дезире и ее мужу вплоть до того момента, когда Бернадот принял предложение шведов стать наследником трона их бездетного короля.

Дезире очень умно использовала свое влияние на первого консула. Поторопилась встретиться с Наполеоном по его возвращении из Египта. Он стал крестным ее сына Оскара. Он и сам мог бы прийти в восторг от такого сына. Наполеон повысил Бернадота до звания маршала, а позже присвоил ему титул принца. Он предоставил им все, чего они желали, и ради жены Бернадота простил ему все интриги и провалы на полях сражений.

Несмотря на все это, ни сама Дезире, ни ее презренный муж никогда не простили императора. Она — потому что тот не женился на ней, а он — потому что оставался должником Наполеона весь период его императорского правления.

Теплые чувства Наполеона к ним подвергались большим испытаниям, и порой небольшие язычки пламени любви к ним, которые продолжали гореть в его сердце, совершенно угасали под действием холодного душа неблаговидных поступков Бернадота, его высокомерия, некомпетентности и, больше всего, отвратительной неблагодарности последнего.

В 1813 году, когда на империю начали ложиться тени, этот человек, всем обязанный Великой армии и ее кормчему, направил своих шведов в лагерь союзников, которые и так превосходили французские войска в соотношении три к одному. Приятно отметить, что его старые товарищи по оружию никогда не забыли этого его предательства и он не получил награды, о которой мечтал, — освободившегося трона Наполеона. Они вместе с женой неохотно покинули Париж, занятый русскими казаками и уланами, и отправились в свою северную столицу, где и скончались спокойно в своих удобных постелях.

Желающие могли бы покопаться в истории, чтобы отыскать нечто подобное такой низости.

Глава 5

Всепоглощающее дело жизни

В мае 1795 года, спустя восемь лет после своего пребывания в гостинице «Шербур» в бытность бравым лейтенантом, Наполеон Бонапарт вновь шагал по улицам Парижа, на сей раз как бравый генерал.

Он находил, что за эти годы город сильно изменился. В 1787 году Париж кишел умирающими с голоду идеалистами, а в 1795 году его заполнили умирающие с голоду оппортунисты. Риторика и возвышенные сантименты все еще эхом отдавались в клубах и кафе. Мужчины и женщины, которые выбили пыль из европейских династий, продолжали обращаться друг к другу со словами «гражданин» и «гражданка», а также думать об обществе с позиций свободы, равенства и братства. Вместе с тем их внешний вид претерпел большие и глубокие изменения с тех пор, как пала Бастилия. Огромное их большинство теперь волновали не столько доктрины прав человека, сколько будничная экономика нормального трехразового питания и шансы проглотить эту пищу по возможности комфортно.

Каждый, начиная от уцелевших после репрессий людей Конвента до последних копьеносцев из лачуг Сен-Антуана, до отвала насытился революцией. Всем до тошноты надоели патриотические речи, хлебные бунты и узаконенное убийство. Политиканы мечтали только о передышке, чтобы закрепиться на доходных постах. А народ жаждал только хлеба, возможности вернуться к работе и правительства, которое было бы достаточно стабильным, чтобы закрепить два несомненных завоевания революции — разрыв феодальных пут и открытие возможностей для талантливой и честолюбивой молодежи.

Париж проголосовал бы даже за возвращение Бурбонов, лишь бы эти исключительно глупые изгнанники имели достаточно здравого смысла, чтоб гарантировать выполнение таких простых требований.

Наполеон изменился тоже. Быстрое продвижение по службе после того, как он внес свою лепту во взятие Тулона, подогрело его аппетит к власти. Он захотел как-то реализовать свою карьеру и установить разумное руководство над глупцами, негодяями и перестраховщиками, засевшими на постах исполнительной власти в столице. Повсюду вокруг него стоял хаос, Наполеон же ненавидел хаос. Вот почему он наотрез отказался возглавить армию на западе страны и увязнуть в братоубийственной войне против крестьян Вандеи, сохранивших верность казненному королю.

