Помоги проекту - поделись книгой:
Рад узнать, что стихийные силы не очень обидели Вас, дорогой Сергей Николаевич. Да, трясется планетишка наша. Со страха это она — в предчувствии конца — или же со зла на то, что люди стали слишком дерзко разоблачать секреты ее? Некая американка проповедует, что земля возмущена грехами людей, а один еврей в Лондоне утверждает, будто бы вскорости утопнут Шотландские острова, Крым и еще что-то. Примите к сведению. Не перебраться ли Вам куда-нибудь на место более непоколебимое?
Меня стихийное хулиганство не столь возмущает, как человечье. А вот в 18-ом № газеты «Голос верноподданного» напечатана программа «партии» легитимистов, и в программе говорится, что «евангелие» оправдывает: неравенство, право господства сильного над слабым и лозунг «цель оправдывает средства». Так и напечатали. Некий проф. Ильин написал книгу, доказывая то же самое и утверждая, что евангелие дает основание для «религии мести». И. А. Бунин напечатал в монархическом «Возрождении» статью о «самородках», называет Есенина «хамом», «жуликом», «мерзавцем». Очень жуткими людями становятся гг. эмигранты. Тон прессы их падает вместе с грамотностью. Взаимная ненависть раскалывает их на группочки все более мелкие. Кроме Н. Н. Романова и Кирилла 1-го, выдумали еще царя: Всеволода Иоанновича. Скука. Хотя скучают не только наши эмигранты, а и европейцы. На-днях в Париже человек пустил в лоб себе пулю только потому, что разучился галстук завязывать. Факт. А некая англичанка застрелилась по причине плохой погоды. Третьего дня в Неаполе отравилась графиня Маркварт, потому что какой-то тенор не дал ей свою фотографию. И вообще заметно, что самоубийства совершаются по причинам как будто все более ничтожным. Равно как и преступность принимает какие-то «спортивные» формы. В общем — невесело здесь, в Европах.
В Берлине, напр., эпидемия истязания детей. Но это вообще город «странностей», мягко говоря. К ресторанам, клубам и журналам гомосексуалистов мужеска пола в этом году прибавился ресторан и легальный, да еще иллюстрированный, журнал лесбианок. Полиция разрешает мужчинам известных склонностей носить женскую одежду. Как это Вам нравится? Не охотник я думать в эту сторону, но за последнее время столько тут разыгралось грязненьких ужасов, что, знаете, невольно думается: это что же значит? Простите, что удручаю такими «фактами», чорт бы их побрал!
Нет, в самом деле, не убраться ли Вам из Крыма?
Всего доброго. Пишите.
20. X. 27.
Sorrento.
Землетрясением гордитесь? Ну, тут «ваша взяла» и мне — «нечем крыть», как говорят на Руси. Могу однако похвастаться: неаполитанский
Американцы, чорт их побери, все еще не отвечают по поводу второго тома. У них происходит нечто новое: несмотря на существование «бюро цензуры», которое весьма ревностно следит за тем, чтоб писатели не порочили благочестивую жизнь Америки, выходят ужаснейшие книги, вроде недавно переведенного на русский язык романа Синклера Льюиса «Эльмер Гантри». Льюис изобразил американские церкви и церковников в виде отвратительном.
Читали Вы «Разгром» Фадеева? Талантливо.
Ну, всего хорошего Вам.
И. А. ГРУЗДЕВУ
25 октября 1927, Сорренто.
Дорогой И[лья] А[лександрович] —
спешу исправить неточность в статье «Г[орький] в Тифлисе». Вы пишете: «за несколько дней до ареста вышло первое собрание рассказов». Первое изд. Чарушникова и Дороватовского вышло
Затем: в ж.-д. мастерских я был не «счетоводом», — это крупная птица, счетовод, — был я простым конторщиком, подсчитывал материал по «малому ремонту паровозов». А до этого несколько недель работал молотобойцем в кузнечном цехе. Рохлин, Калюжный или Вартанов, очевидно, забыли упомянуть об этом. Хотя — сие не важно.
В «Днях» — газете, которая по возобновлении ее стала еще бездарней и скучнее, — в «Днях» читаю: «Писатели Лидин и Леонов рассказывали о своих встречах с Горьким». Он — «ввалился в матросской рубахе с
«У меня одно легкое отбито», — сказал Горький. Будучи несколько знаком с анатомией внутренних органов и с медициной, он не мог сказать этого. «Деталь, которая еще не попадала в печать», называется «Вывод» и напечатана в 96 г.; вошла в «Собр. сочинений».
«Это продолжалось несколько дней» — чепуха! И на один день бабы не хватило бы. Это продолжается час, ну — два, потом женщина падает, теряя сознание.
Затем Лидин и Леонов жаловались, что их «не знают на Западе». Неверно — Леонова знают, почти все его рассказы — переведены. «Вор» — переводится. Лидин тоже переводится. И оба — читаются, имеют «хорошую прессу». А что литераторы-французы не знают русских литераторов, это — естественно: литераторы всех стран — по моим наблюдениям — очень мало интересуются друг другом и литературой, — не только иностранной, но и своей.
Все сие написано потому, что у меня обязательный осенний бронхит, головная боль, кашель, конечно, и все прочее. И все это несмотря на то, что в газете «Возрождение» доказано: Горький — здоров, а в Россию не едет из хитрости.
Да будет Вам смешно.
Привет.
25. X. 27.
С. М. БРЕЙТБУРГУ
7 ноября 1927, Сорренто.
Прошу извинить, — запоздал с ответом на Ваше письмо, С[емен] М[оисеевич]; был сильно болен.
