Несметное богатство[сборник]

В чем кроется разгадка поведения этой странной пары?

Может, лиса подобрала маленького волчонка, выкормила его, и хотя он значительно крупнее и сильнее своей приемной матери, продолжает требовать к себе внимания и корма. Встречаются ведь и у нас такие дети. А может, лиса помогает старому одряхлевшему зверю, не имеющему зубов и не способному самостоятельно охотиться и добывать пищу.

Ласточка

Холодный северный ветер гонит тяжелые, напитанные влагой облака, они плывут медленно, низко, цепляются за верхушки деревьев, разбросанных по холмам. Внизу, у ручья, в затишке, стоит дом егеря. Я сижу у окна. В печке весело потрескивают березовые дрова, тепло, уютно, не хочется и выходить на слякоть и сырость: рано, неожиданно пожаловала осенняя непогода.

Вдруг за окном что-то мелькнуло раз, другой… Я привстал: ласточка! Как случилось, что она отстала от подружек, улетевших в жаркие края? Они уже там, а она — спасается от ветра здесь, с южной стороны дома. Надолго ли хватит тепла у желтых смолистых бревен его?

Я высунулся из окна. Да тут целая компания: мухи, жучки, всякая мошкара — сидят на стене сонные, оцепенелые. Нет-нет да сквозь тучи прорвется солнечный луч, скользнет по стене.

И вот уже ожили, зашевелились насекомые, начали взлетать. Ласточке того и нужно. Склевать со стены сидящую муху, как это делают воробей или синица, она не может: ловит ее на лету, как стриж или козодой. Потому много сил тратит: еды в день ей требуется почти столько, сколько сама весит. А мошки под солнечным лучом взлетают, но не очень охотно. Надо помочь бедняжке.

Я вышел во двор, приблизился к ласточке. Не улетает, сидит на наличнике окна и, поворачивая головку, то одним глазом на меня посмотрит, то другим, точно спрашивает, не помогут ли в беде? Сухим стебельком полыни я смахнул со стены целую пригоршню жирных мух.

Ласточка сразу оживилась: сорвалась с места, мелькнула и, поймав муху, села на наличник. Опять мелькнула — и опять мухи нет. До того дружно пошло у нас дело, что скоро чувствовалось: сыта моя подружка.

Наутро — ласточка опять мелькнула. Я тоже за стебелек полыни. И так несколько раз в день. Птичка заметно оживилась, смотрю: уже так близко меня не подпускает и от стены норовит все дальше. Ну, что же, я ведь не ждал «спасибо», рад, что помог, чем мог.

Дальше — потеплело и не стало моей ласточки. Значит, все-таки улетела в теплые края. Я тоже остался доволен: там ласточка сама найдет тепло и сытость. А кончится зима, быстрые крылья опять принесут ее к нам, на милую родину.

Поединок

Охотник ранил волка. Волк убежал, охотник шел по его следу, ружье было заряжено крупной дробью — пули для волка не требуется. Охотник вышел на опушку леса. Вдруг кусты затрещали, что-то огромное, грузное вылетело на тропинку, загородило дорогу. Кабан-секач. Старый одиночка!

Наверное, раненый волк, пробегая, неосторожно разбудил его, обеспокоил. А много ли нужно кабану-одиночке, чтобы рассердиться, с яростью налететь все равно на кого. Человек и оказался на его пути.

Опушка леса — место открытое, спрятаться негде. И в ружье дробь — что она для шкуры старого секача! А у того уже щетина на загривке встала дыбом, поблескивают клыки, пасть в пене, нервно дергается кисточка вздернутого хвоста. С виду кабан неуклюж, но убежать от него и думать нечего. На первых шагах догонит, затопчет и клыками изорвет.

Охотник видит: надо защищаться. Там будь что будет. Всхрипнув, кабан уже бурей понесся по тропинке. Ближе, ближе… дышит хрипло — ярость душит. Он не разбирает, кто виноват, ему все равно. Кто первый на глаза попался — тот и виноват.