Война на западе стала кладбищем воинских репутаций. Хотя верно и то, что генералов, проваливших дело в этих районах, больше не посылали автоматически на гильотину. После завершающего потрясения термидора в июле предыдущего года у парижан появилось глубокое отвращение к гильотине. Однако все равно в гражданской войне никто не добился славы, и Наполеон, которому скоро должно было исполниться двадцать шесть лет, предпочел окопаться в столице, пока не определит точное направление очередного прыжка.

Решение было не столь уж легким и не столь безобидным, как кажется. Прыжки в то время многие совершали во всех направлениях, и никто не знал, на что можно напороться.

Две наблюдательные женщины оставили нам письменные зарисовки Наполеона, каким он предстал перед прохожими в этот момент его жизни, и оба наброска получились удивительно схожими.

«Это было самое худощавое, исключительное в своем роде существо из всех, с кем я встречалась», — пишет одна из них и продолжает описывать, как свисали его тонкие волосы, касавшиеся плеч, «подобно отвислым ушам гончей». Эта картина отнюдь не создавала впечатления мрачного гения, что стало предметом сомнений, возникающих у дамы, столкнувшейся ночью на окраине леса с темной личностью! Его шинель была протерта, а выглядел он внешне измученным и неопрятным. Несмотря на это, на обеих дам сильное впечатление произвело «необыкновенное свечение в выражении его лица», «мягкие линии его рта» и его «необыкновенная покоряющая улыбка».

В течение всей его жизни люди всегда замечали эту улыбку. Приближалось время, когда Европа станет ждать ее появления с таким же нетерпением, с каким дети ждут весеннего солнца.

Было в нем и кое-что еще, что заметили эти дамы. Он совсем не надевал перчаток, хотя щеголи уже начали ходить с напыщенным видом и патриотические клочки материи, символизирующие поддержку революции, стали выходить из моды. Но все дело в том, что он не мог позволить себе приобрести перчаток, как и хороших ботинок, поэтому он делал вид, что презирает высококачественную одежду, которая недостойна солдата и мужчины.

Несмотря на лихорадочную веселость и почти истерическое увлечение парижан удовольствиями и вседозволенностью, Париж все равно произвел на Наполеона большое впечатление, особенно женщины, молодые, красивые, утонченные женщины, подобные мадам Тальен, повсеместно известной как «наша дама Термидора» из-за романтической роли, которую она сыграла в прекращении террора и освобождении заключенных.

«Только здесь, — писал Бонапарт, — среди всех других мест на свете женщина может помышлять о власти. В Париже женщине требуется всего полгода, чтобы узнать, что ей полагается и какой в действительности может быть ее империя! Здесь женщины прекраснее, чем где бы то ни было еще в мире. Они — всепоглощающее дело жизни в Париже!»

И это было действительно так. «Наша дама Термидора» держала себя по-королевски среди депутатов, спекулянтов и банкиров в своем псевдосельском доме на Курс-ла-Рен. Именно она после террора ввела новые модели из прозрачного миткаля, которые носили по-гречески, когда женщина обнажалась больше, чем при любых других фасонах после фигового листка. Она была в самом расцвете, в возрасте двадцати одного года, и обладала безмятежной красотой, заставлявшей стойких мужчин, подобных банкиру Уврару, ползать у ее ног. Это она командовала мужчинами на спектакле «Прекрасные», с их фантастическими шляпами, чудовищно поднятыми галстуками и полосатыми панталонами. Именно Тереза Кабаррус, теперь гражданка Тальен, царствовала в салоне Барраса, главного наследника Робеспьера, потому что ее игра в «Ангеле милосердия» покорила воображение всего Парижа. Ликующая толпа приветствовала ее повсюду, где бы она ни появлялась.

