Фараон

- И Техути родила мне единственную дочь, которая прекрасна настолько, что и не скажешь, - похвастался Гуротас, но я скептически отнесся к подобным заявлениям, потому что прекрасно знаю, что все родители имеют завышенное мнение о своих собственных отпрысках. Только много позже, когда я впервые увидел единственную дочь Гуротаса и Техути, я понял, что он поступил с ней очень несправедливо.

‘Я не ожидал, что Техути или Беката передадут мне твои послания.- Я старался не выдать своей тоски. - Шансы на то, что мы снова встретимся, были невелики, и, конечно же, их память обо мне поблекла с годами ... - они не дали мне закончить мое скромное заявление, прежде чем оба расхохотались.

- Забыть тебя?- Спросил Гуротас сквозь смех. - Только с величайшим трудом я убедил свою жену остаться в Лакедемоне, а не возвращаться с нами в Египет, чтобы найти своего любимого Тату.- Мое сердце дрогнуло, когда я услышал, как он в точности повторил мое домашнее имя. ‘Она даже не доверяла мне запоминать ее послания, поэтому настояла на том, чтобы я записал их на папирусном свитке и лично доставил тебе.’

- Папирус!- Воскликнул я с восторгом. - Где же он? Отдай его мне немедленно.’

- Пожалуйста, прости меня, Таита.- Гуротас выглядел смущенным. - Но он был слишком громоздким, чтобы тащить его с собой. Мне пришлось подумать о том, чтобы оставить его в Лакедемоне. Я в ужасе уставился на него, пытаясь подобрать слова, чтобы наказать его так строго, как он того заслуживал. Он позволил мне еще немного помучиться, а потом не выдержал и ухмыльнулся. ‘Я знал, что ты подумаешь об этой идее, Таита! Так что он у меня в седельных сумках, которые лежат внизу, в моей каюте.’

Я ударил его в плечо сильнее, чем это было необходимо. - Принеси его сейчас же, негодяй, иначе я никогда не прощу тебя. Гуротас спустился вниз и почти сразу же вернулся с объемистым свитком папируса. Я выхватил его у него из рук и отнес на носовую палубу, где я мог быть один и без помех. Осторожно и почти благоговейно я сломал печать и развернул первый лист, чтобы прочесть приветствие.

Никто из тех, кого я знаю, не может нарисовать иероглиф так художественно, как моя любимая Техути. Она изобразила "Сокола со сломанным крылом", который является моим иероглифом, так что он, казалось, был наделен собственной жизнью и улетел с раскрашенного листа папируса сквозь туман слез, наполнивший мои глаза, и попал прямо в мое сердце.

Слова, которые она написала, тронули меня так глубоко, что я не могу заставить себя повторить их другой живой душе.

На третье утро после того, как наша флотилия покинула стоянку у города Луксора, она достигла места всего в двадцати лигах вверх по течению от крепости гиксосов Мемфиса, стоявшей на обоих берегах Нила. Там мы причалили к берегу и разгрузили колесницы. Конюхи подогнали лошадей и рассортировали их по упряжкам,а возничие пристегнули их ремнями.

Мы втроем провели последний военный совет на борту флагмана Лакедемон-ского флота, во время которого еще раз детально обсудили наши планы, рассмотрев все возможные непредвиденные обстоятельства, с которыми мы могли столкнуться во время штурма Мемфиса, затем я быстро, но горячо обнял Хуэя и Гуротаса и призвал благословение и милость всех богов на каждого из них, прежде чем расстаться. Я отправился со своей упряжкой колесниц к верховьям Красного моря, чтобы преградить путь отступления гиксосов из Египта, в то время как остальные продолжали свой путь на север, пока не оказались в состоянии начать свой последний штурм крепости вождя гиксосов Хамуди.