Пятнадцать метров осталось, десять… Охотник не поднимает ружье: стрелять надо в упор. И метко. Пять метров… Ждать больше нельзя. Выстрел…

Заряд не остановил зверя. Живая торпеда, центнеры мускулов обрушиваются на место, где только что стоял охотник. Но где же он? В последнюю секунду он успел отскочить в сторону. Кабан пролетел мимо, однако с разгона задел-таки охотника клыком в бедро. Сам не зная, как человек сумел остаться на ногах и не выпустил ружья из рук. А кабан круто повернул и опять устремился в атаку.

Снова выдержка до последней секунды. Удар клыком, как и прошлый раз, отбросил охотника. И опять он удержался на ногах, не выронил ружья. Ведь помощи ждать неоткуда. Только бы уловить мгновение, последний точный выстрел… Обязательно точный. Потому что ни времени, ни сил уже может не хватить.

Наконец такая секунда выпала: кабан, поворачиваясь перед очередным броском, на мгновение задержался, подставил бок. Раздался выстрел. Кабан словно споткнулся и, странно оседая, распластался у самых ног охотника.

Рука, успевшая поднять ружье, не дрогнула при выстреле, а вот ноги вдруг сделались непослушными, сдали. Человек медленно опустился на землю, рядом с огромной неподвижной тушей. И встал не сразу.

Так спасли охотника удивительная выдержка и ловкость.

Солнечные зайчики

— Дядя Митя, я просто хочу в лесу все услышать и все увидеть. Хорошо?

Егерь улыбнулся.

— Только и всего? Немного. Вот завтра приходи, как солнышко встанет. Да еще, у тебя другой рубашки нету?

Мальчик вопросительно взглянул на него.

— А эта разве плохая?

— Да не плохая, а желтая. Ее в лесу далеко видно. Понял? Темненькую надень. И ногами загребаешь. Вон камешек подкинул, на ветку ступил, а она хрусть… Зверь — он всегда начеку.

Утром, чуть свет, оба уже шагали по лесу.

Всюду перекликались птицы. Сереже казалось, что они еще только проснулись и пробуют голоса после сна. Поежился: майское утро свежее, а рубашка тонкая, но тут же спохватился, прибавил шагу. Дядя Митя строгий, идет быстро, не разговаривает. Вдруг он остановился: мальчик чуть на него не налетел. Обернулся, рукой на что-то в стороне под кустом показывает, а другой делает знак, предостерегает — «смотри и молчи».

— Чего там? Что-то пестрое. Ой, глаза, глаза!

Но тут шершавая рука егеря закрыла мальчику рот.

Действительно, большие темные глаза на маленькой мордочке глядели настороженно, тельце слилось с листвой, облитой лучами. Светлые пятна, похожие на солнечных зайчиков и раскиданные по спине и бокам детеныша, надежно защищали его от посторонних глаз. Животное не шевелилось. Может, мертвое?

Медленно, чуть дыша, егерь и Сережа попятились назад. Вот уже и не видно того, кто сейчас лежал под кустом.

— Дядя Митя, кто это такой? — прошептал он чуть слышно, когда они отошли подальше.

— Не думал я, что удастся нам с тобой такое чудо увидеть, — так же тихо ответил егерь. — Косуленок это, вот кто. Мать его близко стояла, не заметил? Наверно, сердце у нее зашлось. Боялась, какого бы вреда детенышу мы не сделали. А она чем поможет? Только и велела ему лежать, затаиться.

— Косуля это кто?

— Оленей знаешь? Вот это оленья порода. Совсем олень, только маленький. Их к нам в Татарию беда с Урала пригнала: снег был в ту зиму глубокий, трудно корм находить. Пропадешь. А мы помогли: сена в лес привезли, веников развесили, в кормушки желудей засыпали. Даже соль-лизунец выложили. Животным лучшего угощения и не надо. К кормушкам трактором в снегу дороги промяли. Сначала, напуганные, гости дичились, убегали. Да голод научит. Тихонько подглядываем — и сено съедено, и веники потрепаны. Словом, много в ту голодную зиму таких лесных столовых для зверей мы устроили. Косулям понравились наши места. Теперь они который год живут, детей плодят. Сейчас уже табунками ходят. Эта мать косуленка, может, и другого еще под куст спрятала. Подрастут детеныши, в свой родной табунок приведет. К осени косулята сменят защитную пятнистую окраску на серую, станут почти взрослыми животными. Косуля легка на ноги, спасаясь от преследования, бегает очень быстро.