Бонапарта автоматически не приняли в это бесполезное, но закрытое для посторонних общество. Его свиток судьбы слегка развернулся в Тулоне, но недостаточно. Он все еще находился за рамками, потрясая своими «ушами гончей» и засовывая в карманы руки без перчаток, в то время как другие солдаты, герои вроде Гоша и Жубера, оказались в центре внимания. Он ждал своего часа. К тому времени он уже проникся уверенностью в том, что его час придет.

Его час пришел осенью, когда Париж, доведенный до неистовства в очередной раз голодом и обесцененными деньгами, поднялся на стороне роялистов и угрожал сбросить Директорию.

Коррумпированные политиканы завопили в дикой панике, призывая на выручку меч, и увидели терпеливо ожидающего поблизости Наполеона.

Своим знаменитым наскоком он тут же разметал новую революцию, и члены Директории, вздохнув с облегчением, приняли его в свой круг как равного.

Свиток развернулся еще на несколько дюймов, и Наполеон, помимо того что вышел на широкую дорогу судьбы, обрел себе также и жену!

К тому времени он много думал и говорил о бракосочетании. Он делал это так назойливо и так нетактично, что друзья его стали гадать, уж не ранили ли в голову этого невысокого и неопрятного человека на холмах под Тулоном.

Вскоре по приезде в Париж он бросился к мадам Пермон, вдове, даме примерно лет на двадцать старше его, оказавшейся его единственным другом вне стен казармы.

Гостеприимная, приятная семья Пермон дружила с матерью Наполеона, ведь мадам Пермон, веселая, хорошо сохранившаяся матрона со взрослыми детьми, была выходцем из их родной деревни на Корсике.

В стесненные годы его учебы в академии эта очаровательная женщина из кожи вон лезла, чтобы проявить доброту к этому одинокому юноше, и теперь он хотел во сто крат отплатить ей добром.

Вскоре после смерти мужа мадам Пермон Наполеон предложил ей «сходить в театр, чтобы подбодрить ее», и там, к огромному удивлению несчастной мадам Пермон, он предложил тройное бракосочетание Пермонов и Бонапартов!

По мысли Наполеона, сын мадам мог бы жениться на его сестре Полине, дочь мадам Лоретта (ставшая позже знаменитой мадам Жюно) — стать супругой одного из его младших братьев — любой вариант подошел бы, а он сам (тут Наполеон сделал глубокий вздох) женился бы на самой вдове, на мадам Пермон!

Почти минуту пораженная мадам Пермон молча глазела на него. Потом на помощь пришло ее чувство юмора, и она, привалившись к перегородке ложи, залилась неудержимым смехом.

Понятно, что Наполеон воспринял ее реакцию с досадой, и не скрывал этого. Как только мадам Пермон успокоилась, он заметил, что возраст его предполагаемой невесты не имеет для него абсолютно никакого значения, потому что, «хотя ее сыну уже двадцать пять лет, сама она определенно выглядит не старше как на тридцать!».

Это тронуло материнское сердце мадам Пермон, и, похоже, ей не составило труда отговорить его от такого прожекта, так как известно, что после он стал выяснять возможность женитьбы на еще более зрелой даме, разбитной мадемуазель, директрисе театра в Пале-дю-Руайяль.

Веских подтверждений такого предположения не существует, но оно, конечно, созвучно настроению маленького корсиканца в тот момент. Баррас в своих ненадежных мемуарах затрагивает эту тему и даже утверждает, что познакомил эту пару с целью сосватать их. Он добавляет также, что веселая старая актриса еще не достигла семидесяти и, несмотря на возраст, «„сохранила крепость“, что не свойственно старикам». Баррас мог достоверно судить об этом, потому что именно в тот период переспал с нею.

Примерно в то же время дорогу Наполеону перешла другая авантюристка — не кто иная, как знаменитая англичанка Грейс Далримпл, которая побывала в любовницах как у принца Уэльского, так и у герцога Филиппа Эгалите из Орлеана.