Когда Гуротас и Хуэй достигли гавани под городом Мемфисом, они обнаружили, что Хамуди уже покинул ее и поджег корабль, пришвартованный у каменных причалов. Завеса черного дыма от горящих кораблей была видна даже мне и моим колесничим, ожидавшим на границе Египта в Суэце за много лиг отсюда. Однако Гуротас и Хуэй прибыли вовремя, чтобы спасти от огня почти тридцать гиксосских галер, но, конечно, у нас не было достаточного количества экипажей, чтобы укомплектовать эти ценные корабли.

Вот тут-то и вступил в игру мой эскадрон колесниц. Всего через несколько часов после того, как мы заняли наши посты на границе Египта с Суэцем и Синаем, мы усердно трудились, собирая сотни беженцев, бежавших из обреченного города Мемфиса. Разумеется, каждый из них был нагружен своими ценностями.

Эти пленники были тщательно отсортированы. Стариков и немощных сначала освободили от всех их владений, а затем отпустили бродить в Синайскую пустыню, после того как им было приказано никогда больше не возвращаться в Египет. Молодых и сильных связали в отряды по десять человек, и я повел их обратно к Мемфису и Нилу, все еще неся с собой свои пожитки и тех соотечественников, которым разрешили идти дальше. Что касается мужчин, то эти пленницы, как бы ни были они знатны, обречены на короткую жизнь, прикованные цепями к гребным скамьям наших галер, или трудящиеся, как вьючные животные, в полях на берегах Нила; в то время как молодые женщины – те, что не были слишком уродливы, – будут отправлены служить в публичные дома, а остальные найдут себе работу на кухнях или в темницах больших особняков нашего Египта. Они полностью поменялись ролями, и с ними поступят так же, как поступали с нами, египтянами, когда мы были в их власти.

Когда мы достигли города Мемфиса с этими скорбными рядами пленников, шедших впереди наших колесниц, мы обнаружили, что он находится в осаде легионов Гуротаса. Однако колесницы - не самое эффективное средство для прорыва осады, поэтому мои лихие возничие спешились и принялись рыть туннели под стенами, чтобы выкопать ряд брешей, которые позволили бы нам выманить Хамуди и его разбойников из их угрюмого укрытия в городе.

Как и все осады, это было скучное и трудоемкое занятие. Наша армия была вынуждена разбить лагерь за стенами Мемфиса в течение почти шести месяцев, прежде чем с грохотом и ревом, а также столбом пыли, который был виден на много лиг вокруг, весь вал восточной части города рухнул на себя, и наши люди могли высыпать через бреши.

Разграбление города продолжалось еще много дней, так как он был раскинут по обоим берегам реки. Однако нашим победоносным войскам наконец удалось схватить Хамуди, и он вместе со своей семьей был найден съежившимся в своем укрытии глубоко в подземельях под его дворцом. Очень удачно, что они сидели на огромном сокровище из серебряных и золотых слитков, а также на бесчисленных больших сундуках с драгоценностями, которые ему и его предшественникам потребовалось почти столетие, чтобы собрать у порабощенного египетского народа. Отряд Гуротаса сопроводил этот выводок царственных негодяев и мошенников в гавань на Ниле, где под аккомпанемент музыки и смеха они были потоплены один за другим, начиная с самых младших членов семьи.

Это были две девочки-близняшки лет двух-трех. В противоположность тому, что я ожидал увидеть от этого племени, на самом деле они не были отталкивающими; на самом деле они были довольно маленькими клещами. Их отец Хамуди плакал, когда их погрузили в Нил и держали под водой. К этому я тоже не был готов. Каким-то образом я пришел к убеждению, что гиксосы, как и все грубые животные, не способны любить и горевать.

Сам страшный Хамуди был оставлен последним в списке казненных. Когда настала его очередь, ему было позволено покинуть этот мир более тщательно, чем остальным членам его семьи. Все началось с того, что с него живьем содрали кожу с помощью ножей, нагретых до ярко-красного цвета в угольных жаровнях, а затем вытащили и четвертовали, что вызвало еще большее веселье у зрителей. Казалось, что люди Гуротаса обладают особенно сильным чувством юмора.