По поводу письма № 14: вероятно, мое письмо сохранилось в архиве В[ладимира] Ильича? Припомнить, что я писал, — не могу.
Для «Пролетария» о Толстом я писал; рукопись — на машинке — была послана в Петербург; кто-то из редакции, кажется — Малышев, известил меня, что эта рукопись и «сказка» «Огонек» пропали при обыске, но не помню: в редакции или же у кого-либо из товарищей. Как была озаглавлена рукопись — тоже не помню. Возможно: «Большой человек», потому что речь шла о человеке, который вырос таким большим, что уже не видит и не слышит людей, а разговаривает только сам с собою и со своей тенью. Но — не могу утверждать, что заголовок был именно таков. Моих рукописей в рабочих газетах пропало, кажется, штук пять.
К воспоминаниям о В[ладимире] Ильиче не могу сейчас прибавить ничего, не имея под рукою архива моего.
Всего доброго.
8. IX. 27.
S.
Л. С. ДАНОВСКОМУ
Первая половина ноября 1927, Сорренто.
Л. С. Дановскому.
Да, десять лет тому назад я думал не так, как думаю теперь; тогда мне казалось, что Ленин переоценивает силы организованного пролетариата и что большевики не преодолеют анархии, вызванной войною, а, наоборот, будут захлестнуты анархией. В 18 г., тотчас же после покушения на жизнь В[ладимира] Ильича, я отказался от этих мыслей, ибо всеобщее возмущение рабочих этим гнусным актом показало мне, что идея Ленина глубоко вошла в сознание рабочей массы и организует ее силы с удивительной быстротою. Рост и героическую работу этих сил я наблюдал до конца 21-го года в России, и вот уже 6 лет наблюдаю отсюда.
Теперь я думаю, что только люди, ослепленные злобой на б[ольшевиков] за свои личные неудачи, люди, которым хотелось бы возвратиться к сомнительно «культурной» жизни довоенного времени, мещане различной окраски, мелкие честолюбцы и вообще отжившие, негодные для жизни люди могут не признавать значения той великой работы, которая совершена Раб[оче]-кр[естьянской] властью за истекшее десятилетие.
П. X. МАКСИМОВУ
20 ноября 1927, Сорренто.
Павлу Максимову.
Спасибо за присланную книжку. Нет ли еще чего специально о мусульманке-женщине, о женщине Сев[ерного] Кавказа?
Когда-то я очень рассердился на Вас за письмо, в котором Вы сообщали мне о каких-то глупостях М. Арцыбашева по моему адресу. С того времени Арцыбашев наделал много разных глупостей, значительно более крупных. И — умер.
Давайте забудем о нашей маленькой ссоре.
Летом, вероятно, я Вас увижу.
Всего доброго.
20. XI. 27.
Sorrento.
Ю. ЧИБИСОВУ
22 ноября 1927, Сорренто.
Спасибо за поздравление.
Разумеется, Вы понимаете, как я рад знать, что голос мой доходит в «такую глушь». Но, когда в глуши живут и начинают строить новую культуру люди, такие, как вы, рабкоры, селькоры, — «заброшенные углы», значит, перестают быть «глушью». На мой взгляд,
Нет, вы будете иными, это ясно.
Только —
Еще раз — спасибо!
Будьте здоровы, товарищ.
22. XI. 27 г.
И. И. СКВОРЦОВУ-СТЕПАНОВУ
30 ноября 1927, Сорренто.
Дорогой т[оварищ] Иван Иванович!
С ужасом прочитал опубликованное в «Известиях» сообщение о юбилейном комитете. Именем всех людей, преждевременно и невинно убиенных юбилеями, заклинаю: не делайте этого! Ибо: это превратит меня в несчастнейшую жертву общественного внимания и решительно и непоправимо испортит мне поездку в Советы. Я хочу побывать в различных знакомых и незнакомых мне местах незаметным наблюдателем, для чего уже начал отращивать бороду, хочу, при помощи ринопластики, сделать себе римский нос и выкрашу усы в какой-нибудь необыкновенный, например, голубой цвет. В таком, не похожем на Горького, виде я получу возможность наблюдать людей в их естественных настроениях и позах, что, разумеется, очень важно. А если меня раздуют красноречием юбилейных речей и в качестве известного юбиляра я предстану пред людями, они — как это всегда бывает — начнут показывать мне самих себя умниками и вообще «подтянутся». Художнику же, как Вы знаете, необходимо застигать людей врасплох и отнюдь не в позах для прелестного фотографического снимка. Разумеется, мне важно в человеке прежде всего его хорошее, ценное, но я должен сам найти это, наблюдаемый же показать свое ценное или не умеет, или умеет плохо, или же, вместо подлинного своего лица, показывает, — от конфуза, а также от излишней храбрости, — какое-нибудь другое место.
Все это я пишу совершенно серьезно, и за шутливым тоном скрывается умоляющий.
Или — на пять.
Честное слово — я пишу совершенно серьезно, если же «не выходит», так это по вине смехотворности самой темы письма. Ибо Владимир Ильич сугубо верно сказал, в день 50-летия его: «Смешная штука эти юбилеи».
Наконец, уж если признано необходимым шуметь, я предлагаю устроить шум в августе или сентябре, после того как мне удастся бесшумно побывать везде, где следует быть. Тогда и раскрасноречьте меня и расцицероньте, как вам будет угодно. Даже с участием джаз-банда, причем я обещаю сам играть на барабане.
Пожалуйста, отнеситесь к предложению моему серьезно, право же, оно этого заслуживает.
Мой сердечный привет.
И подписуюсь:
безжалостно приговоренный к юбилейному наказанию
Поделиться книгой: