Взлетная полоса

Плечи Галины вздрогнули, словно ее по спине ударили хлыстом, и Варя продолжила чтение про себя:

«…больно, но ты поймешь меня. Я не могу поступить иначе. Поцелуй Варьку. Твой С. В.».

– «Поцелуй Варьку», – повторила Варя. – Мам, ну поцелуй меня, ты чего?

Наконец-то она, словно переступив какой-то барьер, нашла в себе силы обнять мать, которая порывисто поцеловала ее в щеку и зарыдала на ее плече. Как будто Варя – взрослая, а мама – маленькая. Для Вари это было новым, ошеломляюще непривычным. Раньше всегда папа утешал маму, когда она плакала, а теперь Варе словно пришлось играть роль собственного отца. И она не понимала, нравится ей эта ответственная роль или нет.

– Ничего не понимаю, – громко высказалась Варя, чувствуя, как материнские слезы туманной мелкой влагой орошают ее шею.

– Ты все понимаешь, Варюша… Не нужны нам эти утешения, надежды эти – не нужны!

– Мама! Ну да, это как-то… похоже на предсмертную записку. Но папа же не мог… никаких причин не было…

Галина вдруг вырвалась из объятий дочери. Извернулась, как скользкая большая рыбина, уставилась на нее в упор злыми мокрыми глазами.

– Не прикидывайся! – завопила Галина. – Все ты понимаешь, ты уже взрослая! Не защищай отца!

– Мама, да ты о чем? От чего я его защищаю?

– Он ушел! Он бросил нас! И даже не поговорил со мной… Записку написал – и все: на, мол, тебе!

– Как ушел? Куда ушел?

– А куда уходит мужик в тридцать девять лет от жены, которой сорок три? – продолжала бушевать Галина, но крик ее иссякал, сбивался на хрип. – К другой женщине! Молодой и красивой!

Варя посмотрела на мать с неподдельным удивлением и ужасом. Ничего не зная о многолетней ревности, разъедавшей Галинино сердце, как едкая щелочь, девушка была близка к мысли, что мама от горя сошла с ума. Трудно было поверить, что папа мог убить человека, но то, что он мог променять их с мамой на какую-то постороннюю женщину, – это вообще уже выходило за пределы всяческого вероятия.

И эта записка – в ней не было ничего, что указывало бы на то, что папа… ну что папа снова полюбил… Алое зарево полыхнуло перед глазами девушки, будто у нее в голове взорвалась начиненная возмущением граната.

– Все ты врешь! – заорала Варя на мать. – Все ты выдумываешь ерунду какую-то! Папа всегда любил только тебя, это ты, видно, его совсем не любишь!

– Варя, послушай…

– Слушать не хочу!

Словно спасаясь от стихийного бедствия, Варя понеслась к себе в комнату. Хорошо, что сейчас лето: сбросить легкий халатик и влезть в джинсовую юбку и клетчатую рубашку – пара минут. Галина стояла в дверях, потом последовала в прихожую, где Варя, стиснув зубы, принялась возиться со шнуровкой кедов, и все это время мать пыталась что-то договорить, но дочь демонстративно молчала, показывая, что совсем ее не слушает.

– Варюша, я бы не поверила никому другому, но я его видела… Нашего папу… С этой сукой!

Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка. Прозвенел вниз по ступенькам ожесточенный девичий бег.

Галина снова осталась одна. Теперь – совсем одна.

– А все-таки, Таня, ну что у вас за профессия? Не понимаю! По-моему, если человеку нужна какая-нибудь вещь, допустим мясные консервы, он идет и покупает. И чтобы узнать, те ли это консервы, которые он любит, просто прочтет на банке состав, вот и все. Лично мне реклама не нужна. Я ей не верю. Не то чтобы я вас осуждал, но честно, что думаю, то и говорю.

Такие провокационные разговоры вел Антон Плетнев с Таней Ермиловой, пытаясь вызвать ее на откровенность. Может, когда она разозлится в ответ на упрек ее любимой профессии, разговорится о том, что за авантюру она собирается провернуть с исполнительным директором. А то молчит как партизанка! Переживай тут за нее… дурочку…

Против ожидания, Таня не обиделась и не рассердилась. Она всего-навсего улыбнулась, но не обычной, озорной улыбкой, а тонкой, превращавшей ее из парнишки в даму, и спросила:

– А вы полагаете, Антон, что, делая покупки, люди руководств0уются исключительно рациональными причинами?