— Дядя Митя, — попросил Сережа. — Давай мы хоть этого домой возьмем.

— Дома ему лучше не будет. В лесу приволье, мать молоком кормит. И траву есть научит, ягоды, грибы. Зимой, если надо, охотники сена подвезут. Никогда из леса зверей не бери, не мучай. И собак с собой не води, другим наказывай. Мы в лесу всякому зверю рады. Для косуль в этих местах объявлен заказник, охота запрещена. Так что пусть малыши растут спокойно.

— А где косулю-мать можно увидеть?

Егерь улыбнулся любопытству Сережи.

— Ты думаешь, она далеко? Тут где-то у нас за спиной, следит, вдруг мы что плохое малышу сделаем. А защитить его ей нечем, рожки есть только у отца. Уйдем, зачем ее мучить.

— Ладно. Не будем мучить, — согласился Сережа и повернул на тропинку. Но едва сделал несколько шагов, закричал: — Ой, смотри! Кто это?

— Мать, — сказал егерь. — Видишь: сторожит, не уходит.

— Ага, — кивнул Сережа и, поглядев еще немного, решительно сказал: — Пошли!

Ну и характер!

Все знают, что кукушка откладывает яйца в гнезда других птиц, а сама не высиживает и не кормит своих птенцов — перекладывает эти заботы на плечи добрых соседей.

Дело было в июне. Порядочно устав, я присел у лесного озера. Тихо. Лес замер. Только с полянки доносится стрекот неугомонных кузнечиков. Не успел я осмотреться, как мое внимание привлекла небольшая птица. Она не спеша летела над озером. Серое оперение, удлиненный хвост. Да, я сразу узнал кукушку. В клюве она держала яйцо. Вот, решил я, опять гулевана сейчас подбросит его какой-нибудь зазевавшейся мамаше, а та, выбиваясь из сил, будет выкармливать ее прожорливое потомство.

Но что это? Кукушка устроилась невдалеке на кряжистое дерево и крутит головой, делает глотательные движения, стараясь проглотить яйцо. Наконец скорлупка его лопнула. Птица выпила содержимое, скорлупка полетела вниз.

Пока я удивлялся, кукушка вспорхнула, покружила над поляной и скрылась в кустах. Вскоре ловкачка появилась с новым яйцом. Вот оно что: свои яйца подкладывает, а чужие ворует. Во мне заговорила профессиональная любознательность. Верна ли эта версия? Для того чтобы ее подтвердить, надо было разыскать скорлупки. Долго я шарил в густой траве. Потом, сориентировавшись по направлению ветра, все-таки нашел. Скорлупки были от яичек из гнезда маленькой птички — садовой славки.

Не шофер он был…

Галка — живая, умная птица, и голос у нее под стать характеру — веселый, дружелюбный, не то что мрачное воронье карканье — «карр». Людей галки не боятся, и человек их не обижает. Живут они большую часть года стаей, но каждая пара верность друг другу хранит так же крепко, как лебеди.

…На шоссе, отполированном до блеска шинами многочисленных машин, в поисках корма опустилась пара галок. Но одна потом проворно взлетела, а другая беспомощно затрепыхалась, завалилась на бок, взмахнув ушибленным крылом: ее сбила машина. Ударила колесом. Однако первая птица тут же опустилась на крик раненой и крепко ухватила ее клювом за крыло.

Грузовые, легковые машины так и мелькали. Шоферы, будто сговорившись, сбавляли скорость, объезжали, жалея смелую птицу.

Что есть силы, упираясь лапками, пятясь, тянула галка подружку с проезжей части на обочину. И это ей почти удалось. До спасительной бровки оставалось немного.

Но вот из водителей нашелся один: не только не объехал птиц, а еще к бровке свернул, и на всем ходу — на обеих.

И осталось на дороге после тяжелой машины темное пятно — кровь и перья.