Филипп закончил свои дни на гильотине (именно он посоветовал Сансону, палачу, не заставлять его снимать башмаки, потому что «они легче сойдут с ног, когда он будет мертв»). И в самый разгар террора миловидная англичанка Грейс также оказалась в тюрьме, дожидаясь последнего вызова.

Тюрьмы в то лето до отказа были забиты красавицами, и Грейс уцелела благодаря той же отсрочке, что и мадам Тальен и Жозефина Богарне. Вскоре она присоединилась к этой парочке в отвлекающей игре заколдованного Парижа.

Редактор мемуаров Грейс Далримпл утверждает, что Наполеон включил ее в свой залп выпущенных наугад предложений о сватовстве, которые все оказались неудачными. Но с такими же утверждениями позже выступало большинство женщин, с которыми встречался Наполеон. Поэтому не следует особенно доверять таким заявлениям.

Однако нет сомнений в том, что когда он решительно отказался от миниатюрной нерешительной Дезире, то проникся такой же решимостью жениться, которую проявит вскоре при изгнании австрийцев из Италии. Благодаря простому случаю круг его знакомых расширился, и он был представлен вице-королеве салона мадам Тальен, тридцатидвухлетней вдове Жозефине Богарне.

При виде ее неопределенное, но страстное его желание обрести семейное блаженство, что проявлялось в его вкусах и воздыханиях повсюду, превратилось в ураганный порыв, который сбил с ног отнюдь не горевшую взаимным желанием даму и наконец-то подарил эмоциональную отдушину его закупоренным с детства чувствам. В объятиях красивой креолки его страсть перестала быть предметом фарса. Она вышла на орбиту классической любовной истории.

Глава 6

«Как странно ты влияешь на мое сердце…»

Кто же такая эта практичная величавая женщина, вдохновившая многих на самые нежные любовные письма в истории бракосочетаний? Почему ее имя навечно соединилось с Наполеоном, даже в современных телевизионных сюжетах и в шутках пивных баров?

Она была уже матерью четырнадцатилетнего мальчика и двенадцатилетней девочки, когда впервые привлекла к себе восхищенный взгляд генерала в потертой шинели. Она была скорее статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их. Она знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшим ей надевать вещи, которые не шли ей. Житейски сообразительная, Жозефина не отличалась глубоким умом. Могла написать неплохое письмо, но это составляло вершину ее образовательной подготовки. Отличалась исключительно добрым сердцем, почти никогда не нервничала и абсолютно не уделяла внимания экономному ведению домашнего хозяйства. До последнего дня своей жизни она была абсолютно неспособна к экономии средств. Деньги сыпались сквозь ее пальцы, как пригоршни мелкого песка. Она сохраняла верность своим друзьям, но в моральном плане отличалась удивительной непоследовательностью. Для женщины со столь развитым умением одеваться стильно и в меру применять косметику, что и как говорить нужным людям и изящно отделываться от ненужных удивительно, что она становилась неразборчивой, когда дело касалось выбора любовника. Похоже, она заводила сожителей таким же манером, каким приобретала драгоценности, и, когда добивалась своего, вещь переставала интересовать ее.

Разойдясь со своим первым мужем, она стала жить так, как ей нравится. Стала любовницей генерала Гоша, пока находилась в тюрьме, но как только миновала угроза попасть на гильотину, она сразу же переметнулась к Баррасу. В первое время своего замужества за Наполеоном она, несомненно, заводила себе других любовников, однако сдается, что она никогда не рассматривала интимную близость как нечто сколько-нибудь важное в повседневной жизни женщины. Это тем более удивительно, когда узнаешь о ее исключительных качествах любовницы. После ее первого импульсивного и щедрого отклика на страстный порыв Наполеона ее новый возлюбленный писал: «Я пробуждаюсь, переполненный тобою. Твой образ и пьянящая прелесть будоражат мои чувства. Милая и несравненная Жозефина, как странно ты влияешь на мое сердце… посылаю тебе тысячу поцелуев, но не шли мне свои в ответ, потому что от них мою кровь охватывает пламя!»