– Если это богачи, которым деньги девать некуда, – твердо высказался Антон, – то, наверное, они покупают вещи, которые им вовсе не нужны, только чтобы поддерживать престиж. А обычные люди, тем более бедные, – да, исключительно рациональными. У них денег в обрез. На самое необходимое с трудом хватает, где уж тут лишнее покупать!

– А вот представьте себе, Антон, такую ситуацию. Двое молодых супругов ограничены в средствах и не могут позволить себе, как вы сказали, ничего лишнего. Но у мужа осталась еще с досемейных времен такая страстишка, как коллекционирование – чего бы? – ну, к примеру, гоночных автомобильчиков. Жена замечает, что, когда они идут куда-нибудь вдвоем, муж ненадолго останавливает взгляд на витрине, где выставлена новая модель автомобильчика, которой как раз не хватает в его коллекции… Но только – ненадолго! Муж прекрасно знает, что игрушка эта дорогая и бесполезная. Знает об этом и жена. Но она также знает, что она любит мужа и хочет доставить ему удовольствие. Поэтому накануне его дня рождения она все-таки пробивает брешь в семейном бюджете и из никаких денег покупает ему автомобильчик. Все довольны и счастливы. Хотя ничего полезного они не приобрели и, наверное, им придется себя в чем-то урезать… Но в этот день рождения они получили столько радости от бесполезного автомобильчика, сколько не доставили бы им необходимые продукты, купленные на ту же сумму.

Антон задумался.

– Счастливы самым необходимым, Антон, только самые примитивные племена. Любая цивилизация построена на лишнем. Так что, пока мы не докатимся до уровня африканских пигмеев, люди моей профессии не пропадут.

– Неужели любая цивилизация? – Антон проявил долю скептицизма. – А как же Советский Союз? В советские времена рекламы не было!

– Была, и еще какая! Только рекламировались не товары, а социальный строй. Сейчас, по крайней мере, не хочешь покупать товар – и не покупаешь. А советскую идеологию всем подряд навязывали…

В словах креативного директора содержалась некоторая уязвляющая правота, с которой Плетнев смиряться не хотел. И он ответил – горячо, хотя и не в соответствии со строгой логикой:

– А по-моему, эти молодые супруги, вместо того чтобы на игрушечную машинку тратиться, лучше занялись бы любовью. Или сходили бы погулять на природу – в лес, в поле, в парк. Вот и было бы им бесплатное удовольствие… В конце концов, если есть любовь, разве нужен товар? Это только одинокие дамочки средних лет увлекаются шопингом, ну и еще такие, которых мужья не удовлетворяют…

Антон замолчал, сообразив, что слишком далеко зашел. А что, если Таня не замужем? Похоже, так оно и есть… И то, что ей намного больше двадцати, он с первого взгляда просек правильно… И тем не менее, как идиот, брякнул! Ничего себе сотрудничество получилось! Попрет она его сейчас из агентства, обязательно попрет…

Но Таня снова не рассердилась. Хотя у губ возникла горькая складка.

– Любовь, Антон, – это самая дорогостоящая вещь на свете. Дается бесплатно, а платить приходится всю жизнь.

Это она точно припечатала! Это было близко и понятно Плетневу. Он любил свою жену – и после ее гибели заплатил за любовь нервным срывом и мучительным пребыванием в психиатрической клинике. Он любит сына – и постоянно расплачивается беспокойством о том, жив ли Васька, здоров ли, все ли с ним в порядке… Все правильно. Как говорится, закон бытия.

А чем расплачивается Таня Ермилова? Креативный директор производила впечатление бодрой и веселой, как всегда на рабочем месте, но веки у нее припухшие, покрасневшие. Много плакала? Мало спала? В чем причина этих бессонных ночей и тайных слез? В чем причина этого горького замечания о любви, которое мог сделать только человек, не понаслышке знакомый с любовью и с ее последствиями…

– Таня, – спросил Антон, поражаясь собственному нахальству, – признавайтесь, только начистоту: кем был для вас Кирилл Легейдо?