Мне удалось сохранить нейтральное выражение лица во время этой процедуры. Я бы предпочел вообще не принимать в них участия, но если бы я не пришел, это было бы расценено моими людьми как проявление слабости. Внешность жизненно важна, а репутация эфемерна.

Гуротас, Хуэй и я были подавлены по возвращении в Мемфисский дворец. Однако вскоре, когда мы начали подсчитывать и каталогизировать содержимое подвалов под дворцом Хамуди, мы снова обрели свой обычный жизнерадостный вид. Я нахожу поистине удивительным, что, когда все остальное в жизни утратило свой аромат, только золото сохраняет свою полное очарование и привлекательность.

Хотя у нас было пятьдесят самых доверенных людей Гуротаса, чтобы помочь нам, нам потребовалось несколько дней, чтобы выложить все это сокровище. Когда мы наконец направили наши фонари на эту массу драгоценных металлов и цветных камней, отраженный свет был достаточно силен, чтобы ослепить нас. Мы смотрели на него с благоговением и изумлением.

- Ты помнишь Критское сокровище, которое мы захватили в крепости Тамиат?- Тихо спросил меня Гуротас.

‘Когда ты был еще молодым капитаном легионеров и тебя звали Зарас? Я никогда этого не забуду. Я думал, что на всем белом свете не так уж много серебра и золота.’

‘Это даже не десятая часть того, что мы имеем здесь и сейчас, - заметил Гуротас.

‘Так будет лучше, - сказал я.

И Гаротас, и Хуэй посмотрели на меня искоса. - Как же так, Таита?’

‘Это потому, что мы должны разделить его по крайней мере на четыре части, - объяснил я, и когда они все еще не поняли, я продолжил: Ты и Хуэй; я, Аттерик Туро.’

‘Ты же не хочешь сказать, что это полный придурок? Гаротас выглядел потрясенным.

- Вот именно! - Я подтвердил это, - сказал великий фараон Египта. Это сокровище было первоначально украдено у его предков.’

Некоторое время они молча обдумывали мои слова, а затем Гаротас тактично спросил: "Итак, ты намерен остаться в царстве Аттерика Туро?"’

- Естественно! Вопрос застал меня врасплох. Я - египетский аристократ. Я владею обширными поместьями в этой стране. Куда еще я могу пойти?’

- Ты ему доверяешь?"’

-Кому?"’

- Аттерик -полный придурок, а кто же еще?- Спросил меня Гаротас .

-Он мой фараон. Конечно, я ему доверяю.’

‘Где был ваш фараон в битве при Луксоре?- Безжалостно спросил Гаротас. ‘Где он был, когда мы штурмовали эти стены Мемфиса?’

- Бедный Аттерик - не воин. Он - нежная душа.’ Я пытался найти ему оправдание. - Однако его отец, Тамос, был великим и свирепым воином.’

‘Мы говорим о сыне, а не об отце, - сказал Гаротас.

Я снова помолчал, обдумывая смысл его слов; наконец спросил: "Могу ли я считать, что ты не вернешься со мной в Луксор, когда я отправлю донесение фараону Аттерику Туро?’

- Он покачал головой. - Мое сердце в Лакедемоне с прекрасной женщиной, моей царицей, и с нашей дочерью. Мои дела в Луксоре закончены. Кроме того, в этом городе есть люди, которые все еще помнят меня молодым Зарасом. Я видел вашего фараона только один раз, и он не дал мне никаких веских причин любить его или доверять ему. Я думаю, что лучше вернусь в свою крепость, где смогу контролировать ситуацию." - Он подошел ко мне и похлопал по плечу. - ‘Мой старый друг, если ты так мудр, как мы все думаем, ты отдашь мне свою долю этого великолепного сокровища, чтобы я хранил его до тех пор, пока ты не попросишь меня вернуть его тебе. В данном случае, никакого вреда не будет сделано. Однако, если я не ошибаюсь в своих подозрениях, у тебя есть все основания быть благодарным.’