Такой реакции вряд ли следовало бы ожидать от молодого и темпераментного итальянца, если бы он провел ночь с не ответившей ему взаимной страстью женщиной. Скорее это неопровержимое доказательство отличного знания Жозефиной тайн любви и ее стремления покорить мужчину всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

Жозефина Ташер де ла Пагери научилась как следует удовлетворять мужчин в самой трудной из школ — в браке с человеком, считавшим ее ниже себя в социальном отношении.

Ее дед, выходец из аристократического семейства округа Буа, был одним из тех неудачников, какие появляются в каждом поколении аристократов. Он и его старший сын, отец Жозефины, отличались леностью и никчемностью, хорошо умели только брать деньги взаймы, но без отдачи. Дед Ташер использовал свои аристократические связи в качестве резервного актива. Другого у него никогда не было, он ничего не приобретал. Как и большинство людей его типа, на поиски лучшей жизни он отправился за океан, поселившись на принадлежавшем Франции острове Мартиника. Но даже и здесь, в солнечном раю, населенном такими же, как он сам, авантюристами да рабами, оказался гнетуще пустым местом, а сын его, как две капли воды напоминавший своего батюшку, был типичным бездельником из родовитой семьи, который довольствовался тем, что для пропитания попрошайничал. И был в этом отношении настоящим экспертом.

Жозеф попытался найти себя на солдатском поприще, но не очень настойчиво. Он уехал с острова подростком, а через несколько лет возвратился, достигнув лишь звания лейтенанта. У него не оставалось иного выхода, как жениться на девушке, родители которой могут дать за ней много денег. К его счастью, на острове жили люди, для которых аристократическое происхождение в выборе зятя значило больше, чем предприимчивость.

Он женился на дочери другого аристократа и переехал жить на плантацию своего тестя, но в 1766 году, когда его дочь Жозефина была еще ребенком, ураган разметал их поместье, и семье, подобно ирландцам, пришлось поселиться в амбарах, где хранился сахар.

Лейтенант воспринял ураган как знак свыше. Он улыбнулся, зевнул и пожал плечами. Жозеф не стал восстанавливать плантацию или строить себе новый дом — он стал бродягой, перебивающимся случайными заработками, идеальным прообразом героев рассказов Сомерсета Моэма. Он, несомненно, наслаждался остатком своей жизни, потому что, оставаясь в солнечном крае, абсолютно ничего не делал — только ел, спал, играл, болтал или попрошайничал. Он постоянно ходил в долгах, чем снискал себе на острове скверную репутацию.

Несмотря на беспросветную нищету, детство Жозефины выдалось необычайно счастливым.

Ее не связывали никакие правила поведения, она росла как дикая газель, носясь по роскошному острову с почти нетронутой природой. Круг ее друзей составляли исключительно дети негритянских рабов, боготворившие ее, как маленькое белое чудо, как божество, которое могло снизойти до их уровня, не нарушая деления людей на касты.

Восторгаясь прелестью природы, страстно увлекаясь цветами и бабочками, не получающая образования и ни в чем не ограничиваемая своими родителями, она шумно веселилась в годы своего неповторимого девичества до того самого момента, когда достаточно подросла, чтобы быть отправленной в монастырскую школу в Форт-Руайяль.

Здесь в течение последующих четырех лет она научилась некоторым азам дамской науки — пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, — но во всех этих областях не проявила заметных способностей. Бальные танцы не пришлись ей по вкусу, показались слишком формальными. Единственная музыка, которая была мила ее сердцу, заключалась в прищелкивании языком женщин на плантации и в безудержном смехе их детей.