И без удивления услышал:

– Кирилл? Он был самый лучший на свете Карлсон…

Глава третья Реклама и рекламисты

Съемка рекламного ролика для французской фирмы «До» должна была начаться с минуты на минуту, но отчего-то задерживалась. Оператор битый час возился с моушен-контролем, или, в обыденной речи, попросту моушеном – высоченной бандурой, напоминающей стартовую конструкцию для запуска ракеты, на макушке которой установлена кинокамера. Эта хитромудрая штуковина управляется с компьютера и запрограммирована на определенный цикл движения, что необходимо для особых возможностей съемки… Но вот как будто бы моушен наладили, а не снимают. Почему?

– У актрисульки острое воспаление звездности, – прошептал продюсер Шершнев на ухо арт-директору. – Говорит, у нее в туфле гвоздь вылез, ногу царапает. А какой такой гвоздь, спрашивается? С какой такой матери ее гвоздь беспокоит, когда она лицом играть должна, а не ногами? Туфель ее в кадре не планируется…

Этот Шершнев был вообще колоритной личностью. Никто не видел, чтобы он пил спиртное, но и полностью трезвым его никто не встречал. Нет, такого, чтоб на ногах не держаться, – ни-ни, а всегда, как это в народе называется, навеселе. Хотя слово «веселый» с Шершневым как-то не сопрягалось. Скорее, язвительный. Просторная пестрая рубашка с расстегнутым воротом, продырявленные джинсы, очки с круглыми дымчатыми стеклами, а в довершение облика – неизменная трехдневная небритость, которая вроде бы вышла из моды, но Шершневу безумно к лицу, вот он и не расстается с ней. Волосы до плеч, светлые, но не сказать чтобы выдающиеся по красоте. В целом похож на обрюзгшего, потолстевшего и небритого Джона Леннона, который вынырнул из омута концертов и наркотиков, чтобы завалиться на съемку рекламного ролика и втихую изводить арт-директора байками из своего немалого опыта… Имелся в виду опыт, которым располагал не Леннон, а Шершнев.

– А вот, еще до «Гаррисон Райт», довелось как-то раз снимать броненосца, – шептал Шершнев прямо в ухо, обдавая арт-директора сложным запахом алкоголя, летнего мужского пота и дорогого парфюма.

– «Броненосец “Потемкин”», что ли? – из вежливости уточнял арт-директор, как можно тактичнее отстраняясь: букет ароматов был невыносим. И так лето, жара эта чертова, тьфу, так еще приходится в свете софитов париться!

– Какого там, блин горелый, «Потемкина»! Натурального броненосца! Ну зверь такой латиноамериканский, весь в броне.

– А что рекламировали? – проявил интерес арт-директор. В насыщенной пылью и плотной духотой атмосфере студии ему был противен даже собственный запах. Нет, ну до чего же все-таки вонючее существо – человек! Хуже броненосца, наверное… Хотя толстяк арт-директор понятия не имел, чем пахнут броненосцы. Нюхать как-то не доводилось. Наверное, к счастью.

– Рекламировали-то? Внедорожник один, неважно… Ну, короче, слушай сюда. Требовалось, чтобы броненосец бежал прямо на камеру сквозь пустыню… Они вообще-то в пустынях не водятся, но это тоже неважно, пустыню у нас подрисовывают аниматоры… В общем, вся фишка в том, чтобы заставить его бежать на камеру. А он, гаденыш волосатый, свернулся, как улитка, – и ни в какую! Тот тип, который нам его притаранил, говорит: броненосцы дрессировке не поддаются. Так оператор у нас, представь, Киплинга к этому делу присобачил. Сказка у Киплинга, «Откуда взялись броненосцы», помнишь? Смутно? Вот и я не помнил. А оператор вспомнил. В сказке чего-то было типа того, что броненосца надо бросить в воду, чтобы он развернулся. Мы, значит, послушались оператора и стали нашего бронированного друга топить! Принесли на съемочную площадку корыто алюминиевое с водой, свалили туда броненосца… Он в воде развернулся – и деру! Через бортик перевалил, оператора поцарапал…

– Ну и что в итоге вышло с броненосцем?

– А, херня. Засняли его с двух ракурсов, мокрого, а движения анимацией подрисовали. В ролике шпарит он как миленький, рассекая песок, а потом в облаке песка за ним появляется крутой внедорожник…

Бородатого толстяка мало волновали привычки и облик броненосцев. Его притягивало личико рекламной звездульки, измененное гримом в сторону большей выразительности. Жемчужно-бледная кожа, опушенные веерами ресниц глаза, маленький до безволия подбородок, крупные губы… Эти губы в течение последнего получаса ни минуты не оставались в покое: актрисочка говорила, говорила и говорила. Распоряжалась. Дерзила. Жаловалась…

– Какого хрена ты заменил Жанну этой сопливкой? – доверительно поинтересовался Шершнев.