Кто это видел, сказал: «Не шофер это, шофер такого не позволит…»

Ловчая птица

В тот год недалеко от села поселилась пара ястребов-тетеревятников (есть еще мелкие ястреба-перепелятники). Для всех пернатых соседство с ястребом нежелательно. Этот смелый и сильный хищник не знает страха и часто нападает на жертву, в несколько раз крупнее себя. Берет глухаря, зайца, тетерева, серую куропатку. Словом, от его острых изогнутых когтей не уходит никто. Человек стал пользоваться этим и, приручив птицу, брал с собой на охоту. Она была верным и надежным его помощником. Вот почему в старину так высоко ценились ловчие птицы.

Привязанность у ястребов друг к другу большая, и пары соединяются на всю жизнь. Охотятся чаще вместе. Обычно самка (она всегда крупнее самца) располагается в засаде, а супруг делает стремительный облет участка охоты, поднимает дичь на крыло и гонит к засаде. Тут в действие вступает его подруга. Выбрав себе жертву, она кидается из укрытия и, подхватив ее на лету когтями, легко уносит к гнезду. Так продолжается все лето, пока не окрепнут и не станут самостоятельно добывать себе корм молодые ястребята.

Но однажды самка не рассчитала и, гоняясь за верткой птицей, врезалась в окно ремонтной мастерской. Удар был сильный, и она, пробив стекло, упала замертво.

Гибель подруги ястреб перенес тяжело, долгое время не показывался. Но вот он появился вновь. Ошибиться было нельзя: на широкой дымчатой груди словно натянута матросская тельняшка — признак взрослости. (Молодые, пока не войдут в полную силу, имеют совсем скромное оперение с небольшим крапом на груди.)

Теперь ястреб переменил тактику охоты. Стояла зима. На белом снегу отчетливо выделялись голые сучья старого тополя. Ястреб прилетал сюда рано, чуть забрезжит рассвет, и терпеливо ждал.

Холодно, пар идет от дыхания. Слышно поскрипывание снега под ногами людей — село просыпается. Ястреб сидит на тополе и, несмотря на мороз, не шелохнется. Желтые глаза с темными зрачками устремлены на полуразвалившуюся часовню — тут обитают голуби-сизари. Но они почему-то не появляются.

Всходит солнце, рассеивается морозная дымка. Голуби с опаской вылетают из башен. Настороженно глядят на силуэт неподвижного хищника. А тот, уловив момент, вдруг ожил и в стремительном броске подхватил зазевавшуюся птицу когтями.

Хотя ястреба отличные охотники, но сытые ни на кого не нападают. В природе все устроено разумно, и соотношение между хищником и жертвой поддерживается в равновесии.

В настоящее время ястреба малочисленны. Многие из ястребиных занесены в Красную книгу СССР редких и исчезающих видов и взяты под охрану государства.

Собачья верность

Дальняя дорога утомительна, но все было забыто: впереди целый день в зимнем лесу. И охота. С гончими, которые поднимают зверя и гонят его не щадя сил. Их голоса только и говорят охотнику, где идет спугнутый ими заяц или лиса. И уже дело охотника, его опытности, знания леса рассчитать, где пройдет зверь, которого они преследуют. Зверь от собак уходит по кругу и, замыкая его, опять возвращается на свой след. Охотник, зная это, становится на след, выжидает или стремится опередить зверя и встретить его в удобном месте…

В этот день при нас, городских охотниках, пара русских гончих: Трубач и Флейта. Обе собаки норовистые, усердные, рвутся с поводка. Еще бы: кругом не видимые глазу, не ощутимые людьми звериные запахи. И, наконец, свобода!

Вот и свежий заячий след… Звонко залаяла Флейта, за ней, басом, — Трубач. Сна и томления как не бывало. Руки твердо держат ружье, шаг легкий, глаз зорок: охотники сразу рассыпались по лесу, стоят на перехватах, ждут.

Один заяц, второй, третий… Уже пора кончать охоту, возвращаться восвояси.

Флейта покорно подошла на зов хозяина и спокойно доедает свою долю сытного обеда, а Трубача все нет.