Однако судьба отмачивала для нее целый пучок розог, одна из которых была заготовлена в родных местах. На том же острове воспитывала своих детей другая аристократическая семья, и один ребенок был предназначен сыграть ключевую роль в жизни Жозефины.

Александр Богарне, старший сын губернатора, был на три года старше Жозефины. Они встретились друг с другом еще детьми, но, когда растущей на природе Жозефине исполнилось семь лет, отец Александра, имевший другие понятия о воспитании детей, отправил своего отпрыска во Францию, чтобы дать ему хорошее образование.

К тому времени, когда Жозефина закончила монастырскую школу, Александр превратился в привлекательного семнадцатилетнего молодого человека. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога Рошфоколда и именно там впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

Вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, он поступил на службу в армию и в семье решили, что самое время подумать о его женитьбе.

На выбор невесты повлияла блистательная родственница де ла Пагери, член семьи Ташер, которой удалось примазаться к семье Богарне еще в то время, когда отец мальчика служил губернатором на Мартинике, за несколько лет до рождения Жозефины. Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь добрый дядя и перестроит им поместье.

Первый выбор пал на младшую сестру Жозефины, которая умерла от лихорадки, прежде чем завидное предложение дошло до Вест-Индских островов. Поскольку самая младшая дочь наотрез отказалась уезжать от матери, Жозефина, издалека почувствовав возможность роскошной жизни, тут же вызвалась заполнить брешь и стать невестой и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Отец (который, несомненно, сильно обрадовался увеселительной поездке с оплатой всех расходов) вместе с дочерью отплыли в октябре и высадились в Бресте в следующем месяце. Здесь их встретила сваха, проворачивавшая это бракосочетание, и молодой жених, которого разочаровала внешность невесты, но зато приятно удивил ее мягкий характер.

Пара обвенчалась в Париже в декабре и поселилась в доме маркиза Богарне. Жозефине, только что покинувшей плантацию, наверное, показалось, что она попала во дворцы Аладдина.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имеющая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, она быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся к обществу более утонченных девушек.

Сцены со слезами (в будущем такие сцены Жозефина будет устраивать дюжинами в покоях Тюильри) не расстраивали ее мужа так, как впоследствии огорчали Наполеона, но ее бесконечные слезы сводили с ума молодого человека, и через полгода после женитьбы он с радостью поменял ее общество на службу в полку. Писал ей длинные нравоучительные письма, советовал — а он был оптимистом — учиться и набираться ума-разума.

Первого ребенка Жозефины назвали Эженом. Он родился в 1781 году. Двумя годами позже родилась дочь Гортензия, но дети не могли поправить уже пошатнувшийся брак. Вскоре Александр Богарне нашел амбициозную любовницу и стал прикидывать возможность развода.

Его семья открыто заняла сторону Жозефины, но, несмотря на их возражения, Александр добился расторжения брака и по возвращении из-за границы стал жить со своей любовницей.

Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в убежище, которое содержалось для женщин-аристократок, жизнь которых пошла кувырком.

Она поступила как нельзя лучше. В убежище, монастыре Пантемон, она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему шестнадцатилетней невестой. Таким образом, она почти случайно освоила манеры и обычаи аристократического общества, а в поисках дополнительного образования Жозефина отправилась в Фонтенбло, где не отвернувшийся от нее тесть владел большим заведением.

Она не принадлежала к числу женщин, которые сидят и горюют об ушедшем. Когда прошло первое потрясение от расстроившегося брака, она вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые суд определил ей. По слухам, она пользовалась в Фонтенбло и другими утешениями, и ввиду легкости, с которой приняла чуждый условностей стиль жизни периода революции, это представляется вполне вероятным. Однако она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела много хороших друзей.