– Я бы не заменил! Но разве ты не слышал, что Жанна…

Теперь бородач зашептал что-то на ухо Шершневу, круглые очки которого самопроизвольно полезли на лоб.

– А-а, – с уважением и некоторым благоговейным ужасом протянул Шершнев, – тогда другое дело. Как ты думаешь, это нарочно, да?

– Случайно такие вещи не происходят.

– Нет, ну я в смысле, это было направлено против «Гаррисон Райт»?

– Если даже и было направлено, то чего они добились? Одну актрису заменили другой, только и всего.

– Но ты смотри, не вышло бы шухера. Французы ведь Жанну утверждали? Смотри, клиенты таких подмен ох до чего не любят. Клиент – создание нервное и своенравное, как кисейная барышня в климаксе.

– А у нас гарантийное письмо. Мы оговариваем возможность замены.

– Ну смотри.

– А чего мне смотреть? Пусть бдят вышестоящие…

Молодая, но уже приобретающая известность как звезда сериалов актриса то ли нервничала перед съемками, то ли действительно старалась продемонстрировать собственную важность. Сначала просила стакан лимонада, уверяя, что у нее пересохло в горле и голос совсем пропал, хотя в кадре ей не придется произносить ни звука. Потом была эта история с туфлями… Теперь ее пугала нависающая над ней громада моушена.

– А эта шту-ука безопа-асна? – протянула актриса инфантильным голоском.

– Ну чтоб совсем безопасна – так не бывает. Рухнуть и приплюснуть может за милую душу, – с подчеркнутым спокойствием отозвался Шершнев. – Но вы – Марина?.. – Мариночка, не волнуйтесь, на этот случай, по технике безопасности, рядом с моушеном обязан дежурить наш человек. Вот видите, тот, который стоит возле красной кнопки? В случае опасности он подставит свое могучее плечо, и с вашей очаровательной головы даже волос не упадет.

Звездулька Марина захлопала своими выразительными ресницами, которые наверняка очень трогательно смотрелись в сериалах. Голова у нее и впрямь была очаровательная, но, по мнению арт-директора, скорее красивая, чем умная. Ему показалось, Марина вряд ли поняла, что Шершнев шутит… Но с какой стати арт-директору вмешиваться? Пусть Шершнев сам разбирается со своими шуточками. Арт-директору тоже захотелось пошутить. Поделиться, в свою очередь, случаем из жизни.

– Помню, как в начале девяностых прихожу это я на «Центрнаучфильм», – совершенно в шершневском духе продолжил он. – Спрашиваю: «Можете снять для нас рекламный ролик?» Они отвечают: «Можем. Сколько частей?»

Шершнев, которому не надо было объяснять, что одна часть составляет десять минут, сдержанно посмеялся.

Место продюсера возле актрисы занял режиссер, который отнесся к Марине, как скульптор к глиняной статуе. Безжалостно гнул ее, выкручивал ей шею, разворачивал в нужном ракурсе лицо. Лицо от этих манипуляций приобрело страдальческое выражение, что прибавило ему благородства.

– А теперь улыбочку! – садоэротически скомандовал режиссер.

Марина искривила губы в улыбке.

– Не то, не то! Мягче! Выражай наслаждение! Ты наслаждаешься!

Марина с искривленной, как у повешенного, шеей пыталась выразить наслаждение.

– Уже ближе! Уже почти то! – не унимался режиссер. – Молодец, Мариночка! Поняла?

Марина собралась кивнуть, но кивать было нельзя, и в знак согласия она всего лишь полуприкрыла глаза. Режиссер отступил на пару шагов и критически оценил свое произведение. Должно быть, Леонардо так смотрел на «Джоконду», решая: не надо ли побольше открыть ей рот, показав в улыбке зубы?