‘Я подумаю об этом, - пробормотал я с несчастным видом.

Гуротас и Хуэй пробыли еще десять дней, загружая свои корабли рабами и другой добычей, захваченной в Мемфисе, включая мою долю сокровищ гиксосов, которую я неохотно согласился передать Гуротасу. Затем они отправили свои колесницы и лошадей на борт, и мы попрощались, стоя на каменной пристани на Западном берегу Нила.

Четыре сына Хуэя от принцессы Бекаты были с нами в Мемфисе. Каждый из них командовал эскадроном колесниц. У меня не было возможности узнать их получше, но они казались мне похожими на своего отца и свою царственную мать, а это означало, что они были прекрасными молодыми людьми, храбрыми и искусными возничими. Старшего по понятным причинам звали Гиссон, а остальных троих - Сострат, Палмис и Лео. Варварские греческие имена, конечно, но они обнимали меня и называли "уважаемым и прославленным дядей", что подтверждало мое высокое мнение о них. Они обещали передать мою любовь их матери и тете, как только вернутся в Лакедемон.

Гуротас написал приказ о путешествии из Дельты Нила на остров Лакедемон и вместе с распиской о моей доле в сокровищнице Мемфиса вручил его мне. ‘Теперь у тебя не будет оправдания, что ты не навестил нас при первой же возможности, - сказал он мне хриплым голосом, стараясь скрыть свое огорчение по поводу нашей второй значительной разлуки.

С другой стороны, я написал свиток папируса для каждой из моих двух любимых принцесс, Техути и Бекаты, чтобы их мужья доставили его, как только они доберутся до своих домов. Я не мог доверить этим двум любезным головорезам дословно передать мои драгоценные слова их супругам. Они были выражением такой поэтической красоты, что даже после стольких лет молчаливого повторения их про себя я мог плакать.

Затем все они сели на свои галеры и отчалили от пристани. Барабаны отбивали ритм для гребцов; длинные весла опускались, качались и снова опускались. Выстроившись в линию, они повернули, как пробуждающийся могучий морской дракон, и, подгоняемые течением Нила, исчезли за первым изгибом реки, направляясь к дельте, где река впадала в великое Срединное море.

Я остался один и тосковал.

Три дня спустя я поднялся на борт своей собственной галеры, и мы направились на юг, домой, в золотой город Луксор. Но на сердце у меня все еще было тяжело, и мысли мои двигались в противоположном направлении, куда несли меня ветер и весла.

Когда мы достигли порта Луксора под городом, казалось, что весть о нашей великолепной победе под Мемфисом была доставлена почтовым голубем во дворец фараона Аттерика. Трое его старших министров ждали на речной пристани во главе того, что казалось всем населением Верхнего Египта. На заднем плане этой толпы стояло по меньшей мере двадцать повозок, каждая из которых была запряжена двенадцатью волами. Я предположил, что они должны были доставить сокровища гиксосов в город Луксор, где, несомненно, находилась Сокровищница фараона, готовая принять их. Многочисленный оркестр из арф, флейт, лир, труб, тамбуринов и барабанов ревел вдохновенное исполнение нового гимна во славу фараона Аттерика Туро, который, по слухам, он сочинил сам. Египетское население, казалось, лишило каждую пальму в стране ее листьев, которыми они с энтузиазмом размахивали, распевая вместе с оркестрами.

Когда мой флагман причалил к главному причалу, я был готов воздать хвалу и благодарность фараону Аттерику Туро и всему народу Египта за то, что он навсегда избавил их от угрозы Хамуди и его ужасного племени и вернул им такое сказочное сокровище из вражеской казны.