За год до того, как грянула революция, она отправилась навестить свой любимый остров Мартиника, прихватив с собой дочь Гортензию. Примерно в то же время скончался ее отец, и ей пришлось прожить в родных краях два года. Когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре. Ее заблудший муж Александр успел публично изложить свои принципы и уже приобрел известность среди сторонников небольшой группы французских аристократов, поддержавших идею провозглашения конституции английского образца.

Хаотическое состояние дел в стране помогло мужу и жене в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях. Они продолжали жить раздельно, но часто встречались, и виконт, ставший к тому времени депутатом Национальной ассамблеи и игравший какую-то роль в формировании нового общества, быстро заметил перемену, происшедшую в характере его жены за годы их разлуки.

Теперь она стала элегантной женщиной двадцати восьми лет, известной в обществе, в котором оба вращались, такими качествами, как грациозность, очарование и ласковость в обращении. Когда королевская семья предприняла свою знаменитую попытку бежать из страны, Александр на некоторое время превратился в фактического руководителя Ассамблеи. Когда же царствующие дворы Европы объявили Республике войну, он поменял председательский молоток парламента на саблю и поспешно отправился на фронт.

Жозефина поддерживала с ним тесные связи, но столь умеренный деятель, как Александр, вскоре утратил свое влияние на публику. Темпы революционного брожения нарастали с каждым часом, так что Жозефине постоянно приходилось использовать свое влияние для спасения друзей от заточения в тюрьму за страшное преступление — отсутствие духа гражданского патриотизма.

Чтобы скрыть свой возрастающий ужас перед лицом таких событий, как страшная кровавая бойня в сентябре 1792 года, она украсила витрину своего республиканского магазина разной принятой тогда пропагандистской мелочовкой, а своих детей, рожденных в аристократической среде, отдала в ученики плотнику и портнихе.

Но это не помогло. Порочная спираль экстремизма не знала удержу, и, когда жирондисты пали и «революция начала пожирать своих собственных детей», генерала Богарне арестовали и бросили в тюрьму Ле-Карм.

Реакция Жозефины оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлечь на себя такую же участь, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги, чтобы вызволить супруга. Неминуемым результатом стало то, что не прошло и месяца, как она тоже оказалась за решеткой, ожидая вызова в суд, который стал бы не чем иным, как прелюдией к смерти.

Все парижские тюрьмы были переполнены, и Ле-Карм не являлась исключением. В казематах содержались вместе бывшие аристократы, подобные Александру, скромные мелкие торговцы, навлекшие на себя злобу какого-нибудь влиятельного человека, бывшие слуги из королевского окружения и мелкие помещики, неудачливые солдаты Республики, повара, парикмахеры, журналисты, поэты и несколько настоящих преступников.

Преобладала атмосфера чрезвычайщины. Когда заключенные оказывались уже в стенах тюрьмы, им разрешалось поселяться смешанно (для одиночного содержания не было условий), принимать друзей, находившихся на свободе, и даже заниматься любовными шашнями в душных камерах и без уединения.

На время Жозефине удалось забыть об ужасах близкой смерти, вступив в любовную связь с генералом Гошем. Ее муж в свою очередь воспылал романтической страстью к другой женщине-заключенной. Но между собой муж и жена оставались в добрых отношениях. Перед перспективой гильотины, на которой каждый вечер погибали все новые группы знакомых узников, собственные семейные перебранки представлялись им мелочными.

Лезвие гильотины продолжало падать на шеи обреченных. К концу июня выкрикнули и имя Александра. Его вызвали в трибунал, скорый суд приговорил к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение. Собственное ужасное положение притупило горе Жозефины. Она постоянно рыдала, совершенно не выказывая выдержки, на которую оказалась способна большая часть заключенных.

Повсюду в Париже знаменитые и малоприметные люди ждали своей очереди «чихнуть в мешок», как выразился один якобинец-террорист, и каждый вечер группа конвоируемых обреченных брела к гильотине, возвышавшейся на просторной открытой площади, известной ныне как площадь Согласия.