– То, что надо, – вынес вердикт режиссер. – Марина, ты все поняла? Теперь то же самое, но в динамике. Сначала у тебя угнетенное выражение лица. Будничное, расслабленное. Уголки губ опущены – тебе чего-то не хватает. Представь, что у тебя давно не было мужика, что ты хочешь есть…

– А я в самом деле голодная…

– После съемок пожрешь! – прикрикнул режиссер. – Ну и артисты пошли, только и мыслей что о желудке! То ли дело – Качалов, Ермолова, Юрий Никулин… Ну ладно. Твои желания подавлены – отсюда трагизм. Ты наклоняешь голову, в этот момент к тебе подлетает анимашка… И ты преображаешься! Твое лицо расцветает! О голове не забывай: делай так, как я показывал. Ну, поехали!

С этим гагаринским восклицанием режиссер отступил в тень, присоединившись к арт-директору и продюсеру. Актриса напустила на себя сдержанный трагизм, выразив тем самым первую степень готовности. Оператор удалился к дальней стене комнаты, к компьютеру, с которого управлял движениями моушена… И в ту же минуту нормальную рабочую атмосферу съемочной площадки разорвал пополам отчаянный крик.

– Ну что-о-о такое? – раненым изюбрем взревел режиссер. – Марина, почему не работаем? Ну-ка, живо, мордочку повыразительней!

– Он отошел! – взвизгнула Марина.

– Что, кто, куда отошел?

– Человек! Который должен держать вашу падающую башню!

Режиссер посмотрел на актрису, как на маленькую девочку, которой нужно каким-то образом растолковать, что в темной комнате не водятся буки и бяки.

– Марина, моушен не падает. Это его нормальное положение.

– Нет, не нормальное! Я же вижу, что он сейчас упадет.

– Марина, за все время моей работы в рекламном бизнесе не было случая, чтобы моушен упал.

– Но ваш продюсер сказал только что…

– Гос-споди, – простонал режиссер, – прикончите меня кто-нибудь! Шершнев, объясни этой дуре, что это всё твои приколы.

Попытка объяснения затянулась. В глазах Марины было явственно написано, что она ни на грош не верит Шершневу и считает, что он по нечаянности выдал служебную тайну, а теперь пытается запудрить потенциальной жертве мозги. Съемочное время между тем шло, денежки капали… Все завершилось тем, что Шершнев и арт-директор, точно стражи у средневековых ворот, вытянулись по обе стороны моушена. Арт-директор то и дело задирал голову, пугливо озирая конструкцию, напоминающую гибрид Пизанской и Эйфелевой башни… Он мог понять Марину. Поверить в устойчивость моушена было нелегко.

Двойное сопровождение опасного механизма, видимо, успокоило актрисульку, потому что дальше съемочный процесс покатился без осложнений. Звезда сериалов, идущих по дециметровым каналам, усердно хлопотала лицом, изображая то усталость с оттенком трагизма, то необозримое, как море, наслаждение. Арт-директора наблюдение за этими потугами артистизма забавляло, но не более того. Основные мысли его текли параллельно съемкам и не имели никакого отношения к художественным достоинствам рекламного ролика.

На самом деле Шершнев зрел в корень, и замена актрисы могла обернуться серьезными неприятностями. Откровенно говоря, агентство «Гаррисон Райт» вытащило эту Марину, словно шулер – запасную карту из рукава. Французы, представители фирмы «До», с самого начала запали именно на Жанну Борисову, и не из-за ее французского имени, а по причине максимального соответствия ее лица образу их продукции. Так они, по крайней мере, заявили во время предоставления им креатива. На фотографии Марины едва взглянули, чтобы снова вернуться к Жанне… Да, замена неравноценная. Но кто же знал? Форс-мажорные обстоятельства, ничего не поделать…

«Все кончится хорошо», – сказал себе арт-директор, пытаясь заглушить внутри голос, утверждающий, что все может кончиться отнюдь не хорошо.

– Лучший на свете Карлсон… – задумчиво, почти мечтательно повторила Таня, и Антон замер, не стал задавать никаких вопросов, чтобы не разрушить это ее трепетное состояние, в котором она могла наговорить что угодно, в том числе и важное для раскрытия убийства. – Знаете, в чем суть Карлсона? За что его так любят? За то, что в нем есть все детские черты – в концентрированном виде. Вот вроде бы и сластена, и жадина, и хвастун, но при этом так наивен и простодушен, что все это ему прощается… Вот и Кирилл был сущим ребенком.

– Хвастуном, сластеной и жадиной? – изобразил непонимание Антон, и Таня, раскусив игру, охотно рассмеялась, хотя глаза у нее остались невеселыми.