Мороз крепчал, пощелкивал стволами больших деревьев. В сумраке будто затаились обледенелые ели, светились куржаком березы и орешник. Холод заползал под воротник разгоряченных охотой людей, стало клонить в сон. Каждому захотелось скорее домой, к теплу, но все молчали Лишь издалека доносился голос хозяина Трубача — Имама, звавшего свою собаку. То один, то другой охотник приходили ему на помощь. Но Трубач не отзывался. Только ветер в ответ шумел в кронах деревьев все сильнее и сильнее. Пробовали стрелять — тоже безрезультатно. Видимо, Трубач продолжал азартно гнать зверя и находился так далеко, что никакие посторонние звуки до него не доходили.

Говорить было не о чем. Всех одолевало одно желание — скорее покинуть неприветливый ночной лес. Испытывая неловкость, по общему молчаливому согласию, решили, наконец, ехать домой, не дожидаясь собаки. В глаза друг другу не смотрели: бросать в лесу собаку совестно.

У загашенного костра оставили краюху хлеба. Хозяин Имам до опушки леса прошел пешком, чтобы Трубач по следу мог взять направление. В последней надежде, что он услышит и отзовется, выстрелил два раза в воздух.

Потом все сели в машину и так же молча уехали в город. Охотничьи трофеи не радовали. Казалось: лес опустел и стал еще угрюмей, сумрачней.

Всю ночь мела колючая поземка, старательно засыпая ночные следы.

На другой день мы все, кроме Имама, — он поехать не смог — направились к вчерашнему месту охоты.

В морозной утренней дымке среди больших ветвистых деревьев промелькнула тень. Трубач! Но как он сгорбился и похудел за эту длинную морозную ночь! Очутившись один в ночном лесу, он растерялся. Днем все иначе, рядом хозяин, другие охотники, все понятно и просто. А сейчас все настораживало, непонятный скрип деревьев, незнакомый ночной шорох и шум леса, леденящий душу предсмертный крик зайца, пойманного рысью. А рысей в лесу много, это их владения.

Услышав наши голоса, Трубач бросился к нам, видимо, подумал, что за ним пришел хозяин. Не добежав метров двадцать, остановился, понял: хозяина нет — ошибся. Сразу сник и, сгорбившись опять, отошел. Больше к нам он не подходил. Не подействовал и вынутый из мешка хлеб. Собака не пожелала взять его от чужих: она была верна хозяину. Ничего не добившись, мы оставили на снегу завтрак и двинулись дальше, в глубь леса.

Охота у нас в тот день тоже не клеилась, мысли невольно возвращались к четвероногому другу. Вспомнили, как в прошлом году трагически погиб один охотник. Выехал проверять капканы на ондатру и не вернулся. На четвертый день его нашли, а при нем — собака лайка, голодная, одичавшая. Ни на шаг не отходила от своего мертвого хозяина, даже не стремилась где-нибудь укрыться от дождя и пронизывающего осеннего ветра. По ночам далеко разносился ее жалобный вой на опустевших островах, и люди, слышавшие его, долго не могли понять причину, пока не стало известно о гибели охотника.

Под вечер я разошелся с охотниками. Завернул к тому месту, где осталась собака. Завтрак исчез, значит, собака нашла его и подобрала. В нескольких местах пыталась ловить мышей, но, видимо, безуспешно. Следы показывали, что она все время ходила поблизости, надеясь на появление хозяина, и только перед сумерками направилась к поселку. По дороге наткнулась на брошенную лисой кость. Погрызла немного. Затем ее видели в поселке, но и там ни к кому собака не подходила.

На следующий день кончался срок моей лесной жизни. Прежде чем распрощаться, попросил охотников: как только поймают собаку, чтобы дали мне знать.

Едва рассвело, я направился в лесхоз к автобусу и по дороге опять встретил знакомые следы. Собака уже ходила ночью по другую сторону поселка. Я стал ее звать, но она не появлялась, не хотела ни с кем иметь дела, кроме своего хозяина.

Из письма, которое получил вскоре из лесного поселка, стало ясно: она так ни к кому и не подошла, ее видели несколько раз только издали, но поймать не было возможности. Сильно исхудала, ночевала где-то в стогах сена, около животноводческой фермы. Я искренне обрадовался, узнав, что за ней, наконец, приехал хозяин и увез с собой.

Невольно подумалось: хозяин может оставить собаку, а собака не бросит никогда. Такова собачья верность.